Паразит

В это мгновение безумие, сторожившее его уже десять лет, неизбежно поразило его.

Федор Достоевский, Неточка Незванова

— Мои родители, они… С ними все будет в порядке? — спросила эта зареванная, тощая, уже не очень дерзкая сиротка. Шпили замка Стигга протыкали небо черными кольями. В коридорах выл ветер и гремели солдаты. Тела Геральта и Йеннифэр, скорее всего, прямо сейчас достают из залитого кровью бассейна. — Разумеется, — холодно улыбнулся император. — Думаю, они уже держат путь на Север. Сиротка попыталась выдавить ответную улыбку, но получилось плохо. Лицо ее припухло от слез, шрам расплывался на скуле алой дугой, становился еще ярче — надо будет что-нибудь сделать с этим непотребством, найти врачевателей или чародеев, чтобы наложили иллюзию. Слезы всех людей уродуют, а сиротке не шли втройне. Плакала она… неизящно. Королева должна уметь плакать красиво. Ничего, научится. Это входит в обязательную образовательную программу этикета, и наверстывать ей придется аж за десять лет, которые она была неизвестно где, жила неизвестно с кем, занималась неизвестно чем. А есть ли вообще смысл ее чему-то учить? Надо отдать ей должное, она пыталась держаться. Не как княжна — скорее как дикое животное, вынужденное скрывать свои клыки и когтищи — и непременно ждущее момента выпустить их обратно. Шла ровно, даже держала какое-то подобие осанки. Брыкалась, время от времени шипела на гвардейцев. Постоянно оглядывалась, будто силилась разглядеть кого-то за черным войском (ведьмака и чародейку, конечно, кого же еще?). Никого не найдя, виновато всхлипывала. Но в целом — вела себя сносно. На выезде из замка она резко сломалась. Встала на месте, промямлила Эмгыру в спину: «пожалуйста, можно я вернусь к маме и Геральту?», и вдруг разрыдалась — гулко, протяжно, и навзрыд, со всей страстью, как умеет только рыдать шестнадцатилетняя девчонка, давясь своими слезами и какими-то несбыточными, пустыми мечтами. Эмгыр закатил глаза: мечты шестнадцатилетних девчонок, даже княжон (особенно княжон!) не имеют ничего, НИЧЕГО общего с благородными целями, с высшими целями, с будущим целого мира. — Увести ее, — бросил он. Жестом подозвал Ваттье. Тот подошел чересчур важный, преисполненный радостной гордости и ликования: — Поздравляю, ваше императорское величество, с найденной неве… — Смолкни. Слушай приказ: как только прибудем в столицу, я желаю немедля видеть всех самых видных медиков Академии. Не чародеев, не ведунов, шарлатанов, и им подобный сброд, а людей одаренных, сведущих в науке. Лучших из лучших — хирургов, лекарей, алхимиков. Особенно меня интересуют последние. Чтобы очередь выстроилась на аудиенцию, это понятно? Все в строжайшем секрете — это, я думаю, объяснять не надо. И еще кое-что… — он устало прикрыл глаза. — Достаньте все запасы двимерита. Ваттье явно хотел задать какие-то дополнительные вопросы, но не нашел в себе смелости. Ликование таяло на его лице. — Приказ ясен, ваше императорское величество. Все дополнительные инструкции ожидаю по прибытии. Извольте только уточнить, княжна… — Поедет в отдельном от меня экипаже, — процедил Эмгыр, наблюдая, как эту девочку со злыми глазами оттаскивают — чем дальше, тем лучше. Она обернулась, царапнула по нему колючим — и ужасно беспомощным — взглядом, мелькнуло в ее лице что-то болезненно знакомое, страшное, и на миг императору показалось, что… Нет, все-таки сиротка. Ею и должна оставаться.

***

— Пиршества не будет. Никаких гостей, балов, тортов, петард, голубей, платьев, свечей — что там еще подразумевают подобные сборища? Никакой подобной пафосной пустой суеты. Нас будет трое: жрец, я, и княжна. Все. Ладно, ты можешь присутствовать, если тебе это так важно. — Эмгыр… — Я все сказал, Стелла. Это решение окончательное. Если у тебя нет вопросов, касающихся иных тем — выйди. Графиня молча поднялась с места, направилась к выходу, держа свою ледяную аристократическую осаночку, но Эмгыр видел, как распирает ее внутреннее сопротивление, как подрагивает тонкая нижняя губа, и замирают на языке непроизнесенные слова. Лицемерка, такая же как и все они. Льстецы и лжецы, живущие во мраке. Блаженные слепые. Но в невежестве нет их вины: Эмгыр — единственный из ныне живущих людей, кто видел Пророчество своими глазами. И только он — один во всем мире — сейчас в состоянии думать не о праздных гуляниях. — Почему? — вдруг спросила Стелла, обернувшись у выхода. — Потому что я так посчитал нужным. Закрой дверь с той стороны. Потому что они захотят отнять ее. Съехавшиеся со всего света корольки, князьки, герцогишки, прочие подобострастные паразиты-наблюдатели, выискивающие и заискивающие, Северные и Южные, глупые и умные. Сейчас они ждут — а оказавшись под одной крышей начнут действовать. От южных притоков Альбы до обледенелых гор Ковира НИКТО не рад этому союзу. В глазах местной фауны княжна займет на троне и в постели императора место чьей-то дочурки-племянницы-кузины (в особо запущенных случаях — жены), а по мнению северной публики — Эмгыр вар Эмрейс, тиран и изверг, вырвал своими загребущими когтищами Цинтру, такую близкую и желанную, у них, бедняжек, прямо из рук. Они все хотели найти ее. Достать. Убить. Думали, он не знает об их решении на собрании в Хагге? Коллективном, единогласном и бессовестном решении. Глупцы, занятые мелочной дележкой крошечного государства, чуть не погубили целый мир. Разве он может так рисковать? Десять лет искать священный сосуд, чтобы тот был сразу разбит? Нет… Он слишком долго шел к этому дню. Лгал, убивал, сжигал, завоевывал и порабощал. Он проделал путь сквозь шипы из стали и боли, по пеплу сожженых им городов. Пролил и переплыл океаны крови, построил гору из расплавленных копьев, и по лестнице из обугленных трупов поднялся наверх. За ней. Он выдрал ее из рук судьбы. Добыл. Заработал. Сделал невозможное — обошел Предназначение. Он боролся — и победил. Сейчас тошно даже вспоминать ту позорную жалкую мысль, промелькнувшую где-то на тыльной стороне ребер, исподтишка подкравшуюся к императору и шепнувшую: отпусти ее. Немыслимо. Подойти так близко к священной Цели, уже смотреть на нее, касаться, держать ее теплое тело в руках — и добровольно отказаться в последний момент? Каким бы безумцем он был! Да. То вспыхнуло в нем мимолетное безумие… чистое безумие…

