сны вышьют саван из смятых простыней и захоронят тебя под кроватью

N

сонные веретёна

Твоё – полотно, моя – рука, что шьёт время

Его – сила, что лежит между ними

Наш – огонь, всё тепло, что мы можем найти

Он перо, летящее по ветру

— Led Zeppelin, “All my love”

Очередная жизнь Феликса началась призрачным сновидением, тут же рассеявшимся по забытым нейронным путям. Он чувствовал, как ступни прорастали корнями, как тревожный стук сердца выравнивался до ритма при апноэ, прежде чем он подавился бы глубоким вдохом. Чан обнимал его пуховым одеялом и лучистой улыбкой, трепал пушистый хохолок на макушке и закидывал на плечи, будто тот нисколько не весил. Феликс был дома. Дворняги сворой диких подростков разрезали морскую пену. Лазурные волны восторженно бурлили, вскипали, врывались в глаза и рот солёным песком. И длинные тёмные локоны сверкали в танце, долговязая фигура плескалась и дразнилась, а глаза-лунницы прожигали нутро остывшей звездой. Феликс мало что помнит, хотя и был из тех детей, что хотели бы записать каждый момент искрящейся жизни, запечатлеть, остановить. Будь кассеты и катушки фотоплёнки дешевле, он запомнил бы много больше. Помимо смутных чувств и мелодий, он смог бы вспомнить лица, взгляды, полные любви и противоречий. Возможно, он вырубил память до полой пустоты, чтобы меньше чувствовать? А может быть всё намного проще и память поглотилась без остатка временем, которое утекало сквозь пальцы. Феликс боится знать наверняка. Кадры памяти лепятся друг на друга многократной экспозицией, моменты размагничиваются и перезаписываются вновь. Всё, что у него осталось — пёстрая тетрадка с редкими наклейками Сейлор Мун, в которую блестящими ручками с ароматом фруктов он, бывало, записывал свои сладко-ватные сны. Всё это снова и снова переливается калейдоскопом битых стекляшек в его черепе. Если бы можно было проделать трепанацию его черепа и вскрыть гиппокамп, он уверен, из него бы посыпались крошечные ракушки и песок, иллюзорной пеной выплыли бы искрящиеся луны-спутники и звезды. Эта жизнь прервалась рваным пробуждением. — Ребят, гляньте! Бомгю уставился на тлеющую витрину, затерянную в глухом закоулке. Его красный от морозного ветра и алкоголя нос так и норовит вляпаться в неприятности. Все это чувствуют. — Комиссионка, — равнодушно ворчит Субин в ответ и хватает его за шкирку, действуя на опережение. В его обязанностях ежедневно: избежание конфликтов и драк. Пусть даже ценой фингала под глазом у одного из их компашки. — Это лавка грампластинок, — исправляет Феликс. За пазухой у него осыпались прогоревшие угольки, из пепелища высвободилась парочка крошечных искр. Заброшенный аквариум тускло светился неоновыми вывесками. Его населяли лишь запылившиеся артефакты и цветные леденцы. По ту сторону стекла летающими тарелками застыли виниловые пластинки, кружили вокруг своей оси бесструнные укулеле. — Они ещё существуют? — Ты балда! — Ёнджун, главный по подтруниванию Бомгю, не церемонясь тряхнул его головёшку, вздымая густое облако муки с выпускной церемонии. — Думаешь, любители коллекционировать всякое барахло уже перевелись? Звон металлических музыкальных пластин гулко прогремел над головой Феликса. Он и не раздумывая нырнул в неожиданно найденный тайник. Будто раскрыл чужой секретик, давно захороненный под осколком стекла. — Видимо, нет, — заключает за всех Тэхён. По интонации и не скажешь, заинтересован он в происходящем или до раздражения утомлён. Субин же обречённо вздыхает, спуская младшего из цепкой хватки. Дверь раскрывается нараспашку, вгоняя парней потоком мартовского холодка. Толпа вдруг ворвавшихся мальчишек в выпускной форме со снежными кляксами муки, да ещё и навеселе, — одно из тех явлений, что заставляет кровь обывателей стыть в жилах, а продавцов принимать форму вездесущих полтергейстов. Благо их желудки кипятятся густым чаджанмёном из круглосуточной палатки, иначе перепалки на пустом месте было бы не избежать. Пазухи