Будто прокляли

      Крепкие руки скользят по бёдрам и животу, словно это тонкий девичий стан, а не закалённая в боях твёрдая, совсем не женственная фигура. Руки точно знают, где нужно задержаться, куда надавить, чтобы ей стало хорошо до звёздочек под веками. Они то спускаются вниз, кружа рядом с самым сокровенным, то поднимаются совсем высоко, жадно захватывая ладонями полушария груди. А перед её глазами — его, голубые, невозможно яркие, и его голос с желанием произносит её имя…       Марья просыпается. В горнице жарко, душно даже. Софья сопит рядом умиротворённо, а в душе Марьи разрастается настоящая буря. Сердце колотится как после хорошего боя, на лбу испарина, а между ног постыдно мокро.       Она зло откидывает покрывало и тихо слезает с печи, чтобы не потревожить сестру. Залпом выпивает целую кружку воды, но это никак не тушит пожар, что разгорелся в ней из-за очередного срамного сна.       Марья до боли сжимает кулаки и крепко зажмуривается. Она чувствует в этих снах свою слабость, хотя ненавидит быть такой, а днём снова робеет, глядя на Финиста издалека, когда, казалось бы, уже поборола свою неуверенность. Ан нет — боится слово вымолвить, постоянно вспоминая, что делал с её губами Финист из снов…       На печке спокойно спит Софья, Марья грустно смотрит на неё и завидует. Завидует, что у той есть взаимная любовь и безмятежные сны. В последний раз Марья спала спокойно до заморока, который на Белогорье Цвырь напустил. До того, как показал лживую жизнь, которую она бы никогда не смогла с Финистом прожить. Заморок кончился, но сны остались. Будто проклял её кто.       Марья натягивает на босые ступни сапоги, хватает меч и прямо в сорочке выходит на тёмную улицу. Летняя ночь приятно холодит разгорячённую кожу и приводит в порядок буйные мысли. Она слышит, как стражники патрулируют сонный город, и незаметно пробирается к воротам. Марья не боится чудищ и диких зверей. Она спокойно доходит до озера, в котором все белогорские девицы в ночь на Ивана Купалу гадают на суженых, снимает сапожки и окунает ноги в прохладную воду. Марья никогда не гадала. Не звали её, да и зачем гадать, если и так свою судьбу наперёд знаешь.       Тихий плеск воды постепенно её успокаивает, почти убаюкивает, и Марья даже думает раздеться донага и искупаться, устать хорошенько и доспать остаток ночи без проклятых сновидений. Она тянет руку к краю сорочки, но быстро одёргивает, хватает меч и резко поднимается. Под холодной сталью бьётся чужая жилка, а взгляд голубых глаз даже под лунным светом оказывается невозможно ярким.       — Финист, ты… — выдыхает Марья, гадая, не очередной ли это сон.       — Поздновато ты, Марья, заметила меня. А ежели я враг какой? — потешается Финист беззлобно, и от этого ещё хуже. От улыбки, которая для всех у него одинаковая. Злость одолевает Марью: на него, себя, опять на Софью и на всех людей, у которых любовь взаимная.       Она убирает меч и со всей силы вгоняет его в землю.       — Будь ты враг, Финист, уже кровью своей тут всё бы залил, — выплёвывает она и отворачивается. Взбаламученная вода плещется у ног, напоминая, что не сон это, и не виноват Финист, что в мыслях и снах он её гость постоянный.       — Что стряслось с тобой, Марья? — неожиданно проницательно спрашивает Финист. Даже жаль — Марья эгоистично надеялась, что они как во время похода на Северина языками сцепятся, и она хоть отвлечётся от любви своей дурацкой.       Приходится снова обернуться, хотя в глаза Финисту Марья больше не смотрит. Она смотрит на его простую рубаху и штаны, в которые он, видно, тоже после беспокойного сна влез. Как будто они его тоже мучили. Вряд ли из-за неё…       — Ничего, прости. Не со зла я. Врасплох ты меня и правда застал, — улыбается она одними губами и неожиданно уверенно встречает чужой взгляд.       