***

В Соборе их было трое: Император, Княжна, и Жрец. Свадьба прошла быстро и тихо. Жрец был молчалив. Жених собран и холоден. Невеста… Невеста вряд ли понимала, где находится: за полчаса до церемонии ей влили в горло сильнодействующий алхимический настой. Накануне она устроила презабавное театральное представление, которое, скорее всего, спланировала заранее. Изодрала три платья, избив портних тупой стороной ножниц. Над фатой издевалась с особо изящным садизмом — швыряла в камин, топтала, и марала в золе. Эмгыру эта часть детского протеста показалась очень милой: будто от фаты и платья зависит, состоится свадьба или нет. За завтраком она швырялась едой, перевернула стол, и разбила хрустальную пиалу с медом о голову служанки. После чего пыталась, вооружившись вилкой, прорваться из покоев, но блок-пост из пятнадцати офицеров Имперы самоотверженно сдержал этот бессмысленный и беспощадный порыв! До того, как животное было обезврежено грубой мужской силой (легкий удар тупой стороной копья), ее пытались утихомирить толпа фрейлин, мамок-нянек, всех этих бесполезных накрахмаленных дуэний, которых приставляют к королевам и императрицам только для того, чтобы ходили вокруг них с важным видом благородной строгости. На них мятежница брыкалась, пиналась, кусалась (левое ухо леди вар Как-Ее-Там никогда больше не увидит блеска бриллиантов!), и истошно верещала — но, увы! — императорская невеста не владеет нильфгаардским, а леди-клуши — всеобщим, и для всех присутствующих она исторгала из себя бессвязный набор звуков. Всеобщий в совершенстве знает только Стелла, а ей, как своей, все же, хорошей приятельнице, Эмгыр милосердно разрешил не контактировать со зверенышем после того, как оно попыталось ударить графиню по лицу при попытке научить ее какому-то простенькому правилу этикета (теперь понятно «почему», дорогая Стелла?). О содержании ее пламенной речи, однако, нетрудно догадаться. Мелькали обрывки ругательств, не нуждающиеся в переводе. И его имя. Много, очень много раз. Ничего, ей еще предстоит научиться говорить о своем муже и императоре с уважением. Слушая подробный отчет о произошедшем, Эмгыр даже задался вопросом: уж не пытается ли она подражать какой-нибудь известной бунтовщице прошлого, ну например Фальке? Печальный кумир с печальной кончиной — сложно избрать ролевую модель поведения хуже. Если так — княжна не только дика, но и крайне глупа. Глупые девочки отчаяние принимают за мужество, безрассудство — за воинственность, а полное отсутствие мозгов считают чуть ли не самым достойным человеческим качеством! И вот сидит такая девочка и воображает себя борцом за справедливость, а на деле является просто инфантилкой, которая не хочет принимать ответственность и уже извела этим всех окружающих. Жаль. Когда она была совсем крошкой, Эмгыру казалось, что нет-нет — да мелькнет в этой светлой головке искра сообразительности… Нет. Этого не было. Лишнее воспоминание. Она — дочь Геральта из Ривии. Он сделал два вывода. Первый и самый важный: пластины двимерита, которыми плотно обиты стены ее покоев, блокируют все способности этой очень особенной девочки. За время бурной истерики она ни разу не применила ничего, похожего на магию. Второй: Эмгыр предположил это еще в замке Стигга, когда она кидалась на него и шипела разъяренной кошкой, но сейчас убедился окончательно: за декаду жизни в бегах она окончательно превратилась в озлобленную на весь мир дикарку. Заниматься ее воспитанием и обучением теперь все равно что пытаться объяснять тезисы философии человеку, не умеющему читать по слогам. Эмгыр жил в изгнании гораздо дольше, жил… скверно, но таким не стал. Потому что у него всегда была Цель. Человек без Цели превращается в пустотелое ничтожество. «Столько людей погибло. Столько людей погибло из-за тебя. Они проиграли достойно? Их смерть — достойна? Только зверь может так думать. Из меня, хоть я видела смерть вблизи, рядом, тебе сделать зверя не удалось. И не удастся». Нет, бедная глупая девочка. Зверя из тебя сделали задолго до того, как Предназначение настигло тебя. «Так ты… Ты, значит, выиграл? И считаешь, что выиграл достойно?» Он не считает, что выиграл достойно. Он просто выиграл. И вот, она стоит у алтаря. Покорная и пустая. Ее огромные, затуманенные химическим маревом глаза еще хранят в себе следы утренних слез. У женщины, что родила ее для Эмгыра, также омерзительно ярко краснел нос и щеки, когда она ревела. Та же жалобная моська, тот же срывающийся в скрип голосок, тот же подрагиваюший подбородок. — К… клянусь, — обескровленными губами выдыхает сиротка, рассеянно смотря в пустоту перед собой. Эмгыр откидывает фату с лица. Она поднимает стеклянный взгляд — ему в глаза. И вдруг становится похожей не на ту невзрачную малахольную женщину — а на кого-то другого. Опять мелькает это болезненное напоминание, слетает вуаль плохо прикрытой правды. Жрец связывает их по запястьям золотыми цепями, но только Эмгыр может видеть, как кровянистые нити вытекают из одной вены, продолжаясь в другой. В ту ночь он долго сидит перед камином, не снимая свадебного плаща. Пустеет третья бутылка. Пламя выжигает сетчатку, трещит в висках, разрывая изнутри кости черепа. Интересно, ей тоже сейчас распирает грудь это гадливое предвкушение? Страшно ли ей? Дуэньи уже раздели ее, и она сидит в соседних покоях на разобранной постели, в тоненькой сорочке на голое тело, обхватив колени дрожащими руками. Ждет его. Трясется, наращивает ярость. Уже спрятала осколок битого зеркала под подушкой, связала из чулков удавку, или положила иглу под язык. «Я знаю, что ты удумал. Что хочешь со мной сделать. И скажу тебе сейчас, сразу, здесь: я не позволю к себе прикоснуться. А если меня… Если меня… То я убью тебя. Даже связанная. Когда ты уснешь, я перегрызу тебе глотку». Звереныш, как есть. — Ваттье! — Звали, ваше императорское величество?.. Поленья в камине взрываются, пламя вспыхивает, шипит голосом ведьмака: «Сейчас ты ее получил, получил Цири, собственную дочь, которую некогда по-сволочному и подло лишил родных и с которой теперь собираешься по-сволочному и подло наплодить детей, не убоявшись кровосмешения. Не требуя от нее любви. Между нами говоря, Дани, я не знаю, как ты сможешь глядеть ей в глаза». — А никак. — Что… Извините, вы что-то сказали? — Приведи ко мне того алхимика. Прямо сейчас.