щекочет сладковатый запах старья и пропитанной лаком древесины. Феликса стремительной волной прибивает к стеллажам с подержанным винилом. И всё же не так быстро, как консультанта, который предупреждающе визжит: «Осторожно! Это раритетные пластинки!» — и исчезает так же скоро, оставив своё бдительное присутствие. Смешно. В средней школе, когда-то в другой жизни, он копался в наваленных без разбора кипах пластинок местных барахолок. Тогда те считались устаревшим мусором в среде кассет и SD-дисков. В ответ воспоминаниям Феликс тоскливо усмехается, а они в свою очередь жадно вгрызаются в знакомые обложки и вызывают призраков. Тонкие длинные пальцы мерцают сколотым черным лаком, оплетают цепкой паутиной ворох приглянувшегося хлама. «Ликс! Глянь, что нашёл для тебя». Память Феликса скачет и выскакивает. Кончики пальцев обжигает забытыми снами, точно цветением крапивы, да так едко, что он не смог бы решиться подойти ближе. Где-то сипло шелестят маракасы под импровизированную чепуху Тэхёна. Парни треплют ударную установку и расстроенную электрогитару. — Ёнбок, ты сегодня какой-то тихий, — отмечает Субин, отставляя барабанные палочки. — Разве это в новинку? Он всегда будто где-то, но точно не с нами, — язвит Бомгю и продолжает тянуть струны, нарочно выкручивая колки кассира до жалостливого скрипа. Ёнджун ехидно скалится и, неосознанно подключается к игре. — Выдёргивай у него гитару, Ёнбок. Руки мелкого только под хер и заточены. Скоро доведёт не только нас самих, но и нашего неустанного надзирателя, — высказался он, выкидывая услужливый поклон в сторону воплощения металлической нити, что вот-вот обещала лопнуть. Он неприкрыто наслаждается недовольством обиженного Бомгю, который тут же взлетает, иронично чешет кулаки и угрожающе наваливается. Проверенная стратегия отвлекающего манёвра. Неизменно срабатывает, когда карманных денег не хватает на обеды. В мгновение ока разбитый временем инструмент приютился в снежных рукавах заиндевелой куртки Феликса. Они были во многом схожи: оба истлевающие и промерзающие. Играть на ржавых струнах Феликсу не впервой. Даже наоборот, на таких — лопнувших, перетянутых, лохматых — он только и играл. — Это винтаж прямиком из восьмидесятых, — скулит работник, наблюдая за стаивающими снежинками на древесном корпусе и невзначай считая количество оплеух, которые успел влепить Ёнджун младшему. Абсурдно. Сколько бы стоков не успел обойти Феликс, единственные по-настоящему винтажные инструменты, которые удалось ему держать в руках, хранились в отцовской коллекции Чана. Феликс мало что помнит, но увлечённый многочасовой монолог главы семейства Бан он всецело впитал в прорешину безотцовщины: «Стандартный Лес Пол Гибсона семидесятых годов. Корпус из красного дерева с мягким басовитым звучанием и большим сустейном, а накладка из цельного палисандра. Это самая прочная древесина, которая даёт особый маслянистый тон», — рассказывал отец Чана. Смысл большей части сказанного ускользал от Феликса, но он заворожённо наблюдал за сверкающими глазами и игрой касаний по грифу. Этого было достаточно. «Эта красотка обрела культовую популярность только с зарождением хард-рока в конце шестидесятых. Джимми Пэйдж, Мик Тейлор, Питер Грин… — Бан старший вдруг опомнился, взглянув на юнца, растерявшегося от ряда незнакомых имён. — Черт, я вдруг осознал свою древность. Я обязательно откопаю пластинку с легендарным альбомом Флитвуд Мак и не оставлю тебя в покое, пока мы не прослушаем её с первой до последней секунды, сынок». Отец Чана лохмато трепал подшёрсток Феликса и хлопал по плечу, вбивая в свою крепкую фигуру. Феликс тогда почти разревелся. А потом всё-таки всхлипывал всю ночь и вытирал сопли в рукав своей звёздной пижамы, пока лунный мальчик плакал с ним и крепко обнимал. Тёплое пятно памяти. Древний магнитофон, выбивающийся из завалов значков, медиаторов и музыкальных сувениров у кассы, приглушённо вертит в пасти дисковода бороздки