Звезда моя не гаснет

Бутхилл вряд ли бы вспомнил своё первое впечатление о ней. Возможно, сначала он узнал о её мнимой смерти, и подумал только — «бедная пташка». Это мог быть кто угодно. Печально, что выбор пал на юную девочку. Может быть, сперва увидел лицо на афишах — ими пестрила вся Пенакония; «милая певичка» — пожалуй, всё, что промелькнуло в голове. А может быть, его первое осознанное впечатление родилось при случайной личной встрече. В таком случае, он определённо помнил свою самую первую мысль. Сумасшедшая. В Золотом миге мало где можно было отыскать хоть какое-то подобие уединения, но недалеко от парка Айдена всегда было значительно тише, да и люди редко захаживали на эти улицы, предпочитая задерживаться в более развлекательных местах. Поэтому сюда неплохо было заглядывать в поисках тишины, когда нескончаемый шум центрального района начинал давить на мозг. Наверное, именно из-за пустынности округи она тогда привлекла внимание Бутхилла — в каком-нибудь торговом центре Отти он бы просто прошёл мимо, но здесь закутанная в пальто одинокая фигура, копошащаяся на корточках возле клумб, вызывала, как минимум, ряд вопросов. Бутхилл замедлил шаг. Приглядевшись, он смог только определить, что это была девушка, но рассмотреть лицо не представлялось возможным. — Юная леди? Фигура вздрогнула и резко повернулась на оклик. За тёмными очками не было видно глаз, но по мелкому движению головой Бутхилл заметил, что девушка косила взгляд куда-то за его спину. С любопытством обернувшись, он не заметил ничего особенного — лестница да стена с огромными афишами. По всей видимости, реклама концертов местных звёзд. Бутхилл повернулся обратно. Его одолело навязчивое ощущение, будто он упускал что-то значимое, лежащее на поверхности и являющееся ключом к разгадке сложившейся ситуации. Он снова посмотрел за спину, на баннеры, а затем вернул взгляд к девушке. Длинные волосы были убраны под платок, лицо полускрывал поднятый воротник пальто. Надо сказать, узнать в ней певицу с афиш было непросто; если бы у Бутхилла не был так намётан глаз на распознавание лиц, он бы, пожалуй, не сразу определил сходства. Незнакомка с запозданием осознала неловкость своего положения, но даже тогда вовсе не смутилась. Только прочистила горло, поняв, что следовало бы как-то объясниться. Бутхилл не знал, почему она решила, что следующие её слова сгладят ситуацию, но она подняла голову и ясно произнесла: — Я закапываю клад. В этот момент Бутхилл понял, что совершенно очарован. В следующий — без лишних вопросов присоединился к ней в этом деле. Она, кажется, решила, что её личность осталась нераскрытой, и это осознание позволило ей расслабиться — так что Бутхилл не решился сразу её разочаровывать. Только тогда, по ходу разговора, он узнал, что всё это мероприятие было задумано для детей — они любили играть в кладоискателей, разгадка квестов из нарисованной карты с «сокровищами» — в данном случае, горстью завораживающе переливающихся стекляшек — было одним из их любимых развлечений. Дети были из приюта неподалёку, куда новая знакомая Бутхилла частенько наведывалась в качестве волонтёра. Это был не так давно открытый дом-пансионат, в который привозили детей с разных планет, переживших те или иные катастрофы. Многие из них были неизлечимо покалечены войной или катаклизмами и, лишённые полноценной жизни в реальности, только в Мире Грёз они могли всё так же веселиться и играть со своими ровесниками. Конечно, никто из них не мог остаться тут навсегда, — но приют всегда был открыт для новых посетителей. Бутхилл невольно подумал о детях с Арган-Апачи — вот бы у них была возможность исцелиться, смыть с себя грязь войны, хотя бы ненадолго вновь почувствовать себя живыми. Если бы хоть кто-то остался в живых. Но тот, кто смог вырваться из пылающего кошмара, уже давно не был ребёнком с красивым мелодичным именем. Он давно не был человеком. Закапывать клад для детей оказалось действительно забавным занятием — новая знакомая с таким трепетом отнеслась к этому делу, что Бутхилл и сам заразился стремлением сделать всё наилучшим образом. Уже уходя, он ненадолго задержал свой взгляд на девушке, что осталась складывать в свою объёмную сумку лопатки и обрезки от верёвок, которыми перевязывали мешочки с горстями «сокровищ». — Было приятно познакомиться, Зарянка, — Бутхилл приподнял шляпу в шутливом прощании, едва сдерживая смех от вытянувшегося в изумлении лица певицы. Их первая встреча вышла поистине запоминающейся. Это странно, с каких сторон ему всякий раз открывалась всемилюбимая звезда. Странно, что он постепенно перестал удивляться всему, связанному с ней.