***

Если не прислушиваться к дыханию, то можно подумать, что она мертва. Бледная мрамористой бледностью, неподвижная, обезвреженная — такая она почти красива. Злющие глаза закрыты, изумрудные угли не выжигают на коже едкие пятна вины. Пепельный локон упал на лицо, прикрыл алеющий шрам, черты разгладились, стали миловидно-детскими. Так на нее посмотреть — не избранная полубогиня, чья утроба вскормит своим теплом умирающий мир, а обычная шестнадцатилетняя девочка — думала о чем-то сокровенном, прикрыла веки на минуточку — и задремала, унесенная грезой. — Как долго может длиться этот сон? — Позвольте, ваше императорское величество, уточнить… — Позволяю. — Это не сон, — алхимик поправил очки на носу. — Состояние совершенно иного рода. Спящий человек вздрагивает, ворочается, ритм дыхания его меняется. Тело императрицы, как вы можете наблюдать, не подает подобных сигналов. Эликсир из трав, что непрерывно поступает в ее кровь, — он указал на иглы в сизо-серой венке на тонкой белой руке, — притупляет до минимума рефлексы ее организма. Но с полным сохранением всех жизнеобеспечивающих функций оного! Ее императорское величество, если говорить языком обывательским, очень сильно расслаблена. До полного угнетения сознания. И так как мой уникальный эликсир — изобретение новейшее, некорректно называть данное состояние «сном», необходимо подобрать более точный термин, который войдет в систему научного знания… — Мне все равно, как вы это назовете, — Эмгыр отвернулся от спящей почти-красавицы. — Я так и не услышал ответа на мой вопрос. — Испытания проводились в условиях крайней срочности… Прошу простить, ваше императорское величество, но предшествующие вашей свадьбе два месяца на разработку и исследования — это условия экстремальной срочности… Эмгыр сжал кулаки с такой силой, что золотые грани перстней впились в кожу. — Краткий ответ. — Месяцы, — выпалил алхимик, весь будто сжавшись. — После долгого и тщательного подбора ингредиентов удалось полностью исключить неблагоприятные реакции у подопытных даже на длительном сроке. — Я дал предельно конкретные инструкции, — процедил император сквозь зубы. — На ком испытывать этот твой «уникальный и новейший эликсир». Меня не интересуют подробности — только результаты. — Подопытными были девицы в положении, как вы и приказывали. Результаты впечатляющие: находившееся на поздних сроках успешно выведены из этого состояния и произвели на свет здоровых детей. Те, кто зачал, находясь под действием эликсира (последней его версии, уточню), демонстрируют нормальное развитие беременности. Для более точной картины, однако, я рекомендовал бы подождать… Эмгыр остановил его жестом. Нет у него времени ждать. Ученые могут копошиться в склянках целые десятилетия — Белому Хладу все равно. Он уже раскинул свои индевелые крылья над Континентом. Лавина рока начала сход. — Для церемонии императрице дали ослабленную версию этого же эликсира, — продолжил алхимик с важным видом, — побочных эффектов не наблюдается. Она будет находиться под постоянным наблюдением, а для кормления концентрация будет снижаться, чтобы к ней возвращалась… какая-то часть сознания. Все учтено, ваше императорское величество: состав так филигранно рассчитан, что… Эмгыр усмехнулся. Чистый гений — эксцентричный и напыщенный. Люди, наделенные выдающимися способностями (гении — в особенности), как только осознают это о себе — начинают считать, что весь мир должен пасть перед ними ниц и рассыпаться в благодарностях за то что они, такие вот уникальные, в нем родились. — Твое имя войдет в историю. — Эмгыр положил тяжелую руку ему на плечо, улыбнулся приторной и притворной улыбкой. — Твой вклад в науку бесценен, это открытие послужит многим будущим поколениям. Но также прими сердечную благодарность от меня лично, — он тяжело вздохнул. — Императрица очень больна. Душевный недуг поразил ее за годы скитаний. Спасибо, что помог. Я дарую тебе все, что обещал. Алхимик приложил ладони к груди, благодарно закивал, сощурился — как в соборах щурятся молящиеся, ощущая излучаемое Богом-Солнцем внеземное сияние. — Она может что-то чувствовать? — тихо спросил император. — Нет. Она… — он смотрел на Эмгыра, как на того, кто проходит через тяжелейшее несчастье. — Не с нами, ваше императорское величество. Она не страдает. Эмгыр приказал оставить его наедине с женой. Долго сидел у кровати этой бедной, избранной, радикально очеловеченной девочки. Ладошка у нее была теплая. Она улыбалась чему-то в своем глубоком алхимическом не-сне.

***

— Развиваешь медицину в империи, Дани? Похвально. Эмгыр резко оборачивается. Он стоит там, в иссиня-черной, растекающейся чернилами тьме. Луна подсвечивает изувеченную половину лица — металлические клеммы и зажимы, чернеющие рубцы от ожогов. Сапфировый глаз мерцает холодным голубоватым огнем. — Хочешь войти в историю не только в роли отца Спасителя Мира, но и великого покровителя науки? — хрипло смеется Вильгефорц. — Ты-то уже ни в какой роли не войдешь, — усмехается император, плотнее кутаясь в плащ. Холодно. Очень холодно. Почему так плохо топят покои? Нужно будет отдать приказ… — Ну не ерничай, Дани. Мы знакомы слишком много лет, чтобы взаимный обмен любезностями мог кого-то из нас задеть. А ты почему сидишь здесь, смотришь на звезды, пьешь в одиночестве (привычка тиранов и отшельников), а не в покоях жены наслаждаешься ее юным телом? И со дня свадьбы ни разу еще не опробовал? — чудовище делает шаг из сумрака. Широко улыбается изуродованным ртом, и глубокие борозды растягиваются на коже. — В чем дело, Дани, ждешь особого знака от Богов? — Говоря о достижениях медицины, — Эмгыр медленно наполняет свой кубок. — Думаю воспользоваться твоими. Прямо сейчас размышлял об этом… Хорошо, что ты пришел. Виски будешь, кстати? Рекомендую. — К сожалению, вынужден отказаться. На прошлой неделе у меня сожрали гортань. — Вильгефорц отодвигает ворот: в горле у него гниющая дыра размером с кулак, где копошатся личинки: белесые и разбухшие, как переваренный рис. — Овраг, куда меня сбросили твои солдаты, оказывается уже был занят! Ужики развели там гнездо, и вот, привели своих друзей-паразитов. Подъедают меня по-тихоньку. Щекочут. Пищевода и желудка у меня уже нет, так что пей ты один. Дани. — Прискорбно вышло. Вилли. — Император сухо смеется, и чудовище подхватывает его смех. — Значит, буду один: настоящий тиран и отшельник. Так, вот, о чем это я. Знаешь, я многое в жизни видел… — он неспешно делает глоток. Виски приятно горчит язык, обжигает горло, разливается по венам жидким огнем. Хоть чуть-чуть согревает от этого черного холода, — но вот это твое логово в Замке Стигга… Ты что там устроил, Вилли, комнату ужасов? Шприцы, пробирки, трубки, кресла эти вывернутые. Девиц, на которых ты, так скажем, тренировался, тоже нашли. Вернее то, что от них осталось, — император сардонически ухмыляется. — А можно было как-то поцивилизованнее? Ты в конце-концов, образованный человек, представитель науки, мастер чародейского искусства… Ладно. На твоей совести. Но спасибо, Вилли: та занимательная комната с креслами подала мне идею. Одноглазое чудовище подходит вплотную. Испаряется вмиг подаренное алкоголем тепло — морозная дымка ползет со стен, клубится по полу, подбирается к ногам императора… — Уж не думаешь ли ты, Дани, усадить доченьку на подобное кресло? — скрипит голос призрака, ввинчиваясь в висок ржавым гвоздем из пыточной камеры. — И дать лекарю шприц, м? Звенит стекло, хрустальной дрожью разбиваясь во мгле. Следующий глоток император делает прямо из горла. — Нет, Дани, — ладонь с того света опускается ему на плечо, сгнившие пальцы впиваются в кожу. — Нет. То были мои методы. У тебя — свои. Ты видел Пророчество. Ты все знаешь не хуже меня. Боги избрали тебя орудием своей воли, наделили великой Миссией. Путь нелегок, но ты пройдешь по нему, не срезая углов. Ты сделаешь то, что должен. И сделаешь это сам. Без шприцов и кресел. Я в тебя верю, Дани. Да и не нужна тебе моя вера. У нас состоялся разговор на эту тему еще очень, очень давно, помнишь? Мы оба знаем: ты сможешь это сделать. — Ну и выродок же ты. — Редкостный! Поэтому мы и спелись, а наш плодотворный союз продлился так долго — подобное притягивает подобное. Чудовищам хочется дружить с чудовищами. Кто бы тебя понял так, как я? С кем бы ты водился, если б не со мной, — с куролисками, виями, и вивернами? Призрак зашелся скрипучим пронзительным хохотом. Насмеявшись вдоволь, прислонил обглоданные червями губы к уху Эмгыра, прошептал на прощанье: — Не трать время. У тебя его и так очень мало. Император выплеснул остатки бутылки в камин, пытаясь продлить огню жизнь. Пламя взвилось рыжим вихрем, но тут же потухло — дымка добралась до него и пожрала черными клубьями. Засыпая, Эмгыр слышал грохот падающих снегов. Лавина сходит. Рок приближается. Наутро стало еще холоднее.