Led Zeppelin. Тело помнит каждый момент, и Феликс ему несказанно завидует. Мышечную память не обманешь — пальцы на подбор цепляют струны и выводят что-то толковое, подыгрывая тоске, которая льётся из искрящего благовониями жжёной пластмассы проигрывателя. «He is a feather in the wind. All of my love, all of my love to you now…» — оплакивает свою утрату Плант. Память Феликса разгорается и сгорает. — Не нужно быть профессионалом, чтобы понимать, что не всё старьё имеет цену, — не унимался уязвлённый Бомгю, уже разрезая неон центральных улиц. Остальные гоготали, нещадно подтрунивая над ним. — Ёнбок, — Тэхён задумчиво равняется с ним, прикусывает молнию куртки, оттягивая одной рукой заедающий замок. — Чем эта пластинка так особенна, что ты завис над ней? Он как ни в чём ни бывало вытаскивает из-за пазухи конверт со знакомой гравюрой обнажённого всадника. Будто утащил с кассы батончик на два укуса. — Командная работа, — объясняется он и безрассудно усмехается. — Держи, дарю. — Снова прячет тёплые руки и сердце в карманы, не дожидаясь ответа. Не дожидаясь вопроса, оправдывается: — Так и знал, что Гю ещё долго не заткнётся. Решил нам всем скрасить этот вечер. Ночь продолжалась, Феликс — нет. Он застрял где-то в эпицентре сонных веретён, снова и снова отбрасывающих его из дремоты.

I

любовь по цене металлолома

«Не всё старьё имеет цену. Но время ценно. А память и вовсе бесценна». Мгновения разжигаются светлячками: сверкающими глазами, всплесками искр усталости, движениями с металлическим отливом, точно надрыв пружины или натянутой тетивы, точно непрекращающаяся вибрация маминой кнопочной Нокии. — Тоже глаз не можешь оторвать? — В темноте растянулась ехидная ухмылка. — Выглядит как мечта, — подыгрывая, признался Феликс. Выжженные сухие кудри понимающе качнулись. Бан Чану следовало бы щадить свои волосы и не водить сыновей маминых подруг на тусовки гаражных банд, которые изживут всех призраков заброшек, прежде чем перестанут горланить. — Танцев ты обычно здесь не увидишь. Тут все только причудливо дёргаются и неловко толкаются. Он скорее исключение, — пояснил затаившийся Чанбин и тут же заговорщически добавил: — Можешь передать ему свои слова лично, если вдруг захочешь. — Пора! — прервал его Чан, прежде чем Феликс успел бы стыдливо отбиться. Без лишних слов оба нырнули в бешеную человеческую пучину. Они определённо были в своей стихии: австралийская натура Чана взлетела в энергичном прыжке и засерфила по волнам слэма, Чанбин же не по-детски широкими плечами разрезал толпу ледоколом, удивительно точно попадая в каждый бит ударных. До сцены добрались в числе первых. Чан тут же начал с гитарного соло. Потерянный Джисон, опомнившись, залил в себя остатки апельсиновой газировки и наперерез подскочил прямиком к микрофону, на ходу закидывая бас-гитару на плечо. Вступил в ту же секунду. Вышло до оглушающих воплей харизматично. Феликс, как бывалый новичок, предпочёл остаться в стороне. Было весьма опрометчиво в первые же дни нового мирка погружать его в нечто совершенно чужеродное, хотя старания Чана быть всегда рядом с мальчишкой и были по-своему приятны. Он невольно приглядывал за ним, забившимся крошечным котёнком у берега толпы, ободряюще улыбался и дурачился. Чан был устойчив. Это чувствовалось в каждом его слове, шаге, жесте. В любой компании он становился образом старшего брата, которого зачастую не хватало. Он слишком рано узнал, каково это — чувствовать себя посторонним. Дважды, как ни странно: когда в младших классах его дразнили за разрез глаз в провинциальной школе Австралии, а после по возвращению в Корею, в которую он — уже не только Чан, но и Кристофер — не вписывался. Тогда же в него вгрызлось чувство ответственности за таких же потерянных детей. Выступление парней разительно отличалось от предыдущих. Нечленораздельное рычание — «Харш», — объяснял Чан, пока Феликс беззастенчиво пародировал — сменилось стремительным речитативом