***

Он не сразу её узнаёт — Зарянка вихрем вылетает из двери какого-то дома, резко тормозит на углу и жадно впивается взглядом в невольно остановившегося знакомого. — Бутхилл! — голос сочится чуть ли не радостью, в то время как глаза выражают полное отчаяние. — Ты свободен сейчас? — На данный момент да, а… — Я могу тебе доверять? — Нет, конечно, — обескураженно отзывается он, словно глупее вопроса не слышал. — Отлично, пошли, — кивает она и решительно втаскивает его за руку в помещение. Они виделись ещё несколько раз после той первой встречи у парка Айдена — один раз даже почти в официальной обстановке, вместе с некоторыми членами экипажа Звёздного экспресса. Ребята славные — конечно, они очаровали и большую часть этой планеты. Ну и спасли — так, между делом. В Зарянке же Бутхилл не мог перестать видеть ту девочку в длинном пальто и чёрных очках, что встретил однажды закапывающей разноцветные стекляшки в клумбы, несмотря на более подобающее её статусу поведение. Теперь, когда она настойчиво ведёт его по какому-то тёмному коридору, он наиболее ярко ощущает в ней ту странную незнакомку. Первоначально сдавшись ей без вопросов, при подходе к двери в комнату Бутхилл всё-таки тормозит, отсылая Зарянке вопросительный взгляд. — Звезда моя, может, объяснишь, куда конкретно мы сейчас подошли? Она озадаченно хлопает ресницами, прежде чем, с красноречивым «ах да», наконец решает пояснить: — Это приют для тех детей, про который я как-то рассказывала, если помнишь… — уловив во взгляде Бутхилла понимание, Зарянка воодушевляется и продолжает: — У нас есть гитара. Вернее, у них есть. Вернее… Они попросили меня с кем-то, может быть, спеть. Я увидела тебя в окно. Ты как-то упоминал, что играешь, вот я и подумала… Надеюсь, это не слишком… Если тебе удобно сейчас?.. Она с каждым словом будто сдувается — только к этому моменту начинает задумываться, что, возможно, была слишком резка в своих действиях и, может быть, зря втянула ни в чём не повинного человека в очередную свою спонтанную задумку. Виновато закусывает губу, ожидая реакции. Бутхилл не сразу вспоминает, когда за их короткое знакомство успел обмолвиться о гитаре. Затем в мыслях всплывает их случайная встреча — сказанная вскользь полушутка на просьбу фанатичного прохожего спеть ему какую-нибудь песню из репертуара певицы — «я мог бы подыграть на гитаре, хм?» — и скептический взгляд Зарянки в ответ. И она запомнила эту глупость? Он думает, что это, пожалуй, самая безобидная просьба, которая поступала к нему за последние годы. — Не перестаёшь удивлять меня, звезда. Он выпускает смешок, поправляет шляпу. Зарянка неосознанно складывает руки в надежде. — Я омилеть как давно не играл. Боюсь, мои навыки сейчас оставляют желать… — он коротко вздыхает. — Ну, разве что ради детей. Её глаза загораются, и этого почти достаточно для признания, что он согласился не только — и не столько — ради детей. Она открывает дверь. Бутхилл чувствует, как к горлу подступает ком. Детей оказывается немного — человек пятнадцать, большинству — едва ли больше десяти лет. На вошедших они смотрят со сдержанным интересом, притихнув и сгруппировавшись в кучку. Бутхилл отмечает выражения лиц — настороженные, колкие взгляды, приглушённые следы недоверия — но уже смягчённые под воздействием Грёз. — Это господин Бутхилл, — прерывая затянувшееся молчание, представляет Зарянка, сразу же смущённо замолкая. Бутхилл снимает шляпу, отвешивая шутливый поклон. — Он… — Вы умеете играть на гитаре? — не выдержав, с придыханием спрашивает какая-то девочка. Её соседка легонько толкает её, прикладывая палец к губам, но Бутхилл цепляет максимально доброжелательную улыбку, но которую только способен, и непринуждённо