***

Он приказал круглосуточно жечь каждый камин во дворце и построить несколько новых. Но все было тщетно. Температура понижалась каждый день. Стояла середина августа. — Мы тщательно осмотрели дворец, — докладывал Ваттье, — скрытых магических знаком, рун, или печатей не обнаружено. Да, допрошены все чародеи, и методами крайне суровыми. Что, простите? Нет, мне не холодно в этом камзоле. — Боюсь, соорудить огромный каменный очаг прямо здесь, в центре зала, невозможно технически… — отчитался главный имперский зодчий. — Совсем невозможно. Пришлось бы разобрать дворец и собрать его заново. Простите великодушно, ваше императорское величество, но это памятник древнеэльфийской архитектуры, ему несколько тысяч лет… И стоит он в сердце Юга, где снегов не бывает. — Лето аномально жаркое, ваше императорское величество! — восторженно сообщал астроном. — Сейчас планета подошла к Солнцу ближе, чем когда-либо. Великий год, переломный год! — Эмгыр, — вздыхала Стелла, — я не знаю, что тебе ответить, поэтому скажу правду. Холод, который досаждает тебе — внутренний, а не внешний. Ты измотан работой. Ты устал от войны. Даже самым сильным из нас иногда нужен отдых, ты не думал уехать в летнюю резиденцию? И тебе, и императрице там станет легче, двор не видел ее дня свадьбы, люди начинают шептаться… Поняла. Молчу. Удаляюсь. Зодчего он повесил. Астроному отрубил голову. Стеллу пощадил — в конце концов, она всего лишь женщина. Де Ридо… Ваттье это Ваттье, что с него взять? Эмгыр вар Эмрейс сидит один, в тронном зале, укутавшись по шею в меха. Они не видят. Они не чувствуют. Блаженны слепые, блаженны неведущие! Не осознают опасности, нависшей над съежившимся континентом. По оборванным краям карты ползет паутинка изморози, отмирают поля, покрываются коркой льда океаны, водопады, моря… Человек, владеющий половиной мира, не способен совладать с собой: он не посещал императрицу с того дня, как она была спасена в безмятежный сон. Эмгыр осознает неотвратимость греха: как только он ступит в покои Святой — пути назад нет. Алтарь обагрится кровью, клинок проткнет сердце Агнца. Бледное Солнце — умирающий Бог, шепчет ему проклятия. Умоляет поторопиться. На мраморный пол падает узорчатая снежинка.