текста и умелым фальцетом Джисона. Они жили своей музыкой, а сцена жила ими. И даже толпа неприхотливых подростков это чувствовала. Феликс обладал привилегией подсматривать музыкальную кухню троицы. Парни ссорились, вносили изменения в аккорды и слова, а он сидел под их боком на затёртом полосатом диване среди хаоса торчащих ниток и захоронений просыпанных чипсов под подушками, разглядывая стопки выцветших зинов и фотокарточек с концертов. Пока не ушедшие отцы строили детям домики на дереве и учили сыновей отличать пассатижи от плоскогубцев, отец Чана консервировал целую эпоху рок-музыки в своём гараже. Феликс впитывал отношения семейства и оплакивал свою пустоту долгими ночами. Отец Феликса — одна из причин, по которой он выпал из счастливой, по традиционным меркам, жизни. Как оказалось, образ их семьи был не более, чем бутафория, которая треснула роговицей в один миг. Феликс оказался не единственным ребёнком своего отца, но единственным из них, кто оказался ненужным. Он верил, что любовь можно заслужить. Однажды отец вручил ему шоколадную медальку, блестевшую золотистой фольгой, и Феликс почувствовал, как в его крошечной рёберной клетке заклокотала любовь. С тех пор он приносил отцу бронзовые, серебряные, а затем и золотистые медали по тхэквондо. Отец ведь частенько смотрел трансляции поединков по вечерам, а значит, любил. Верно же? Феликс старался верить, что его любят, но всегда получал лишь снисходительные касания. А потом убедил себя, что это лишь потому, что он был рождён мальчишкой, — отец всегда по-доброму поддразнивал маму и говорил, что девушки требуют большей любви. Имена незнакомых, кровных лишь наполовину девчонок подтверждали его догадки. — Крис, я тебе втащу, не делай такое лицо! — взвыл Джисон, обрубая строчку своего текста, как только заметил недовольный прищур старшего. Борзая девчонка, которая делила с Феликсом диван и кислые леденцы, тут же подлетела к брату и влепила ему пару пронырливых шлепков, не дожидаясь чьей-либо команды. Крис и Ханна дразнились, дрались — после чего мелкая подолгу дулась — и бесконечно обнимались. Ханна подбегала и заглушала струны, беспорядочно била по ним, а Чан лишь смеялся и зажимал нужные ей аккорды. И отец Чана любил их одинаково. Это разрушало гипотезу Феликса. Отец Чана их любил. Любви в нем было столько, что хватало и на всю банду мальчуганов, которые на время летних каникул вгнездились в их убежище. Они разложили скрипучий диван, отыскали гору разноцветных одеял и подушек. Феликс поначалу не понял, как они все разместятся: места не хватало, даже если спали бы бок о бок. А потом они завалились кучкой щенят в несколько слоёв. Наутро подолгу распутывались, разминали онемевшие конечности и смятые щеки. Одним таким утром Феликс собирал свои веснушки, рассыпавшиеся по подушке с плюшевым хвостом и пастью, когда в их логово призраком скользнул долговязый парень, непривычно скованный и земной. Сердце Феликса встрепенулось слепым птенцом в груди. Он сперва и не заметил Чанбина, за которым тот следовал, пока он сам не отозвался: — Я уже всем уши прожужжал о Хёнджине… — Скорее провизжал, — вытравил Джисон, иронично похрюкивая. Завтрак он стабильно просыпал, поэтому плотно насыщался эмоциями окружающих. Чанбина шутка не впечатлила, поэтому, неумело закатив глаза — всё-таки это был исключительный талант Джисона, — он продолжил: — … да и все его уже приметили, потому что парень он клёвый, так что представлений наверняка не требуется. Хёнджин зарделся, но виду не подал и благодарно пожал протянутую Крисом руку. Все поняли: это момент посвящения в их бродячее сообщество. Он осмотрел новые лица, приветствуя каждого лёгким кивком. Тёмная прядь скользнула по бледной щеке, пригладив родинку у глаза, выпавшую турмалиновой слезинкой. На затянувшуюся секунду он стал зеницей всеобщего ока: смущался, нервно осматривал цветные стены и свитые гнезда кабелей, пока каждый безуспешно пытался отодрать