пожимает плечами. — Вроде как? Набренчать что-нибудь смогу, омилее... будете довольны, — несмотря на цензуру маяка синестезии, он уже на автомате воспринимал любые произносимые им очаровательные слова, которые в его голове звучали ругательствами, только в негативной трактовке, и при ком-то вроде этих детей старался фильтровать свою речь. Его окружают так стремительно, что он моргнуть не успевает, как оказывается посаженным на стул с гитарой в руках. Инструмент кажется добротным, насколько Бутхилл в этом разбирается. Опробовать он его не успевает — раздаётся очередной детский оклик: — А Вы сможете сыграть песню? — непосредственный в своей душевной прямоте вопрос принадлежит мальчишке с задних рядов. Сначала виднеется только его красновато-рыжая макушка, но стоящие перед ним быстро расступаются, чтобы улучшить ему обзор, заодно раскрывая его лицо. Через половину лба, к правой щеке, спускается глубокий шрам — побледневший, но всё ещё заметный. Рассекает почти половину лица, чудом не задев глаз. Или, — приходит догадка, — в реальности мальчик действительно лишён глаза, и только здесь, в Мире Грёз, у него ещё есть возможность видеть полноценно. Бутхилл бросает взгляд на Зарянку — ловит её слабую улыбку и умоляющий взгляд. Хмыкнув, на пробу проводит рукой по струнам, и от давно знакомого ощущения его словно пробивает электрическим током. Там, где раньше соприкасались струны с мягкими подушечками пальцев, теперь возникает жёсткое трение металла о металл, из-за чего звук кажется уже не таким живым. «Мне под стать», — иронично думается Бутхиллу. — Я знаю одну. Звучит здесь из каждого тапка, — он усмехается, воспроизводя в голове довольно приятную мелодию, что по какой бы то ни было причине перепевалась здесь почти каждым уличным музыкантом. Бутхилл даже не затруднял себя тем, чтобы узнать настоящего автора композиции. — Уверен, ты тоже знаешь её, — кивает он Зарянке. — Сможешь подпеть, звезда? — Я постараюсь, ты начни. Он берёт первый аккорд, непослушными с непривычки пальцами подбирает начало мелодии первого куплета, чтобы сориентировать певицу. Он не видит, как по её лицу с первых звуков расплывается улыбка. Уловив мотив, она подхватывает ритм и начинает петь. Сначала она звучит робко, будто с осторожностью — Бутхилл бы и не подумал, что она главная певица Пенаконии. Однако в тонком голосе есть что-то пронизывающее, в самом пении слышится подрагивание крыльев птицы, а постепенно пробивается, через преодоление, её воля к свободе. Бутхилл поднимает на Зарянку глаза — её взгляд устремлён к детям, которые слушают, в восхищении раскрыв рты. Он поёт от чистого сердца. Она рассказывает свою историю. Это же её песня, — внезапно приходит нелепая в своей очевидности мысль. И хочется смеяться. На эмоциональном подъёме перед самым припевом Бутхилл решительно вмазывает не тот аккорд — кривится виновато и исправляется уже на следующей строчке, но Зарянка даже не подаёт виду — она вытягивает свою партию, полностью захваченная музыкой и захватывая своим пением всех в этих стенах. Полуироничное обращение к ней «звезда» теперь кажется Бутхиллу единственно верным — она сияет, а вместе с ней сияет и всё вокруг. Бутхилл завершает последний аккорд финальным перебором. После воцарившейся тишины комната взрывается шумом аплодисментов и восхищённых детских возгласов. Зарянка отвечает всем мягкой улыбкой и небольшим реверансом. Не обращая внимания на шум, Бутхилл поворачивает к ней голову. — Это твоя песня? — он спрашивает, но интонация выходит почти утвердительной. Зарянка скромно кивает, перья за её ушами забавно пушатся. — Ты знал? — Изначально нет. Догадался, когда ты запела. Это звучит куда более красноречиво, чем он предполагал, но