В последний раз такое было после встречи с Соловьём, когда они друг другу душу открыли. Как бы Марья хотела вернуть ту непринуждённость общения, пусть даже только дружеского. Хотя кого она пытается обмануть: не выдержит её сердце дружбы с Финистом. А ежели он невесту себе найдёт? Такую мысль Марья отчаянно гонит прочь.       Марья понимает, что хуже, больнее слов, чем за Финиста уже Цвырь ей сказал, настоящий Финист никогда не произнесёт. Испортить отношения ещё больше, чем они оба уже их портили, — невозможно. А она так устала от этих снов…       Храбрости снять сорочку не хватает. О последствиях — любых — она не думает, просто длинными и уверенными шагами входит в воду.       — Марья, что ты… — слышит она позади себя рваный вздох. Мокрая сорочка липнет к телу, и Марья представляет, что это чужие руки обвивают её.       Снова в ней разгорается огонь, пока она чувствует на себе пристальный взгляд Финиста. Марья отходит ещё на несколько шагов и ныряет, давая себе несколько мгновений, чтобы охладить голову и передумать. Но Марья знает себя слишком хорошо — она не способна передумать, она будет двигаться только вперёд.       — Что, не поплывёшь спасать, богатырь? — усмехается она, выныривая и лукаво глядя на застывшего, словно столб соляной, Финиста. И откуда столько безумства в её голове? Неужто сны срамные её так развратили: никогда раньше такого кокетства в её голосе не было. Финисту сейчас бы развернуться и убежать от неё куда подальше да вовек не смотреть в её сторону.       — В последний раз, когда я девицу спас, меня чуть не убили, — ворчливо напоминает он и, боги милостивые, одним движением снимает рубаху и остаётся только в штанах.       — Не переживай, некому тебя тут обворожить, — продолжает улыбаться Марья, надеясь, что горечи в её голосе совсем не слышно.       Финист тем временем быстро снимает сапоги и как будто сразу, всего в пару гребков, оказывается рядом.       — А как же ты, Марья, — тихо спрашивает он. — Заворожишь, утянешь за собой…       Его лицо невозможно близко. Марью ведёт, так и тянет положить руки на могучие плечи.       — Только если сам того захочешь, — шепчет она в чужие губы и в следующее мгновение прижимается к ним в поцелуе.       Финист не отталкивает, не отворачивается, он ловит её поцелуй с жадностью, как будто и правда ночи не спал, думал о ней, и ноги сами принесли его в её объятия.       Марья мокрыми пальцами зарывается в густые волосы, льнёт к нему всем телом, и ощущения эти во сто крат приятнее, чем в глупых снах. Сильные руки наяву обвивают талию, скользят ниже и крепко сжимают бёдра. Марья стоит на илистом дне на самых кончиках пальцев, того и гляди соскользнёт и правда утянет Финиста за собой.       Она боится разорвать поцелуй, ведь вместе с ним может всё и закончится. Не важно, что дыхания не хватает, а стоять в прохладной воде ночью совсем не тепло. Главное — это горячие руки, что скользят под сорочку, ловко задирают её, чтобы не осталось больше преград. Только кожа к коже.       С губ Марьи срывается тихий-тихий стон, но кажется, что он эхом разносится по молчаливому озеру. Не разрывая поцелуя, Финист легко поднимает её и побуждает обхватить ногами обнажённый торс. Марья самым сокровенным прижимается к нему и чувствует, что Финист возбуждён так же, как и она. Голова идёт кругом, она бесстыдно потирается о него и ловит губами его рваные вздохи.       — Марья, — стонет Финист, всё же оторвавшись от её губ. Теперь его зрачки не голубые, а почти что чёрные. Такого взгляда у него Марья ещё не видела. Бесконечное желание. И только лишь для неё. — Мы и правда так утонем, — говорит он ей в шею, заставляя выгнуться в объятиях. Она почти даже не понимает, о чём он толкует.       — Так придумай что-нибудь, богатырь, — Марья почти не узнаёт себя в этих словах. Но нет времени ужаснуться и пожалеть — Финист перехватывает её покрепче и ловко выносит из воды.       