***

По ночам тяжелее всего. Мороз особенно колючий и злобный — кусает озябшие руки, раздирает кожу, пробираясь до самых костей. В одну из таких ночей император слышит в углу тихий плач. Хоть бы раз она явилась к нему такой, какой он запомнил ее в день первой встречи — улыбчивым тринадцатилетним ребенком, белокурой и бледной в серебристом мерцании звезд — играет с котенком, пугается шороха веток, поднимает кукольные ресницы — и Предназначение неизбежно поражает ее. Но нет! Никаких котят, улыбок, и кос из лунного света: она всегда приходит гниющей, обглоданной рыбой, воняющей тиной. И плачет. Непрестанно рыдала при жизни — продолжает в посмертии. — Дани… — Здравствуй, дорогая. Прекрати стоять там и скулить. Ты ведь знаешь, что это бессмысленно: твои слезки на меня никогда не действовали. — «Малахольная девка с вечно опущенными глазами», Дани? — принцесса жалобно всхлипывает (как всегда игнорируя его просьбы). — Я? — Ты. Не самый емкий эпитет, но я не то чтобы старался его подобрать. Попробовать поточнее? Он поднимается с постели (утопленница все равно прогнала сон своим воем), подкидывает дров в камин. Садится на ковер из мягких белых шкур. Пламя. Пламя — единственное спасение, лекарство от льда в его венах. Только когда он смотрит в огонь — в раскаленное подвижное ядро, в сердцевину себя, Эмгыр не чувствует зверского холода. — Как насчет… «Уныленькая тощая моль»? Нет, моль хорошо летает, а ты, как выяснилось, не особо. Прости. К моему юмору тебе не привыкать. «Вечная плакальщица», как тебе? Если бы ты не родилась княжной, то зарабатывала на жизнь, рыдая на чьих-то похоронах. Профессия такая есть, не знала? Ты бы в ней добилась просто ошеломляющих успехов, милая… А ты чего стоишь в углу? Садись рядом, не чужие люди друг другу. Паветта! — он громко рявкает во тьму. — Сюда пошла, я сказал. Живо. Родная, бледная, вечная плакальщица подплывает к нему, под рваным подолом ее белого платья растекаются лужи — горькие слезы Бездны. Сколько в ней их еще?.. Источник неиссякаем: пока жив этот мир — Паветта будет плакать на своем дне. Эмгыр убирает с ее волос налипшие водоросли. Заправляет мокрую прядку за ушко. Этой луной она еще ничего, лицо довольно хорошо сохранилось, только кожи не достает на скуле. В какой бы степени разложения она его ни навещала, даже когда обглодана иловыми паразитами до скелета, глаза — всегда целы. Чтобы впиваться в него этим взглядом. — Ну зачем ты снова пришла? — шепчет Эмгыр, гладя ее по щеке. — За эти одиннадцать лет я просил у тебя прощения бесчисленное количество раз… Одиннадцать лет. Сто тридцать лун. Четыре тысячи дней этот сценарий проигрывается снова, и снова, и снова. Ты не услышишь от меня ничего нового. Паветта. Зачем, скажи, зачем ты пришла?.. Он прикрывает веки. Мучительно прислоняется лбом к ее лбу — холодному, мокрому, мертвому. — Чтобы упрекать меня? Винить? Я виновен. Виновен в страшном преступлении, которого никогда не отрицал. Но повторю тебе в тысячный раз: все, что я делал, делаю, и буду делать — не ради себя. Я творил много спорных, откровенно плохих, и просто ублюдских вещей не потому что я самодур, выродок, тиран с ледяным сердцем, кем ты меня там считаешь… А потому что я должен. Я должен, Паветта. Я скован цепями долга, и разорвать их не имею права. Если не я — то никто. Не такое уж я и чудовище, милая. Недавно был в Цинтре, навестил кенотаф твоей матери. Каждый раз навещаю, хотя она — одна из пренеприятнейших персонажей в моей биографии. Была бы могила у тебя — навещал бы и ее тоже. Постоянно… Нет, только не начинай вновь плакать, хорошо? Давай поведаю что-то хорошее: я отпустил ту девочку, которую мне подослал Вильгефорц. Я тебе рассказывал про нее прошлый раз, помнишь? Абсолютное чудовище бы убило самозванку, не моргнув глазом. А я вот — отпустил. В золотой карете, с шестериком лошадей, с охраной. Я дал им приказ во что бы то ни стало найти то, что осталось от ее семьи, и вернуть ее домой. Ей я сказал то же, что тебе: я виновен. Я знаю, что виновен, Паветта! Виновен, виновен, виновен… — Мне страшно, Дани. Мне все время так страшно и холодно… — Сейчас согреемся. Камина недостаточно. Огонь в нем заперт за черными прутьями — тоже скован цепями долга. Эмгыр берет одну из разбросанных вокруг книг и подносит к странице лучину. Пламя вспыхивает на раскрытом переплете, вьется ярко-золотистой лентой по строкам и абзацам, пожирает чернила. Также светились страницы Пророчества. — Красиво горит… — завороженно произносит он, не в силах оторвать взгляда от танцующих языков. Только когда страницы обращаются в угли, прожигают кожу переплета насквозь, и жар добирается до ладоней — император откидывает на ковер горящую книгу. И вдруг, в этой вспышке мучительно-прекрасной боли, он понимает: Все это время он пытался согреться неправильно. Да. Строить очаги и камины пустая затея: огонь в них не тот. Разве можно прятать в камнях и металле то, что должно бушевать и неистовать? Подлинное пламя должно гореть свободно и дико. — Да… Очень красиво. — Труп жены кладет голову ему на плечо, трется сгнившей щекой о висок. Эмгыр берет ее тонкую кисть, гладит по выступающей косточке. — Я сказал ведьмаку правду: я никогда не любил тебя. Но уважал. И сейчас уважаю — нет более героического поступка, чем умереть, защищая свое дитя. — Наше дитя, Дани… Эмгыр — нет, все-таки утонувший в Бездне Дани, резко вздрагивает. — Помнишь, мы были так рады, когда выяснилось, что я беременна? Ты ведь тоже ждал ее… Мы вместе представляли, как будем радоваться ее первым шагам и словам… Он перебивает ее, глядя прямо в молящие, жуткие, пустые глаза: — Твой муж мертв. Сто тридцать лун назад вы сгинули в Бездне оба. Отпусти меня. Пожалуйста. Огонь перекидывается на ковер, ручьем растекается по меху. Льется дальше — по ветхим страницам томов, по дубовому полу, лижет ножки кресел, столы и портьеры… Подвижной рекой бежит по покоям, пожирая все на своем пути, загоняя по углам мрак и холод. Комната вспыхивает кроваво-алой зарницей. — Твой муж мертв, — повторяет император Эмгыр вар Эмрейс, Белое Пламя, Пляшущее на Курганах Врагов. — Не пытайся подобрать слов, которые его воскресят. Их не существует. Эта вечнопечальная, кроткая женщина вдруг меняется в лице, черты уродуются гневом — страшным гневом обезумевшей матери. Она толкает императора, роняя их обоих в огненное кольцо. Влажные скользкие косы укладываются у него на груди, ледяные руки колотят по нему, пальцы душат, губы кричат: — Тогда, кто бы ты ни был, разбуди ее и смотри ей в глаза. СМОТРИ ЕЙ В ГЛАЗА. В ГЛАЗА! Эмгыр пытается отбиваться, но мокрые ладони бьют по лицу и плечам, впиваются в шею, прижимают тело к ковру. Пламя бушует вокруг. Он задыхается — от разъедающего легкие черного дыма, и от ярости убитой горем — и его руками — жены. — Трус, — выплевывает она ему в лицо. — Что… что ты сказала? — Эмгыр трясет ее за плечи. — Ты хоть представляешь, какая нужна смелость, чтобы… — И где, она, твоя смелость? — хрипло смеется Вильгефорц. Всполохи бликуют, танцуют по оголенным костям: с прошлой встречи он почти сгнил — от лица не осталось ничего, кроме горящего глаза. Истлевшей рукой он протягивает императору часы: — Тик-так! Время пришло. Без четверти пять. Рассвет. Ночь превращается в беспросветное кромешное утро. Человек — навеки в чудовище. Стрелки покрываются инеем и примораживаются к циферблату. Время пришло. Эмгыр скидывает с себя труп жены и направляется к двери сквозь огонь. — Дани, ты что творишь? — истошно вопит она. — Дани! Куда ты?.. Нет, нет, НЕТ! — Твой Дани давно мертв. — Вильгефорц подбадривающее хлопает в ладоши. — Вперед, Эмгыр! Он идет в соседние покои быстрым, рваным шагом, отбиваясь от рук утопшей суки. В спину грохочет хриплый смех чародея. За окнами в минорных аккордах воет метель. Мир не заслуживает спасения. И Мессия ему не нужен. Люди и нелюди даже не подозревают, что находятся в шаге от гибели. Никто и никогда не отблагодарит Эмгыра вар Эмрейса за самоотверженный поступок. Никто и никогда не сможет оценить его жертвы. А если станет известно, насколько чудовищную цену он платит — будет оплеван, отвергнут и проклят. Так этот мир платит своим спасителям. Мир не заслуживает спасения. Опрокинутая чаша, до краев полная грязи, боли, и крови. Река лишений, растекшаяся по континентам и океанам; смрад горя, впитавшейся в склоны; пары скорби, окутавшие Землю одеялом мрака… Эта реальность соткана из страданий. Мир не заслуживает спасения… Но все равно будет жить. Потому что так надо. Дверь за императором захлопывается. Грех неотвратим. Шаг к постели — она спит, глубоко и беспробудно. Она не здесь. Ничего не чувствует. Не страдает. Он одергивает пурпурный балдахин. Сбрасывает плащ и камзол, растягивает рубашку, ремень… Боги сделали его орудием исполнения своей воли. Он не спрашивал этого, не просил, и не хотел. Так предначертано. Записано в летописи судьбы задолго до его рождения. Выбора нет. Будет исполнено то, что должно. Если не он — то никто. Если не сейчас — то никогда. У нее мягкие бедра и тонкое, длинное, худощавое тело. Она такая же женщина как сотни, что были до нее. Боги смилостивились над Эмгыром — она родилась белокурой и светлоокой, того нежно-ангельского типажа, который всегда ему и нравился. Зачем нужны иные женщины, если в мире существуют блондинки? Просто очередная блондинка. Как Эйлан, стыдливо подарившая ему невинность в подвале дома своего отца. Как та гибкая пышногрудая леди, с которой сам Эмгыр расстался с невинностью годом ранее. Как Айна, Клара, и Дервля… О, Дервля! Единственная из всех его наложниц, которая быстро просекла, что дерзость он всегда предпочтет кротости; вызов — смирению; а животный порыв — поволоке холодной невинности. Дервля умела завести своего императора одним пересечением взглядов в разгар приема на тысячу персон (среди которых был ее муж), Дервля умела… много что она умела, и к делу подходила с редкостным рвением и самоотдачей. Выдающаяся разнузданность и неиссякаемый запас похоти! Ради Дервли Эмгыр даже делал немыслимое: оставлял искусственно вырубленные окна в своем расписании. Выбивать из нее рваные всхлипы-вздохи-вскрики, прижимая оголенной грудью к столу — занятие куда более увлекательное, чем выслушивать унылый бубнеж чиновников за этим же столом. Талант первоклассной шлюхи Дервлю, однако, не спас — она приелась и была вышвырнута. Кто еще? Нужно больше белокурой глины для убедительной лепки богини. Что-то диковинное, самобытное, исключительное… Энид. Не то чтобы Эмгыр мечтал трахнуть эту холодную и неприлично красивую тварь — скорее «дополнить политический контекст личным», как он называл это про себя, впиваясь в нее глазами на переговорах, выжигая подпалины на мрамористо-розовой упругой груди. Дипломатические процессы могут протекать на разных плоскостях, дорогая Францеска, а ты как думала? Разумеется, она не посмела бы ему отказать. Проглотила бы свою эльфскую гордость — а потом и все остальное, что он прикажет ей проглотить. Стонала бы также красиво, как говорит, прикрывая свои бездонные ланьи глаза, изящно выгибалась — у нее на редкость красивый переход от талии к бедрам. Там бы превосходно смотрелись его ладони. Да. Эльфская экзотика. Но это на один раз, максимум — два. Еще. Паветта… Пфф, нет. Безыдейно, блекло, уныло — на уровне чиновничьего бубнежа. Даже воспоминание о ее статной матери будоражит больше, та тоже ведь была блондинкой. Все его шлюхи-наложницы-фаворитки-любовницы, постоянные и однодневные, фактические и гипотетические, смешались меж собой, расплылись в одно пепельное, золотое, платиновое, серебристое пятно… И вдруг разум выцепил ее — эфемерную в своей хрупкости девочку-мотылька, чьего имени он так и не узнал. Вот у кого потенциал совершенства: гипнотическая эльфская красота, первозданная чистота, открытость, искренность, ореол священного благородства… С ней он был бы, даже, нежен. Наверное. Нет, не просто нежен — ей бы досталась вся чудовищно-человеческая ласка, на которую Эмгыр вообще способен. Причинить боль столь светлому созданьицу — сродни убийству души. Потом бы он ее всему обучил, конечно. Она бы вручила ему всю себя без остатка, она бы превзошла даже Дервлю — та же самоотдача и болезненно-мучительная страсть, но без обиженных мужей, интриг и другой дворцовой дури. Может, стоит отыскать ее потом в новом, безопасном мире, когда великое дело уж будет кончено?.. Память соскребла ошметки образов с внутренней стороны черепа, вылепив совершенную помесь. Разогнался по кровеносной системе сироп похоти. Красочно, ясно, и живо рисовалось, как Энид опускается перед ним на колени и педантично стирает помаду с пухлых карминовых губ; Дервля вплывает в его кабинет, расшнуровавая корсет на ходу; мотылек ждет его на атласных простынях, одетая только в бриллианты, лунный свет, и свою юную кожу; намотанные на его кулак золотые волосы Айны; ноги Клары в молочно-белых чулках у него на плечах. Потом они все менялись местами, сладкие голоса их сплетались в один мелодичный стон, путались на подушках оттенки волос… Айна-Клара-Дервля-Энид-Мотылёк вдруг рассыпалась вдребезги. Никаких покорных эльфийских королев и идеальных несгораемых мотыльков. Под ним снова лежала бедная сиротка с уродливым шрамом на половину лица. Геральт из Ривии действительно был хорошим отцом. Его дочь в свои шестнадцать — все еще девственница. Вернее, была ею до этого ледяного рассвета: Эмгыр отнял у нее даже это. Он громко выругался. Никто, ни одна безмозглая тварь из толпы лекарей, что ее осматривали, не посчитала нужным ему об этом сообщить. Должно быть думали, что это что-то само собой разумеющееся, она ведь княжна… Ну-ну. Эмгыр как никто другой знает, что этот уродливый мир (не заслуживающий спасения, не заслуживающий ЭТОГО) омерзительно жесток ко всем — и особенно к маленьким девочкам. Он полностью исключал подобный вариант и настолько увлекся в объятиях призраков, что только сейчас заметил расплывшееся под ее узкими бедрами темно-багровое пятно — свидетельство выдающегося отцовства Геральта и… Не важно. Отвлекаться нельзя. Он прикрыл ей лицо простыней. Вновь призвал образ слепленной из осколков похотливой богини. Кончил в нее. Поцеловал в лоб на прощание, не понимая — зачем… Дворец был охвачен паникой. Коридоры заполонил черный дым. Эмгыр отвечал кому-то: да, он знает, что в его покоях пожар. Да, он в порядке. Лекарь не нужен. Переночует в своем кабинете. Тошнота была безбожной, раздирала его изнутри. Но ни после второй, ни после третьей бутылки император так и не смог проблеваться.

