Морской рацион

      Во дворце божества морей, что расположился на самом дне океана, казалось, можно было провести вечность, не зная ни проблем, ни забот. Казалось бы, живи да наслаждайся всеми благами, что могло предоставить божественное царство. Внутри взгляд ласкало роскошное убранство, за пределами дворца расположились самых разных форм и расцветок изогнутые кораллы, которые было интересно рассматривать, меж ними сновали разноцветные рыбки и другие морские обитатели, а услужливые нимфы были готовы исполнить любой каприз… не то, чтобы у Одиссея их много, достаточно было папируса да чернил, чтобы слать сыну письма. Большего он не просил, несмотря на многочисленные прямые намёки Посейдона.       И сам морской бог, разумеется. Одиссей не ожидал, что под «войди уже в проклятую воду, смертный, иначе я потоплю всю Итаку» имелось в виду, что он не будет медленно умирать в хватке волн, а лишь окажется запертым во дворце. И не в темнице, а в личных покоях Посейдона. Как и не ожидал, что божество испытывает к нему настолько возвышенные чувства, чтобы терпеливо успокаивать его страх, постепенно подбираясь ближе и ближе… пока Одиссей не привык спокойно просыпаться в чужих руках, не дёргаясь от взгляда моря, а наслаждаясь им.       Поначалу Одиссей действительно наслаждался жизнью возлюбленного бога, разумеется, упуская из памяти те тяжёлые первые месяцы, которые им обоим пришлось пережить. Один боялся сделать что-то не так, ещё больше усугубив ситуацию, второй… просто боялся до остановки сердца. Посейдон, к своему стыду, с трудом понимал, как действовать с человеческим сознанием, тем более настолько травмированным, как у Одиссея, что едва мог дышать в его присутствии. Всё, что делал Посейдон — сохранял полное спокойствие, когда смертный пытался вывести его на агрессию своими колкими и язвительными замечаниями. А то, что на поверхности море штормило… ну не мог же он навредить ощетинившемуся зверьку, что в ужасе пытался защищаться от всего мира, скалясь и кусаясь, а гнев нужно было куда-то сливать. К счастью Афина, что прошла тот же путь, всегда находила время, чтобы проконсультировать дядю и дать совет. Лишь благодаря этому и упорству самого божества, они смогли пройти долгий тернистый путь к вполне нормальным отношениям.       И всё же…       Взгляд Одиссея кисло скользнул по заставленному яствами столу. Рыба всех видов прожарки, во всех формах приготовления, моллюски, водоросли, иные морские твари, амброзия, разлитая по драгоценным кубкам… Всё это, без сомнений, было невероятно вкусно, тем, что смертные никогда не смогли вкусить, не попав во дворец Посейдона. Но даже самое изысканное блюдо постепенно теряет своё великолепие, если вкушать её изо дня в день. Нимфы, справедливости ради, всегда готовили по-новому, однако Одиссею приелись именно морские дары. Уже несколько дней он с тоской вспоминал не только говядину или свинину, но даже банальный хлеб. Пусть даже чёрствый, который ему пришлось жевать на давно потопленном корабле — об этих временах Одиссей старается не вспоминать, велик риск вновь уйти в депрессию — даже он выглядит намного соблазнительнее очередного идеального рыбного куска на его тарелке.       Он тычет вилкой в рыбу, но, несмотря на уже ощутимое чувство голода, нет ни малейшего желания есть яства перед ним. Нимфы и Посейдон, конечно, не виноваты… Одиссей и сам не думал, что его главной проблемой станет даже не заточение. Морской бог ещё не полноценно доверял своему избраннику, чтобы позволять свободно гулять по миру… или же не доверял своим родственникам, не все из которых относились к Одиссею настолько благожелательно. К заточению он привык, к тому же единственное, что было наотрез запрещено, это покидать территорию морского дворца, а с его размерами понадобилось много времени, чтобы облазить всё. Но вот еда… Одиссей в конце концов отложил вилку, и покинул обеденный зал, на ходу успокаивая обеспокоенных нимф.       План зрел давно. Нужно было подгадать идеальный момент для кратковременного побега. Всего-навсего сбежать на сушу, поймать любую наземную тварь, приготовить её в наскоро разведённом костре, насладиться, и вернуться обратно в море. Посейдон, которого призвали на Олимп, даже вернуться не успеет, а Одиссей уже будет во дворце. Нимфы побоятся доложить об этом богу, да и он же вернётся, так какой смысл говорить об этой маленькой шалости, верно?       Бежать, когда Посейдон был во дворце, пускай и даже занятый работой, было делом абсолютно бесполезным, и даже опасным. Море могло быть сумасшедшим и штормовым — в таком настроении бог мог неожиданно влететь в их покои, схватить своего возлюбленного, и не отпускать, пока Одиссей не терял всякую связь с реальностью, способный лишь медленно приходить в себя, лёжа на чужой груди. А порой море было совсем тихим и спокойным. Одиссей мог быть полностью поглощён планами атаки или защиты, которые после будут отправлены его царствующему сыну, случайно поднять голову, и с трудом сдержать испуганный вскрик, заметив рядом с собой неизвестно когда появившегося Посейдона. Бог мог внимательно изучать написанное на свитках, но чаще всего он молча наблюдал за своим смертным.       