Зарянка только улыбается — и он не жалеет ни секунды. — Господин! Господин Бутхилл! — раздаётся звонкий голосок, и он нехотя разрывает зрительный контакт с Зарянкой — она, в свою очередь, возвращает своё внимание к детям, засыпающим её бесконечным потоком вопросов. Бутхилл замечает рядом с собой девочку — смуглую, с короткими тёмными кудрями и выразительными изумрудно-зелёными глазами. Лицо её светится в восхищении, и это так непривычно — ловить на себе восторженные, а не напуганные взгляды. — Научите меня, пожалуйста, тоже? — с энтузиазмом просит она и тыкает пальцем в гитарную деку. Бутхилл поражённо моргает, не сразу найдясь, что ответить. — Но я совсем не музыкант, — бормочет он, рассеянным взглядом уставившись на девочку. — Да и учить не умею. — Но вы таак классно играете! — с чистейшей искренностью тянет она и складывает руки в молящем жесте. — Вы самый-самый лучший, кого я слышала! А я никогда не слышала, как играют на гитаре! — ей, кажется, всё равно, что она сама себе противоречит — в её картине мира никаких логических пробелов в сказанном не наблюдается. Бутхилл не чувствует — он видит маленькую ручку у себя на пальцах, зависших возле струн. Его прошибает наотмашь — хуже, чем от врезающейся в грудь пули. Он помнил то тепло, которое исходило от её рук, и помнил, оказывается, весьма отчётливо. Так, что металл будто плавится под детским прикосновением. Ему мерещится загорелая кожа вместо железного механизма, и к горлу подступает явственная тошнота — хотя никаких живых органов, конечно, не могло её вызвать. И никакой кожи, конечно же, нет. Бутхилл знает, что Зарянка не станет специально подслушивать чужие чувства, но негативные эмоции настолько захлестывают его, что их фон не может не коснуться чувствительной галовианки. — Эви… — Зарянка зовёт чуть дрогнувшим голосом, но Бутхилл деланно бодро перебивает её. — И всё-таки тебе лучше обратиться к профессионалу, — он кивает на певицу и, отставив гитару, направляется к выходу, молча махнув всем на прощание. — Я думаю, господину Бутхиллу уже пора. Ребята, я сейчас! — Зарянка суетливо кивает детям и спешит следом за ним. Оказавшись на улице, Бутхилл шумно втягивает носом воздух — рука дёргается к револьверу, но он сжимает кулак, с трудом сдерживая минутный порыв привычно выместить чувства в стрельбе. Глаза застилает волнами накатывающая злоба — стоило бы сейчас хоть какому-то незадачливому псу в форме КММ попасть в его поле зрения, тот бы в одно мгновение лишился головы — в лучшем случае, только её. Зарянка оказывается рядом почти неслышно, прикрывает за собой дверь в приют и некоторое время молчит. Бутхилл ждёт вопросов, но он благодарен ей за тишину. — Прости… плохие воспоминания? — осторожно предполагает она, и Бутхилл мысленно заменяет эпитет на куда более нелицеприятный. — Ты не виновата, — на автомате отмахивается он. — Не думаю, что ты сейчас хочешь слушать слезливые истории о моём прошлом. Много крови, много несправедливости. Много омилительных пушистиков, большинства из которых уже нет в живых — не всех, к сожалению, — он флегматично крутит между пальцами пулю, не желая сейчас вспоминать искривлённые лица убийц перед их собственной кончиной. Мажет взглядом по тёплому свету окон приюта. — Несколько положительных персонажей — все до единого мертвы. Зарянка молчит — воплощение сосредоточенного понимания, без грамма жалости. Она ждёт — никак не реагирует на брошенные вскользь грубости и намёки, словно это вполне естественные разговоры двух людей, только что беззаботно игравших с детьми. Бутхилл думает, что стоит раз и навсегда дать ей понять, кто он такой. — Я убивал людей, знаешь ли, — бросает он и ищет в чужих глазах отвращение. Зарянка одаривает