***

— Дай мне свою руку, Эмгыр. — Конечно! Пап, давай подойдем к той статуе, я… — Сейчас я хочу сказать тебе кое-что очень важное. Эмгыр, как ты понимаешь, что значит «быть императором»? — Быть сильным и умным! Править. Командовать всеми. Ммм… Быть мудрым, чтобы распоряжаться данной мне властью во благо. — Слушай меня внимательно. Быть императором — значит, что ты не имеешь право быть никем иным. Я, Фергус вар Эмрейс, не существую как личность. Мое собственное «Я» растворено. Сейчас я общаюсь с тобой как «Отец», но это лишь видимость — даже в минуты безмятежной прогулки я в первую очередь остаюсь Императором. Потому что мое «Я — Император» сожрало все остальные. Тебя ждет та же участь, и важно осознать ее заранее, Эмгыр. Когда ты займешь трон, то будешь каждый день принимать решения — важные решения, сложные решения, невыносимые решения… Иногда они будут столь трудны, что твои «Я — миротворец»; «Я — защитник»; «Я — мужчина», и в особенности «Я — хороший человек» попытаются взять вверх, будут драть тебя на куски, устроят кровавую бойню рассудку — но «Я — Император» всегда должно их давить, гасить, побеждать. Только так твои решения будут верными. И еще. Ты должен быть готов к тому, что ни одна душа не будет понимать этой истины. Ты будешь один. Во всем мире. За свои самые трудные — и самые верные — решения ты ничего не получишь от этих людей, кроме ненависти и осуждения. — Я знаю, отец… — Ничего ты пока не знаешь! Тебе придется совершать деяния, с позиции человеческой морали столь отвратительные, что сейчас твой детский разум даже не сможет вообразить их! «Быть императором» — это творить ужасные вещи, Эмгыр. И идти на страшные жертвы.

