моя киса

сколько раз ваня думал о том, чтобы прекратить всё это. прекратить свои чувства. смешно, правда? его ведёт от агрессии, от всплеска, нет, взрыва эмоций. — киса, я хотел как лучше.. — шепчет борис и тут же оказывается схваченным за грудки, припечатанным к стене, а голос его любимого, воистину любимого ванечки приобретает привычные нотки, такие сексуальные, когда он злится. а злится он практически всегда. угадайте, у кого ноги косятся? он не слышит, что ему кричат, но совершенно точно не чувствует ударов. это так странно и непривычно. у кисы итак разбита губа после недавней драки с мелом, может, поэтому не нарывается? хотя, разве же его останавливала когда-то разбитая губа, рассечёная бровь или синяк на всю скулу? он липнет в горящие ненавистью, совершенно временной, глаза, не замечает ничего вокруг. боря, ты че, вообще идиот? влюбился в друга? в товарища, еб его мать? разве ты не должен быть, блять, за закон? хочешь встречаться с тем, кто толкает шмаль кому попало? парнишка уже давненько под зорким глазом твоего отца, который не просто отчитает за любовь к мальчикам — убьёт, не меньше. однако, в груди всё горит, бьётся, болит, пока хэнк не получает лёгкую, сравнительно, пощёчину и не смотрит чуть удивлённо — такой слабый удар? — ты меня слушаешь, блять? че ты пялишься на меня своим этим щенячьим взглядом, а? сука, еблан, — он отпускает. благо, они в квартире одни. куртка слетает с плеч, киса остаётся в свитере и лыбится внезапно своей этой улыбкой. лисьей. сука, ну красивая тварь. боря закусывает губу и внимает тому, что говорят, не в силах сдвинуться с места. — видел бы ты себя в такие моменты, — ваня смеётся и сигареты достаёт, сразу две, предлагая одну боре, а боря смотрит на чёрный свитер, покрытый красным пламенем, и внезапно набирается смелости. он же не тряпка, правда? не будет ждать всю жизнь? видит же, как на него смотрит киса. он ни на кого так не смотрит, серьёзно. и никому так не улыбается. да, подъёбывает, обзывается, а иногда даже кусается. когда боря сам подставляет шею и тут же отталкивает, не готовый это продолжать. скидывает на лютый недотрах, а сейчас понимает — нет, неправда. смелый шаг вперед, а у кисы — назад. он ещё не видел такого взгляда у своего щеночка, какой-то особенный. будто его сейчас разложат прямо здесь, и это всё — больше не шуточки про пидорство. — братан, я ж ниче не сделал, ты че? — кислов приподнимает руки, свои красивые руки в примирительном жесте, выглядит совершенно невинно с этими ебучими кудряшками и наглой улыбочкой, по которой то ли вмазать, то ли что. боря не медлит — а запястья крепко хватает, чтобы не отталкивал, и грубо целует, да, прямо в губы, вырывая недовольное мычание. долго ли продлится чужое недовольство? нет. киса вырывает руки с силой, толкает на рядом стоящий диван и нависает сверху. — недотрах на мне срываешь, а, борька? я стал похож на девку? — а сам садится на бёдра, елозит для удобства, и даже даёт схватить себя за них, прижать к себе, чтобы не вставал. — а у щенка-то, взгляд потемнел… — киса наклоняется к нему, а хэнка ведёт от его запаха. какой-то парфюм, хороший, купленный на заработанные деньги с продажи наркоты. удивительно, но ваня трезвый, да и боря пьян только им. — да хочу я тебя, блять, ложись, трахать буду до предобморочного, — киса даже не успевает ни удивиться, ни расплыться в хитрой лыбе, оказывается зажат между борей и диваном, жалобно скрипнувшим под их весом. руки сразу лезут раздевать, хватаются за плечи, а тело даже выгибается вперёд, к боре. поцелуй в губы получается смазанным, кровавым из-за разбитой губы кисы, но таким одновременно мокрым, ведь боря буквально дышит им, хватается за талию, за бёдра, гладит пресс, а киса оттягивает свитер пониже за ворот, подставляет к удивлению молча свою длинную шею, а хэнку остаётся только впиться поцелуями, укусами болезненными, вырвать позорный, совсем не пацанский стон с чужих губ. киса сейчас задохнется. у него грудь вздымается то и дело, но упирается в тело бори, и тут же поясница как назло выгибается, сильно, до хруста, лишь бы касаться пахом чужого. русый ощущает толчок, лишь имитацию того, как его будут иметь на этом скрипучем диване, и с губ невольно срывается «блять, отпусти, я так обкончаюсь, как малолетка», но боря совершенно не намерен слушаться — ключицы помечает, лезет судорожно по карманам, находя смазку, к счастью, а презики вот нет. — ну, кисуля, будем проверяться вместе. — чего, блять? ты хоть пакет натяни! — тебя натяну лучше, — хэнк улыбается, дёргает треники вниз, а собственные толком даже не спускает. пальцы в ход идут сразу, как только смазаны вдоволь, и ваня шипит — пиздец, приехали, мычит от пальцев в заднице. — погоди ты, — жарко слишком становится. киса закидывает голову назад, выдыхая рвано, — ты где такому, блять, научился? — и тут же ахает, стоит найти ту самую точку наслаждения и шепнуть «постони для меня, моя киса». моя киса. и ваня стонет, просто тихо, хоть ногу и приподнимает, собираясь упереться в плечо хэнку. он и не замечает, как сам течёт, будто он девчонка какая-то, ей богу. даже свитер чуток пачкает, пока его нагло не приподнимают и суют ему же в грязный на слова ротик, а боря целует живот, заставляя его втягивать и дёргаться. как же киса дёргается, когда его притягивают к себе и ни намёка на пакет… смешно даже становится. вставить оказывается сложновато, и боря кидает «терпи, харош драться», и, стоит ему упереться, куда надо, вставить до конца, у кисоньки закатываются глазки. сейчас замяукает, блять. хочется стонать от того как тесно, горячо, как боря прижимается и больно кусает, разводит его ноги, двигается слишком… да хуй его знает, слишком быстро, слишком грубо, как киса, оказывается, любит. — ты мой, — звучит рыком, — только моя киса. понял, блять? принимай давай, — хэнк толкается так, что диван скрипит жалостливо в очередной раз, а за ним скулит ваня. как же хочется кончить от такого обращения к себе, о боже, помилуй. и как же сладко киса стонет, когда ему на живот кладут руку, нажимают слегка и толкаются последние пару раз, прежде чем обоих прорвёт на нестерпимые чувства, нестерпимый оргазм. одновременно, мать его. только боря шипит, матерится, а киса дрожащие ноги сжимает, дрожать начинает на добрых пару минут. и тишина. только дыхание, одно на двоих, подбитое, пока киса вдруг не опускает взгляд и… — мудак ебаный, выйди из меня, я че, разрешал внутрь кончать? я тебе шлюха какая-то, которой это кайфово? — злится. опять. это вызывает улыбку, потому что он еле живой после оргазма. сердце жарится в любовном котле. — разве что моя. — чё ты доебался со своим «моя», кто сказал? — киса шипит, буквально, но внезапно падает головой в подушку и фыркает. — ну, может, и так. но не обольщайся сильно. а улыбка с лица и не сходит.