его на редкость невпечатлённым взглядом. — Мы обмениваемся фактами о себе? — она звучит равнодушно. — Ладно, в таком случае, я тоже. Бутхилл застывает. Она устремляет взгляд перед собой. — Я была на войне, — она пожимает плечами, из-за всех сил стараясь сохранять непринуждённость. Но травма прорывается — в плотно сжатых губах, в руке, едва заметно дёрнувшейся к шее — место ранения, не иначе. Детали. Бутхилл умеет их улавливать как никто. — Думал удивить меня? — хмыкает она, чувствуя его взгляд и отражённую в нём растерянность. — Кто я, по-твоему, что могла не знать этого? Бутхилл бросает взгляд на гало, парящее над её макушкой, и чувствует себя полным идиотом. Даже если раньше она не слышала о нём ни слова, то, конечно же, с первой встречи поняла про него всё, что только можно. — Ты права, я тот ещё милашка, — медленно выдыхает он. — И ты позволила мне пойти к ним? — кивок в сторону двери. — Я сама притащила тебя, помнишь? — поправляет Зарянка и медленно вздыхает. — Я не чувствую от тебя никакой угрозы. Бутхилл с сомнением хмыкает. Подобные слова он давно считает отнюдь не комплиментом, а попыткой его уязвить — от него все чувствуют угрозу. За мгновения, которые требуются ему, чтобы достать револьвер и выстрелить, певица не успеет сделать вдох. — Ты не являешься разрушением в чистом виде. Ты несёшь его только тем, кто, по твоему мнению, его заслуживает, — продолжает она и задерживает взгляд на его груди. — Всеми движут разные мотивы. Злоба, алчность, искажённые идеалы. Любовь. Месть, — она поднимает глаза к его лицу. Бутхилл ведёт плечом, чувствуя себя словно под рентгеном. — Ты видишь меня насквозь, звезда, — он с деланной уверенностью откидывается назад, подпирая спиной стену дома, и скрещивает руки на груди. — А что скрываешь ты? Вопрос вырывается сам собой. Он не станет настаивать на ответе — конечно, нет. Но мимолётная мысль — узнать хоть что-нибудь из её туманной жизни — рождается коротким уколом. Бутхилл неосознанно напрягается, впивается взглядом, ждёт. Зарянка задумывается на несколько секунд, подносит руку к шее и, чуть поколебавшись, медленно оттягивает украшение вниз, раскрывая розоватый след-вмятину чуть выше ключицы. Бутхилл невольно сглатывает, когда она невесомо проводит пальцами по шраму. — Я чуть не лишилась голоса однажды, — говорит — почти шелестит. «Эоны, да ты чуть не умерла!» — проносится в голове Бутхилла. — Голос — всё, что у меня есть, — тихо продолжает Зарянка. — Я слаба, но с ним я хоть как-то могу помогать людям. Пока мои песни помогают… Она сбивается, нервно сглатывает и глубоко вздыхает, чтобы прийти в себя и продолжить уже твёрдо, без малейших признаков былой неуверенности: — Даже если я смогу спасти только одного человека, я буду продолжать петь. Этот образ — задумчивый взгляд, морщинка между бровями — тень скорби, тонкие пальцы на оголённой шее, — отпечатался в памяти Бутхилла с большей отчётливостью, чем яркие афиши с изображениями певицы, что встречались в Пенаконии на каждом шагу. Бутхилл подаётся вперёд — то ли протянуть руку, то ли просто приблизиться, — но Зарянка уже отмирает и, словно опомнившись, спешно возвращает украшение обратно. — Думаю, мне пора возвращаться. Я и так надолго их оставила, — она указывает в сторону двери. Бутхилл кивает, прочищая горло. С него тоже будто сходит оцепенение. — Ты как, вернёшься? Они очарованы тобой. Что им сказать? Бутхилл открывает рот, чтобы отмахнуться вежливым обещанием, но ложь — обоюдоострый нож — застревает в горле. Эти дети не заслуживают тщетных надежд и разочарований. — Скажи им, что они чудесны. Зарянка зеркалит его улыбку. «Спасибо, что поёшь для них», — читает она в его глазах. Эти дети нуждаются в исцелении.