Марья льнёт к нему довольно — ни один простой мужчина и далеко не каждый богатырь способен вот так легко нести её. Финист усаживается на берег, не размыкая объятий, ни на мгновение от неё не оторвавшись.       Без воды ощущения ещё лучше, сильнее становятся. Разгорячённые тела почти ничего не разделяет, и с этим “почти” они расправляются очень быстро. Мокрая сорочка прилипает, застревает в груди. Да и волосы не дают от надоевшей тряпки сразу избавиться — они оба, как дети малые, хихикают, когда приходится из неё выпутывать потяжелевшую мокрую косу.       Но всё приходит к одному: теперь Марья полностью нагая, и всё её тело видно Финисту в слабых лучах лунного света. Но Марья даже не успевает устыдиться, Финист словно бы знает её мысли наперёд:       — Ты так прекрасна, — затаив дыхание, произносит он, и не верить ему просто невозможно. Она растворяется в его любящем взгляде, надёжных руках и беспрестанно терзающих её губы губах.       Марья ведёт ладонями по крепкому телу, записывает себе в память каждую выпуклую родинку, каждый шрам на нём. Ей нравится, как Финист задерживает дыхание, когда она ногтями проводит по напряжённому животу и останавливается, едва не дойдя до пояса штанов. Дальше заходить стыдно, хоть до этого казалось, что вместе с сорочкой она весь свой стыд потеряла.       Но Финист снова без слов её понимает, приподнимается вместе с ней, стаскивает штаны, насколько это возможно, и теперь упирается в неё твёрдым и горячим. Не торопясь, он раскачивает Марью на себе, покрывает поцелуями шею и шепчет всякое, от чего щёки её заливает алой краской, руками скользит по всему телу и доводит её до умопомрачения. Марья до боли прикусывает нижнюю губу. Под кожей у неё пожар и взрываются звёзды. Терпеть больше нет мочи.       Она толкает Финиста на траву. А он, словно завороженный, так и скользит ладонями по животу, оглаживает бёдра и колени. Но не это ей нужно.       — Финист, пожалуйста, — всхлипывает Марья, всё же не в силах произнести своё желание вслух.       Он поднимает на неё тяжёлый взгляд и снова всё понимает без слов. Финист просовывает ладонь меж их телами и приставляет к ней твёрдый член, но не входит сразу. Марья опускается на него осторожно, она знает, что в первый раз это неприятно, но она уже настолько мокрая, что Финист легко скользит внутрь.       Марья охает. Ей совсем не больно, только странно. Она задерживается на мгновение и чувствует, как член в ней пульсирует. Финист ещё сильнее стискивает её в объятиях, и Марье кажется, что завтра на месте его пальцев останутся синяки. Это очень приятная мысль.       Она начинает двигаться, постепенно набирая скорость. Финист под ней растрёпанный, настоящий. Он хватается за неё, словно за соломинку, которая только и может его жизнь спасти. Подаётся вперёд, обхватывает губами ареолы сосков и притягивает всё ближе, будто вплавиться в неё хочет. Борода колется, но это только обостряет Марьины ощущения, напоминает о том, что всё происходит на самом деле, и никакой это не сон и не морок.       Внутри неё Финист каждый раз задевает что-то ноюще приятное, и от этого Марья не может сдержать тихих стонов, она тоже обнимает его изо всех сил и даже не думает, что может причинить ему вред. Потому что он самый сильный. Для неё сильный.       Так они и замирают в конце концов, в объятиях друг друга, разделив самый сладкий и тягучий поцелуй.       — Как хорошо с тобой… по-настоящему, — едва слышно произносит Финист. А может, ей только кажется.

* * *

      Первые лучи солнца уж давно показались, и пробраться в родную горницу не так легко. Особенно в Финистовой рубахе, которая едва прикрывает ей бёдра. Но Марья, счастливая как никогда, тихо заходит домой и залезает на печку. Софья, как обычно, разлеглась уже на всю ширину матраса — ох не завидует Марья Денису, — и приходится её легонько подвинуть.       Губы саднит от поцелуев, тело приятно ноет. Засыпает Марья быстро, и больше Финист ей никогда не снится, ведь теперь он есть у неё настоящий.