от него взгляд. Джисон отвернулся первым, недовольно цокнув. Феликс обладал наименьшей выдержкой из всех присутствующих, так что Хёнджину пришлось его смутить таким же любопытным взглядом. Они обожглись, отвернулись, раскраснелись. — Да-да, новые люди в и без того тесном гараже — это замечательно. Но мы собирались подредактировать некоторые моменты, — пробурчал Джисон, обрывая неловкую тишину. — Вы потусите где-нибудь подальше, ещё задохнёмся ненароком от недостатка кислорода на всех пятерых. Над Крисом повисло сдержанное за зубами «Хан Джисон!», но тот уже отвернулся и схватился за записи, завалившись на пляжное кресло. Старшие проводили его взглядом, им же неловко извинились перед мальчишками. А затем последовали за ним. Младшие остались неловко стоять, подслушивая приглушенное: — К чему ты вообще таскаешь сюда кого ни попадя? Джисон отчего-то обиженно пнул резиновым носком кеды подлокотник плешивого кресла, на котором развалился Чанбин. Тот выхватил тонкую нешнурованную щиколотку и вывернул до хруста суставов и воплей. — Ц-ц, успокоились! — молниеносно прибил их на место сиплым рычанием Чан. — Это я попросил Чанбина познакомить их с Феликсом. Всё время один, ходит за нами потерянным цыплёнком. Он мельком взглянул на младших, застрявших у входа. Те всё это время глазели на троицу, но тут же всполошились, будто их поймали с поличным. Чан многословно зыркнул на Джисона, устрашающе спокойно пробасил: — Расслабились? Что там с текстом? Дети же осмелились взглянуть друг на друга. — Можно просто Джинни. Представлять меня может было и необязательно, но сам я знаком только с Крисом и Чанбином. — Ли Фел… Феликс! Просто Феликс! — он вскинул ладонь, пародируя уверенность Чана. Хёнджин осёкся, ловко, будто невзначай, протёр влажную ладонь о футболку с «Черепашками-ниндзя», оставив заметный влажный след, и протянул мальчику. Тот тряхнул ею и взорвался яркой хлопушкой: — Получается, мы ровесники? Мне уже почти пятнадцать! Я из Австралии. Мои родители переехали туда ещё до того, как я родился. Я тут не больше недели. Но будто и правда с тобой уже был знаком. Это всё Чанбин! Да и вообще я торчу тут будто уже целую вечность… Лицо Феликса светилось лучами морщинок в соцветии уголков глаз, искрилось нецелованными веснушками. Хёнджина мог бы сбить с толку его стремительный поток слов, если бы… — …я живу у Чана, поэтому постоянно зависаю с ними. Они даже берут меня на тусовки. Но это на время, пока мама со всем тут не разберётся. … если бы он с первой же секунды не оторопел от крошечного размера его ладони. Феликс внимательно глядел на него огромными глазами. — Совсем как кошачья лапка, — оправдался Хёнджин и расплылся в смущённой улыбке. — Фел-ликс. А можно Фел или Ликс? Мальчик восхищённо просиял. — Можно! Меня так называет только мама. Здорово, что ты додумался. — И мне уже пятнадцать… исполнилось в марте. — Вот блин, — досадно заключил Феликс и чуть было не отлип от ладони Джинни, но вовремя заметил, как тот всматривается в фотографии и плакаты разноцветных ирокезов. Тут же подпалился: — Глаза разбегаются, правда? Я всё покажу! Он затянул новенького — чуть более новенького, чем он сам, — в спонтанную экскурсию. Детали гаражного панковского духа нескончаемы. Теперь у Феликса были компания по исследованию и некоторое преимущество. Он пересказывал всё, что успел услышать, что ещё не успел — додумывал. А Хёнджин без оглядки верил каждому его слову. Наверное потому, что Феликс в любом случае ослепил бы своим сиянием. — А это родители Криса на Вудстоке. Они были едва знакомы, хотя жили через стенку и знали, что каждый из них слушал Хендрикса. Феликс подскочил к самому уху Хёнджина, задев холодным носом мочку с россыпью металла. Наверняка страшась, что стены меломанов его услышат и выплюнут, он совершенно секретно нашептал долговязому: — Хендрикс — это вроде как Курт Кобейн своего времени. Ну, знаешь, «Клуб 27» и всё такое… Новенький мог бы поклясться: он знает, кто такой Джимми Хендрикс и какую роль он сыграл в развитии рок-музыки, а ещё может уверенно перечислить названия групп и их участников с каждого плаката. Но почему-то сейчас Хёнджин предпочёл бы всё это забыть. — Выглядят не старше нас. — Так и есть. Отец Чана угнал родительскую тачку, чтобы попасть на фестиваль. Убил её, пока ехали по грязи под проливным дождём. А потом еле доехал обратно с пустым баком. Влетело каждому не на шутку. Он мне даже показывал шрамы на коленях от вросшего риса! «Чума!» — пролетело на протяжном выдохе между ними. — Ты успел собрать много историй. — Чем-то нужно убивать время. Хёнджин наблюдал, как Феликс разминал кошачьими лапами плюшевую пасть. Клыки из неё выпали, оставив рваные лунки, из которых лез спутанный синтепон. Феликс тряхнул головой и продолжил щебетать: — После они ещё кучу штатов объездили, пока не рванули в Австралию. Там наши мамы и познакомились. В прачечной у дома… — задумался, вычёркивая лишнее из того, чем хотел бы поделиться. — Мама могла там по несколько часов зависать. А потом я заходил за ней, и мы шли в кафетерий за молочными коктейлями. — Звучит здорово. — На деле было не совсем так. — Здорово, что вы были вместе. Феликс замер. Через мгновение сверкнул, согласно кивнув. Так и притих с погасшей улыбкой на лице: чересчур много рассказал о себе, будто это их последняя встреча. — Кстати, Бин передал мне твои слова, — Хёнджин ловко сбил расползающиеся мысли, упрятав их до самого конца лета. — Какие? — Феликс рассеянно болтал ногами, свисая со спинки дивана, пока его не ужалил свой же язык. — Погоди! Что? Чанбин-хён, ну трепала… — Мне приятно, — усмехнулся Хёнджин, наблюдая, как Ликс болезненно сполз и по-цыплячьи забился в подушки. Руки почему-то зудели — он неосознанно потянулся к мальчику, с сомнением коснулся и успокаивающе потрепал выцветшие волосы на затылке. Под пальцами разгорелось австралийское солнце. — Я могу научить тебя парочке техник, если вдруг захочешь… — Хочу! — тут же подскочил мальчик-птенец, на лету забывая о смущении, которое чуть было не схлопнуло его в комочек перьев. Пока старшие бурно обсуждали инструментал припева и количество порций лапши, которое смогли бы поглотить, Хёнджин заглушал их споры музыкой из старенькой стереосистемы. Он казался отдалённым — и вправду далёкой мечтой, — когда показывал шаги, волны, скольжения и вибрации так, будто учил непрерывному дыханию. Феликс в основном поглощённо наблюдал и терял равновесие. Говори он на языке Хёнджина, тут же свалился бы с асфиксией. Потому тот сам начал нерешительными касаниями исправлять его позиции, разбирая новые для себя транскрипции. Хёнджин не был полиглотом, но Феликс смущённо, по-ребячески открыто, высмеивал свою неловкость и цеплялся за его плечо. Феликс солнцем притягивал каждого, кто озарялся его сиянием. Ближе к полудню музыкальную рутину прервали рычащие желудки. — Ребята, общий сбор, — Крис наконец устал от нытья голодного Чанбина. — На кону важный вопрос. Чем заполним пустые животы? У нас сегодня новые лица, поэтому мама согласна подкинуть нам немного мелочи для закусочной. — Хёнджин! Моё ты благословение! — завизжал Бин, игриво ударив его по плечу. — Да, тебе теперь раскрыты двери нашего пантеона, — подмигнул Чан, — забегай, когда пожелаешь. — Так что там с обедом? — Джисон капризно повис на плече старшего. — Крис, ты что же, угостишь нас мясом? — Совсем дурной? Сказал же: немного мелочи. Если есть какие-то экстраординарные желания, доставай свои запасы из носка. Джисон ужаснулся раскрытому секрету, надулся, но послушно сел расшнуровывать кроссовок, перевязанный морским узлом. Меню с красочным иероглифом «특» нагло и предусмотрительно спёрли из местной забегаловки специально для подобных, особых случаев. По традиции Джисон зачитывал с него рэп, пока парни нащупывали завалявшуюся мелочь в карманах и чудны́х носках. — Будешь нэнмён? — предложил Хёнджин, заметив, как Феликс