***

Бутхилл скупает все её пластинки — получает в подарок значок и удивлённо-восторженный взгляд продавца. — Вы новый фанат? Не видел Вас раньше! — Твоё счастье, — буркает Бутхилл, принимая пакет с полной коллекцией альбомных записей, — обычно люди мечтают о том, чтобы только никогда меня не встречать. Он возвращается в свой номер в отеле и, окружённый реальностью — тишина вокруг и ставшая непривычной тяжесть неживого тела, — включает первую песню. И цепенеет с первых же звуков. Для меня важен не вокал, — вспоминается её мысль, транслируемая продавцами и рекламщиками на каждом шагу, — а чувства, которые я вкладываю. Это боль — подрагивающий голос, переливистое фортепиано; это свет — прорывающаяся сила высоких нот, ясное звучание. Это взмывающие над мёртвыми землями чистые призрачные души — и слёзы, это мечты о лучшем будущем — в которые невольно веришь. — Твою милашку, — Бутхилл проводит рукой по волосам, усмехается сам с себя — откуда только нашлись в нём эти эмоции? Взгляд приковывает обложка с изображением певицы — на тонкой шее украшение с мерцающей звездой — лёгкое изящество поверх глубокого шрама. — Что ты делаешь со мной, пташка. Хочется смеяться — или броситься прочь с этой планеты, раскрошив перед этим свежекупленный винил, чтобы никогда не ощущать этого снова. Ощущать себя — до боли забавно — человеком. Он снова погружается в Мир Грёз.

***

Она сверкает звездой на сцене, когда все софиты и взгляды многотысячной толпы направлены на неё, а она — лёгкость, оголённость чувств — смотрит сразу на всех и дальше. Она не становится другим человеком при выступлении, она просто начинает ярче сиять, получив возможность донести до людей себя и исцеляя их души. Бутхилл же ослеплён всякий раз, когда видит её — мимоходом или при любых их встречах. Когда она появляется, всё пространство вокруг словно становится светлее, и чёрт его знает, возможно, виной тому её галовианские штучки. Но Бутхилл видел и других галовианцев — высоких, до блеска начищенных аристократов с мраморными лицами, и никогда у него не возникало желания даже приблизиться к ним метр. Зарянка появляется там, где её никогда не ожидаешь встретить, и Бутхилл постепенно перестаёт удивляться. Будь то эпицентр крышесносной истории с проклятыми обезьянами и господином Рекой, или, например, третьесортный концерт какой-то группы в отдалённом районе Золотого мига, где место для танцев забито небольшой кучкой ярых не вполне трезвых фанатов, а чуть поодаль на возвышении на всё это открывается полноценный вид. Бутхилл не знает, зачем затормозил здесь и что его зацепило в этом зрелище, но однотипные мотивы вокалиста под гитарные переборы действуют странным образом расслабляюще, так что он просто опирается о спинку скамейки, привычно опуская руку на кобуру. Родной револьвер под пальцами — пусть Бутхилл и не чувствует его в привычном понимании слова — всегда создаёт ощущение некоего спокойствия и контроля. — Как тебе? — она возникает рядом, толкая его локтем. Пальцы рефлекторно поддевают застёжку кобуры, но Бутхилл успевает заметить Зарянку до того, как пускает пулю. Он медленно выдыхает, убирая руку с револьвера. — Какого пушистика, пташка! Я чуть тебя не пристрелил! Она отвечает беззаботным смехом. Ни единого признака страха — безбашенная и непозволительно спокойная. — Серьёзно, не подбирайся так к вооружённым людям, — бурчит Бутхилл, сдвигаясь в сторону и освобождая место рядом с собой. — У тебя здесь какое-то дело? Как-то не очень ты вписываешься в атмосферу этого праздника жизни. Он окидывает её быстрым взглядом. Зарянка загадочно улыбается и манит пальцем, чтобы он склонился к ней. Бутхилл нерешительно опускается к её лицу. Она поднимается на цыпочки и, не снижая громкость ни на долю, говорит ему прямо в ухо: — Я здесь отвлечься и потанцевать. Бутхилл отскакивает от неожиданности, уставившись на неё, светящуюся абсолютной безмятежной радостью. — И часто ты приходишь в подобные места? — Нет! В этом и прелесть! Так как тебе? — она кивает на сцену, где гитарист настойчиво перебирает одни и те же аккорды, а вокалист с новой силой завывает прежнюю мелодию. На припевах с разной степенью фальшивости подвывает кучка зрителей. — Твоё лучше. — Хей! — она пинает его со смешком. — Я не за тем спрашиваю, чтобы ты мне