Опустим то, что Одиссей уже давно перестал быть смертным по воле того же Посейдона. Бог всё равно звал его именно так. Да и другие олимпийцы тоже.       Одним словом, Посейдон мог явиться неожиданно, а значит требовалось дождаться момента, когда того не будет в море, а именно его отправки на Олимп. Для своего побега Одиссей терпеливо выжидал время, и во все предыдущие отлучки своего давно уже официального партнёра он спокойно ждал, нервируя напряжённых нимф, наверняка предупреждённых о возможных проблемах, и ломая ожидания олимпийцев. О, те точно делали ставки на его хорошее поведение, и теперь не могли понять, что творится с бывшим королём Итаки. Разве что Гермес наверняка ехидно посмеивался, разгадав его мысли, но тот ничего не скажет. Посейдон всегда возвращался крайне быстро, первым же делом проверяя его — Одиссей на подобное лишь беспомощно улыбался, мол, смотри, как хорошо себя веду, а ты всё не доверяешь — но постепенно его и так редкие отлучки начали растягиваться на дни. Привык и успокоился. Как и рассчитывал Одиссей.       Да, всё было идеально. Одиссей добрался до суши и, как же ему повезло, ха-ха… это был уже знакомый остров с мирно пасущимися овцами. Циклопы были вынуждены молча наблюдать, как одну из них голыми руками подхватил избранник их отца, а после, зыркнув на них, исчез в ближайшей пещере. С одной стороны, вроде и наказать стоило за подобную несусветную наглость, а с другой… как бы их самих после отец не наказал. Посейдон славился безжалостностью, которая пропадала лишь рядом с этим бывшим смертным, и вряд ли в этой ситуации морской бог окажется на их стороне, точно не в этот раз. Учитывая, сколько сил у Посейдона ушло на то, чтобы заполучить этого человека... Циклопы переглянулись и молча договорились не обращать внимания.       И не говорить бедняге Полифему… тот и так тяжело переживает новые отношения отца.       Одиссей едва не со слезами вгрызся в запечённую баранью ногу. Без соли и специй, но этот позабытый вкус оказался лучше, чем все морские яства. О, наверняка вернувшись, он вновь сможет наслаждаться ими до следующего приступа тоски по суше, однако сейчас для Одиссея это мясо было лучше любой амброзии. Мужчина не знал, насколько счастливо выглядит со стороны, но все краски пропали с лица, стоило открыть глаза. И встретиться взглядом с Посейдоном.       Бог выглядел… словно не понимал, злиться ли ему за побег, или же позволить себе насладиться незамысловатым счастьем любимого. Смущённый и не понимающий ситуации. Даже море за пределами пещеры не бушевало, что было хорошим знаком. Одиссей проглотил кусок, и несчастно пожаловался: — Я скоро сам рыбой стану с таким рационом. Хоть запри меня на всю оставшуюся вечность, но дай доесть. — Ты мог просто сказать, — наконец нашёл, что сказать Посейдон.       Если подумать, то Одиссей никогда ничего не просил. Вслух, по крайней мере. Даже бумагу с чернилами самому пришлось догадаться дать ему, после многочисленных взглядов его смертного на них в рабочем кабинете. Морской бог усилием воли вернул спокойствие, вспоминая слова Афины. Племянница вновь оказалась права, напоминая, что резкая смена жизни может негативно сказаться на его смертном, но Посейдон не ожидал, что главной проблемой окажется еда. А ведь, помнится, та что-то говорила и об этом… — Нимфы будут готовить для тебя человеческую еду, так тебя устроит? — Одиссей закивал, не веря в собственное счастье. — В таком случае… — Будешь?       Поначалу Посейдон хотел наотрез отказаться, испытывая тошноту лишь от одного вида сего блюда. Однако Афродита говорила, что самым необходимым в отношениях было искать точки соприкосновения, общие интересы… вряд ли совместное поедание овцы можно назвать общим интересом, но если это порадует Одиссея, то можно пережить и это. В конце концов сама Афродита терпит и принимает Ареса… любым.       Бог выбрал самый маленький кусок и сделал первый укус. Сухое и пережаренное. Словно уголь жевал. Ушные плавники дёрнулись, когда усилием воли Посейдон проглотил это нечто. Зато Одиссей выглядел счастливым, как никогда, что примирило морского бога с тяжёлой реальностью. Всего-навсего кусок баранины отвратительной прожарки. Посейдон выносил и большее… — Теперь мы вернёмся во дворец? Циклопы уже не могут придумывать отговорки для Полифема. — Может пойти поздороваться? Думаю, он соскучился по мне. — Только если ты добьёшь его наконец. Надоел ныть. — Домой, так домой.       Одиссей понял, что идёт один, и оглянулся. Выражение яркого изумления и одновременно радости на лице Посейдона он видел впервые с тех времён, когда добровольно согласился остаться с ним, как пара… Ох. Он неосознанно назвал дворец домом, чем заставил море разбушеваться. Одиссей уже слышал шум волн. Похоже, по возвращению его ждало не наказание за побег, а награда… — Я победил! — победно воскликнул Гермес, и олимпийцы, раздражённо ругаясь, послушно передали ему свои ставки.       Ничего, потом разделит всё с Одиссеем, пускай порадуется правнук. Ну, разумеется, когда море успокоится…