***

— Я знаю. Теперь я знаю, отец. Вильгефорц больше не приходил — должно быть, личинки в овраге сожрали его до конца. Паветта отныне просто рыдала в углу — на любые попытки заговорить с ней затыкала уши и гулко, протяжно выла. Иногда к этой симфонии горя присоединялась ее мать: — Выродок… — шипела она в ухо, нависая над постелью. — Паскуда, ублюдок, ничтожество! Ты осознаешь, насколько ты отвратительная тварь?! Я приказывала убить княжну, если она попадет в твои лапы… Но никто, никто из них — даже проклятый ведьмак не исполнил мою последнюю волю! Трусы. Малодушные трусы! Лучше бы я задушила ее своими руками, перерезала горло, сбросила с башни… Она хваталась за голову, драла некогда роскошную серебристую гриву. У Львицы ее почти не осталось — череп расколот и сплющен, кости вдавлены в мозг. Потом королева металась по комнате, громила, кидалась, орала на свою нерадивую глупую дочь. Эмгыр даже не оборачивался — так и засыпал под истошные крики. Отец был прав: у этих людей нет для него ничего, кроме ненависти и осуждения. Ведьмак пришел лишь однажды. Стоял у стены, скрестив руки на груди. Молча покачал головой. — Что, неужели не скажешь ни слова? — усмехнулся Эмгыр. — Твое красноречие тоже вскрыло себе вены, Геральт? Тот лишь устало прикрыл глаза. Приложил пальцы между бровей, где залегла сеть глубоких морщин. — Геральт, оставь его, — донесся голос чародейки. — Ты же видишь, тут все уж кончено. Бесполезно. Пойдем. Возвращайся ко мне. Они сейчас в лучшем месте. Свободны, беззаботны, и счастливы. Эта мысль тронула губы императора слабой улыбкой.

***

Он ждал. Теперь оставалось только ждать. Ждал смиренно — три дня, пять, десять, неделю. К концу второй все точно выяснится — так устроен женский цикл. Спаситель Мира либо уже растет в ее чреве, либо нет. Спустя двадцать бесконечных ночей в паутине бессонницы, сплетенной из воплей, мрака, и инея, Эмгыр сам подошел к лекарю и задал прямой вопрос… Услышав ответ, он пошатнулся, как от ледяной оплеухи. Мир заволокло кроваво-черной пеленой. Раздался грохот — вьюга выбила стекла, пронеслась по дворцу, затушила все очаги. Лекарь сказал, что лунный цикл императрицы обновился еще две недели назад. Ах да, прошлый раз, когда он докладывал императору о наиболее благоприятных датах зачатия, то немного просчитался. В медицине такое случается, женский организм — система очень сложная, ваше императорское величество… Просто ошибся. Ошибся, ошибся, ОШИБСЯ. Эмгыр отдает приказ схватить его прямо там. Старик смотрит на него мутным влажными глазами — не понимает. Ничего, сейчас поймет. Двое гвардейцев Имперы волокут это вялое, дряхлое тело, следуя за своим императором. Он идет вперед — только вперед — в тронный зал. Идеальное место! Священное, ослепительное, и золотое — как Солнце, Бог, Свет… как Огонь. Безлицые тени в бриллиантах и шелке расступаются перед ним, наспех кланяясь вслед. Эмгыр улыбается каждому — задорно, с искринкой азартного веселья: сейчас они увидят поистине впечатляющее зрелище! Кивком он приказывает швырнуть лекаря к подножью трона. Бросает за спину всего одно слово: — Спирт. Старик, наконец, понимает. Начинает судорожно мотать головой, умолять. В зал медленно вкатывают дубовую бочку со спиртом, и он окончательно теряет рассудок, — кидается к ногам императора, дергает за полы одеяний… Трое гвардейцев оттаскивают его. Щедро обливают. Тронный зал наполняется химическим смрадом. Несчастный морщится, захлебывается, щурит разъедаемые спиртом глаза, выставляет руки перед собой — будто жалкой человеческой ладонью можно загородиться от Солнца. От Бога. Кто-то сзади начинает неприлично громко шептаться, но голоса стихают, стоит императору обернуться и смерить толпу грозным взглядом. Он протягивает руку для факела. Спирт вспыхивает мгновенно. Синие, алые, пурпурные, золотистые всполохи с радужными переливами растекаются искрящейся лужей, превращаясь в вихрь дикого пламени. Эмгыр уже не слышит ни истошных воплей старика, ни испуганных вздохов придворных. Не чувствует запаха горелой плоти. Он всецело поглощен. Заворожен, очарован, скован. Это… неописуемо. Это самое прекрасное, что он когда-либо видел в жизни. Пульс пламени стучит у него в висках, поет свою песнь, разжигает в груди доселе невиданное, ни с чем не сравнимое чувство — эйфорическое раскаленное счастье. По венам растекается эфир чистейшего восторга. Дикий порыв рвет сердце на части. Опьяненный этим экстатическим возбуждением, император оборачивается с широкой блаженной улыбкой. На лицах присутствующих — страх, ужас, смятение. Кто-то прикрывает глаза, рот, ноздри, спешит покинуть тронный зал… Глупцы. Безумцы. Да. Они все давно сошли с ума. Эмгыр вар Эмрейс — единственный человек в этой комнате, кто еще сохраняет рассудок. Прямо от кострища он идет к ней в покои. Клара-Дервля-Айна-Энид-Мотылек теперь не нужна. Никаких иллюзий, призраков, и наспех слепленных богинь. Только он и эта сиротка, очаровательная в своем вечном сне. Хочется стащить ее за волосы, уткнуть лицом в подушку, и трахнуть вот так — по-животному, как дикое зверье (они так похожи!). Но, увы, тело нельзя переворачивать — кожаные ремешки крепко фиксируют руку, чтобы яд алхимической дремы непрестанно поступал в кровь. Ничего. Эмгыр раздирает ее сорочку от горла до подола. Взглядом пожирает гибкое, белое, облитое лунным светом тело. У нее нет груди — так, только наметившееся, припухшие бугорки. В целом, фигурка неплохая — мускулистые ноги, изящная талия, узкие тонкие кости. Годы превратят ее в красавицу. Эмгыр усмехается, заметив совершенно идиотскую татуировку на внутренней стороне бедра: значит, попытки исследовать свою сексуальность все-таки были? Он сжимает розоватый сосок, катает между пальцев, — и кожа на аккуратной ареоле покрывается мелкими, трепетными мурашками: тело реагирует на ласку сквозь сон. Хорошо. Он широко разводит длинные ноги. Плавно вводит в нее два пальца, исторгая из уст тихий полувдох-полустон. Медленными, нарастающими ласками объясняет ее телу: оно создано не только для боли — для удовольствия тоже. Она чувствует — она все чувствует! — грудки вздымаются чаще, дыхание сбивается, и пальцы уже скользят в сладкой влаге. Он хватает ее за бедра. Кладет щиколотку себе на плечо. Входит в нее одним глубоким толчком. И трахает, рывками вколачивая в постель, охваченный эйфорическим импульсом. Дикий жидкий огонь разгоняется по венкам, плавит его изнутри. Она мертва — они оба давно уж мертвы (божественная ирония: два мертвеца должны подарить миру Жизнь). Не здесь, в лучшем месте, где летают белые лепестки и поют дивные птицы. Эмгыр слышит долетающее оттуда эхо ее стонов, отголоски мелодичного шепота… Приподнимает за бедра, входит под другим углом, постепенно наращивает ритм. Она запрокидывает голову, с губ срываются рваные вздохи в такт его толчкам. Трепещут светлые ресницы. Эмгыр чувствует как внутри, там где она туго обхватывает его плоть, зарождается серия судорог, и растекается волнами по всему телу… Дыхание обрывается на мгновение — будто девочка умерла окончательно, — и вновь воскресла. Она задыхается приоткрытым влажным ртом. Секунду спустя Эмгыр следует вслед за ней. Потом он долго лежит рядом, переплетя их пальцы, и гладит ее по голове. Она сладко улыбается ему из своего райского сада, куда Эмгыру доступ теперь навеки закрыт. Ровно через две недели лекари сообщают ему лучшую весть. Лавина останавливается над съежившимся континентом. Тормозит колесо рока. Эмгыр больше не чувствует зверского холода.