льстил! У них просто… другой стиль. — Я честно высказываю своё мнение, звезда моя! — оскорблённо выдыхает Бутхилл. — А тебе… нравится? — А мне хочется танцевать, — неожиданно произносит она. — Пошли. Бутхилл одобрительно машет ей, с зарождающимся интересом ожидая, как она будет танцевать под подобное. Зарянка не двигается с места, выжидающе протянув руку, и только тогда он наконец осознаёт её намерения. — Что? О-о, нет, нет, прости, я не по этой части. Танцевать предпочитаю только уклоняясь от пуль. К тому же, за руку меня лучше не брать, — он перебирает пальцами, демонстрируя холодный металл своей оболочки. — Хватит лукавить, я прекрасно видела, как ты можешь танцевать, господин Бутхилл! Он вопросительно приподнимает брови, но быстро вспоминает — проклятые обезьяны. Сколько же шума наделал тот дикий инцидент. Что ж. Сегодня может быть необычный день. Бутхилл протягивает руку, и его тут же дёргают на себя — Зарянка хватает металлическую ладонь и утаскивает ковбоя в хаотично импровизированный танец. Это почему-то совсем не ощущается странно — танцевать с ней легко, они естественно подстраиваются под движения друг друга и выглядят, наверное, вполне в духе так прославляемой здесь Гармонии. Войдя во вкус, Бутхилл широким жестом раскручивает Зарянку, и та откидывается назад, полностью доверяясь его хватке. Пару раз она приближается к нему настолько, что он чувствует на щеке её дыхание — и едва не сбивается с ритма, желая сохранить это ощущение на коже как можно дольше. Когда ноги окончательно начинают заплетаться, Зарянка не выдерживает и с хохотом отстраняется. — Я устала, — с этим признанием она плюхается на скамейку и запрокидывает голову, приходя в себя. Бутхилл приземляется рядом, подхватывая её смех и уже не в силах остановиться. Они смеются вразнобой, она — заливисто и высоко, но с дрожащими нотками, на грани почти истеричности, он — по-сумасшедшему громко, с надрывом, словно хватаясь за редкую возможность. Бутхилл не может оторвать от неё взгляда, и он хочет остановить время, сейчас, когда все прочие мысли отходят на задний фон, даже те, что казались ему вечными и неискоренимыми. Он так хочет поймать её ладонь в свою, почувствовать тепло и мягкость кожи. Он хочет согреть её оголённые плечи. Он почти тянется, чтобы убрать прядь волос с её лица, но вовремя одёргивает себя. Всего пару минут он не чувствует себя недостойным общества такой, как она. На один миг после того, как она окликает его по имени, хочется вдруг раскрыть ей другое — настоящее, забытое почти, но всё ещё звучащее где-то на задворках сознания. То имя имеет голоса — те, что звали его, те, что были ему дороги больше всего на свете. Захотелось услышать его голосом звезды. Это быстро проходит. Те воспоминания он не должен откапывать, больше — никогда. — Кажется, концерт закончился, — отдышавшись от смеха, замечает Зарянка. Бутхилл бросает взгляд на сцену — музыканты собирают инструменты, пока зрители продолжают копошиться рядом в надежде урвать автограф или фото с кумиром. — Разве? По-моему, там всё ещё только начинается, — хмыкает он, откидываясь на спинку лавки. Зарянка хихикает и толкает его в бок. — Хочешь насладиться? Или сходим поищем лавку с напитками? Бутхилл таращит глаза в шутливом недоумении. — Звезда моя, что я сделал, раз удостоился такого внимания с Вашей стороны? Зарянка вспархивает с лавочки и игриво склоняет голову, со смешинками во взгляде смотря на него в ответ. — Понравился мне. Бутхилл улыбается и встаёт за ней. Наверное, у них могло бы всё сложиться по-другому. Двусмысленные переглядки — обернуться прикосновениями, а лёгкость в общении переросла бы в совместные времяпрепровождения. Они могли бы делить одну кухню, у них были бы общие рассветы, случались бы вечера с одной гитарой на двоих. Но в этой не-жизни у него была цель, которая была сильнее всего остального — чего угодно, даже его самого. Если бы у них была другая жизнь — их прошлое, быть может, не было бы наполнено той горечью. Если бы их семьи были с ними. Если бы у них остались их дома — не пепелища. Если бы катастроф не происходило, они бы, возможно, никогда не пересеклись. Случайное соприкосновение неприкаянных — на их не связанных между собой путях. Одна точка пересечения — чтобы затем разойтись в разные стороны.