смущённо трепал швы пижамных штанов. — В жару хочется чего-нибудь прохладного, а порцией мы наедимся до отвала. — Он удовлетворённо улыбнулся едва заметному кивку, пересчитывая монеты в ладони. — Всё в порядке, мы угощаем, — возразил было Чан, но Хёнджин решительно перемешал свои сбережённые школьные обеды в общей сокровищнице. Горку мелочи стряхнули в карманы Чанбина как самому голодному и способному отбить каждую крошку от любой бешеной свиньи, окажись та на его пути. Весьма опрометчиво, потому что сдача растворилась рыбным пирожком в его желудке. Стереосистема и болтливые рты наконец затихли, оставляя место лишь звону палочек и тресканью челюстей. Феликс спешно сжевал холодную лапшу и яичные желтки и вернулся к перебору шагов. Хёнджин сгрызал лёд с овощами и тайком караулил, чтобы Феликс не смял свою пушистость, запутав тощие конечности. Тот в точности повторял каждую мелочь, в мыслях вживаясь в движения. В танцах не нужно было ни наносить удары, ни защищаться. Но тело помнит каждый момент, и здесь нечему завидовать. Конечности все-таки спутались, гравитация качнулась, притянув совсем не те объекты. Хёнджин стойко вправил её, тут же подскочив. Где-то позади оскорблённо звякнула пустая миска. Он выправил мальчика одними лишь словами: — Феликс, брось. Он тут же виновато поник, приглаживая выбившиеся пёрышки волос. Снисхождение выкалывает больнее жёсткой критики. Сейчас под рукой даже нет бронзовых, серебряных и золотистых медалек, чтобы откупиться. Но Хёнджин лишь мягко встряхнул его, взяв за плечи. — Расслабься. Двигайся, как чувствуешь, Ликси. Это главное в танце. Для Феликса чувствовать — равнозначно привилегии. Осознавать, что он чувствует, — все равно что говорить с неизлечимо больным о будущем, которое для него никогда не наступит. «А! Сардонический эгоизм», — заключил бы Джисон, но прикусил язык, потому что Минхо посчитал бы иначе. Хотя на самом деле именно так и ощущалось. Стоило только Феликсу проявить интерес к танцам, тусовка музыкантов вдруг начала разбавляться танцорами. Минхо появился среди парней лишь однажды, но стал первым и единственным ровесником, который смог вызвать у Джисона желание подумать дважды, прежде чем рассекать разговор острым словом. Чанбин приволок его с собой с расчётом на рыбные лепёшки от миссис Бан, когда август уже подползал к своему концу. В качестве закуски смог наблюдать кровавые щеки Джисона. Крис выловил смущение слёту, прихлопнув его как муху: — Тут обычно душновато даже на четверых. Джисон такое не особо терпит… — Завались, — раздражённо звякнул тот. В груди будто разорвался самонагревающийся пакет. — А ты, я посмотрю, обращаешься к старшим без манер? — будто с искренним упрёком цокнул Минхо. Хан уже не мог и взгляда поднять — только больше слился с кожаным креслом и завернулся в чернильные черновики. — Какой ты сегодня паинька. Со мной обычно бываешь посмелее, — присоединился Чанбин, щёлкнув его по багровому носу. Джисон в этот раз проиграл бы как на словах, так и на кулаках, поэтому лишь больше надулся и притих. Остатки августа под вечер разбегались по телу жёсткими мурашками, ленно забирались под искрящиеся шерстяные пледы догорающей листвой. Старшие вырастали и бросали свои хобби, чтобы смешаться с рутиной взрослых. — Папа Чана сказал, что сегодня уже нужно вытаскивать обогреватель, если собираемся ночевать здесь, — доложил обстановку Джисон, присаживаясь к Минхо с ворованной тарелкой крекеров и горсткой фисташек за щекой. — Феликс, ты будто ищешь на кого опереться, когда заканчиваешь движение, — проницательно отметил Минхо, стачивая песочную фигурку рыбины. Лёгкие зябли от прохладного воздуха, к влажной спине прилипала дрожь. Феликс устало плюхнулся в смятый пуф, неловко в нём потонул, выплыл в объятиях Хёнджина, прежде чем отозвался: — Я не понимаю, что делать, чтобы выходило легко и правильно. Он всем телом расплылся в руках Хёнджина. «Легко и правильно», — заметил тот, сплетая