***

Её имя — свободный полёт, мягкие перья, трепещущая жизнь. Его — разрушение, выжженные поля и мёртвые земли. В этом мире всё закономерно. Она не воскресит его, значит, это ему надо поскорее убраться, чтобы её жизнь не была задета. Она тянется к небесам, уже ослепительно сверкая там. Он задирает голову к небосклону и с усмешкой шагает в пропасть; его дорога — в пучины ада. Стать чудовищем, которого будет бояться сам дьявол. Пора пробуждаться от Грёз.

***

— Ты уезжаешь, — севшим голосом произносит она, отводя взгляд. Бутхилл сглатывает горечь и сжимает кулаки от бессилия. — Все… уезжают, рано или поздно. Одна я остаюсь, — она слабо усмехается и добавляет едва слышно: — Что он, что ты — приходите прощаться. Бутхилл понимает — она про брата. И он хочет сказать что-то в утешение, если бы он был создан для утешений. Он бы отдал многое, только бы в её глазах блеск счастья вытеснил матовую пелену печали. Но у него нет ничего. Только она может что-то ему дать — и всё это время она дарила давно забытые эмоции, пробуждая то, на что это механическое тело не было рассчитано. Она жива, и она делится жизнью. Он может только забирать. Бутхилл неуверенно раскрывает руки, как для объятий. Уголок его губ криво дёргается. — Звезда моя. Зарянка порывом шагает вперёд и медленно, но крепко обвивает руками его корпус. Холод почти не чувствуется, она дрожит вовсе не от него. Она сглатывает, проводя пальцами вниз по его спине. Как бы не пожалеть о словах, что крутятся на языке. — Мне кажется, я чувствую… твоё сердце. Бутхилл не сдерживает горького смешка. — Боюсь, это твоё, — и он хотел бы почувствовать его. Она не верит, что её сердце может ощущаться так чужеродно. Не верит, что под металлической бронёй не скрывается живого тела, а под ним не бьётся — бурлит, закипая, — жизнь. Так не бывает — киборг человечнее любого, кого она знает. — Ну всё, звезда моя, — он глядит на часы — как будто время его волнует. Но ему пора выдвигаться: задержись он здесь ещё хоть на сколько-то, и уйти будет уже почти невозможно. Зарянка мягко отстраняется и делает пару неуверенных шагов назад. Она смотрит ему в глаза, — в душу, — выбирая из сотен крутящихся на языке слов те, что будут сейчас уместны. Бутхилл не уверен, знает ли она, как магнетически действует один её взгляд, и как трудно ему от неё оторваться. — Пиши. Можешь в любое время. — Конечно, звезда моя. Ты тоже зови на концерты. Рассчитываю на лучшие билеты. Бутхилл растягивает губы в улыбке, блеснув острыми зубами. Они ни разу не обменивались телефонами. Но это легко было забыть — конечно, она много кому давала свои контакты, и вряд ли помнит, что он в этот список не входит. — Увидимся, звезда, — привычно прощается он, махнув рукой. Тоже ложь, естественно. За последние минуты он наврал ей больше, чем за всё их знакомство. Она могла чувствовать все его мысли. А могла лишь догадываться и специально не лезть к нему в голову, чтобы не находить там подтверждение. А ещё у неё могла быть надежда. По крайней мере, никто из них двоих не владел способностью видеть будущее. Бутхилл не привык забирать что-либо с чужой планеты — лишний груз ему ни к чему. Он планировал оставить купленные альбомы в номере отеля. Уже на выходе он бросает последний взгляд на обложки с улыбающейся певицей, и рука инстинктивно убирает пластинки в рюкзак. Хотелось взять с собой напоминание о девочке, поющей о мечтах и о боли. Кто знает, куда занесёт их Вселенная, но было бы весьма забавно встретить её в будущем где-нибудь на гастролях, на очередной спасённой планете. Но пока в её руках микрофон, а не пистолет, Бутхилл готов довольствоваться просто ярким воспоминанием — свет от него зажигал в груди что-то, что раньше было сердцем.