пальцы на мягком животе мальчика. — В борьбе достаточно наблюдать за действиями противника и выбирать подходящие приёмы. Для меня это оказалось намного легче. Минхо с минуту всматривался в Феликса: тот глядел на мир увеличенными линзами своих фарфорово-больших глаз. Понял что-то важное, что сам Феликс поймёт ещё не скоро. — В танце достаточно наблюдать за своими чувствами. Диван протяжно взвыл, мякиш подушек перетёк на освободившееся место, отчего Джисон вдруг провалился на месте. — А лучше и вовсе не пытаться что-то контролировать. Танец не поединок. Здесь невозможно уйти с поражением, — добавил Минхо и нежно встрепал макушку мальчишки. Оглядел набитые щеки Джисона. Вдруг почувствовал, что вырос, и пошёл в дом помогать с гарнирами. Оставил после себя невнятную тишину и треск скорлупок. — Можешь опереться на меня, если вдруг потребуется, — зашуршало позади Феликса в ответ на что-то невысказанное. — Я уже, — ответил Феликс, с усилием выбил весь воздух из лёгких парня и заискрился. — И-иу… — заключил Джисон, еле открывая рот. Шестьдесят три раза Феликс одерживал победу. Шестьдесят три раза он получал медальки, отражавшие его свет, но ни разу — любовь. Гипотезы рушились одна за другой, а значит выражение не имело смысла. Теперь он лишь смотрит на уходящее солнце через закрытые веки и наблюдает за проплывающими образами. Он никогда его не хвалил. — Когда думаешь об океане, начинаешь пахнуть солью и водорослями. — Я не плачу, — упрямо всхлёбывает Феликс. — Я про сопли. Мальчик вспыхнул и беззлобно треснул Хёнджина по плечу. Тот удовлетворённо рассмеялся, но вовремя откупился сыпучей шипучкой, которая тут же затрещала в носах. Шуршание обваливающейся от каждого движения штукатурки потонуло в шипении незамеченным. Осознание вдруг хлынуло будто откупоренное взрывчаткой. — Знаешь, я совсем не скучаю по дому и отцу. Дома у меня и не было. Да и отца, кажется, тоже. Но я очень скучаю по океану. Признание выбросилось волной на берег, немного прокатилось и замерло. Если поддеть его палкой и перевернуть, станет понятно, что оно уже давненько сдохло. — Ты мне его чем-то напоминаешь, — ответил Хёнджин. — Отца? — Нет же, океан. — Запахом соплей? Ликс откровенно паясничал, пряча искры в уголках глаз. Джинни откровенно пялился, пряча в лунный взгляд улыбку. Оба сморгнули пелену, обнажив наивное доверие. — А ты напоминаешь мне лёгкий океанический бриз. Ну знаешь, невесомый такой. Хёнджин понятия не имеет, но всё равно смущённо давится румянцем. Музыка становится вдруг настолько далёкой, что через неё пробиваются раскаты цикад, от неё остаётся лишь подрагивание стен и гнилой древесины в ритм басов. — Эй, неразлучники! — из ниоткуда басовитым гонгом прогремел голос Чанбина. Испуганных детей со скрежетом примяло к обветшалому подоконнику развалины. — Только вас и ждём, а вы тут количество своих жизней считаете! — Мы нашли выход к небу! — легкомысленно оправдался Феликс, вскакивая на ноги. — Расшибётесь — прямиком там и окажетесь! Младшие в ответ лишь шутливо трещали половицами, наспех сползая к Чанбину. У того аж коленки подкосило и скрутило лёгкие. — Феликс, знаешь же, Крис себе места не найдёт, пока не будешь у него на виду, — раздражённо отчитывал старший, уже прячась за дверью. Ликс смиренно вздохнул, следуя за старшим, напоследок для смелости взглянул на Хёнджина. Тот уверенно сплёл их пальцы и затянул его под руку в самое сердце пульсирующей толпы. Феликс впервые почувствовал силу в ногах и биение щекотливого сердца. Чан обнимал его пуховым одеялом и лучистой улыбкой, трепал его пушистый хохолок на макушке и закидывал на плечи, будто тот нисколько не весил. Феликс вдруг осознал: он дома. Подростки сворой диких дворняг разрезали ночь. Жизнь восторженно бурлила, вскипала, врывалась в каждое из тел. А длинные тёмные локоны всё так же сверкали в танце, долговязая фигура плескалась в толпе и дразнилась, и глаза-лунницы прожигали нутро остывшей звездой.