***

— Ты не хочешь… Навестить ее? Поговорить с ней… Теперь он спокойно может смотреть Паветте в лицо: вместо пожирающих его изумрудных огней там зияют две выжженные, кроваво-черные дыры. — Нет у меня больше глазок. Я их выколола — думала, плакать перестану наконец, невозможно ведь плакать без глаз? Но нет… Но слезы — чистые, хрустальные слезы все также текут по ее мертвенно-белым щекам. Зато она теперь юная. Навеки замороженная в том возрасте, когда Эмгыр ее помнит лучше всего. У нее хрупкие девичьи кисти, косы из лунного света, и блестящий румянец на скулах. На голове свадебный венок из колосьев спелой пшеницы, полевых цветов, и васильково-голубых лент. — Я рад, что ты снова со мной разговариваешь, — тепло улыбается он. Паветта поворачивает голову на звук его голоса: — Я прошу тебя. Пожалуйста, навести ее, — она смолкает на мгновенье, — Эмгыр. Ей нужна твоя поддержка сейчас. Прошло уже несколько месяцев. Он растет… Принцесса расплывается в светлой улыбке. Гладит свой округлившийся живот. — Тебе не понять, как мужчине, каково это — носить кого-то под сердцем. Ей страшно. Я чувствую это. Ты нужен ей… Попытайся поговорить с ней, Эмгыр, пожалуйста — всего на пару минут… Она снимает с головы венок и слепо тянет руки — надеть на императора терновый венец из прекрасных — и мертвых — цветов. — Хорошо. — Он подается на встречу, наклоняет голову. — Я исполню твою просьбу. — Спасибо. — Паветта вскидывает груди, и кажется, перестает плакать на мгновение (иллюзия, очередная иллюзия). — Спасибо, любовь моя! У лекаря плохо получается скрыть дрожь в голосе. — Как прикажете, ваше императорское величество, — кланяется он, стараясь не пересекаться с Эмгыром глазами. — Близится время кормления, и вместо того, чтобы ослабить концентрацию эликсира в крови императрицы, мы полностью отключим ее от системы. Через час она будет в состоянии вести беседу. Эмгыр говорит, что вернется через час. Останавливается у входа. Изъявляет, что будет присутствовать при кормлении. Снова передумывает. Выгоняет всех из покоев, и садится на кресло напротив постели — слишком огромной для тела одной худенькой девушки. Пробуждение дается ей медленно. И тяжко. Сначала дрожат ресницы — как в тот день, когда она трепетала под ним в своем недоступном раю. Она вздрагивает — все сильнее и чаще, мечется по подушкам, спутывая пепельные прядки, посеребренные сединой. Что-то бессвязно лепечет. И вот — открывает глаза. Долго моргает, сгоняя с век морок дремы. С изумлением рассматривает свою руку, свободную от тугих ремешков… И переводит взгляд — на него. Глаза ее делаются неестественно огромными, круглыми, дикими: — Ты… Ты, ты! Она тянется к Эмгыру, тычет в него пальцем. Пытается сесть, но тут же падает обратно в подушки, не совладав с окоченевшими мышцами. Не сдается (боевая девица, конечно), пробует снова, кидается в его сторону, ползет по постели… Император молчит. Ладони впиваются в подлокотники кресла. Сердце колотится как безумное, словно сейчас разорвется на части. — Послушай… послушайте, — она захлебывается собственным стоном. — Ваше велчство. Им… Императорское величество. Я… Не надо больше. Прошу. Она морщится, смотря на свою вену: пурпур синяков, ажурные узоры от игл. — Ты зачем меня вырубаешь?.. То есть вы, я хотела сказать… Пожалуйста, я все сделаю, только можно без этого. Пожалуйста! — Нельзя, — тихо говорит Император. Другие — отец предупреждал о них — раздирают его на куски. Девочка вскидывает голову — из уголка ее глаза скатывается огромная, каплевидная слеза. Слезы — вода. Как вода может выжечь в сердце дыру? Она топит лед — может, в этом вся суть… — Почему? Почему мы не можем нормально… — всхлипывает она. — Я хочу иметь хотя бы возможность… Попытку… Мы могли бы разговаривать, узнать друг друга… Ты бы понял, что я не такая уж и плохая. И, может, ты тоже не такой уж и плохой, да? И наверное, мы смогли бы, смогли… — она толкает свое тяжелое тело в его сторону. Резко срывается в крик: — Он растет внутри меня, понимаешь?! Как? Как я буду рожать его, будучи овощем??? Я чувствую его каждый день, он толкается, жрет меня! Пожалуйста… Я буду хорошей. Я буду пытаться. Я хочу ЖИТЬ. Пара минут истекли. Император громко отдает приказ. — Нет… Нет-нет-нет, только не это! — при виде лекарей она вопит во весь голос. — Почему? ПРОСТО СКАЖИ ПОЧЕМУ? Лучше тебе никогда не узнать этого, бедная сиро… девочка. — Это из-за того, что я грозилась убить тебя? Я тогда не всерьез это сболтнула, правда, просто вспылила! Наубивалась я уже. Наубивалась… убивалась… Слово обрывается бессвязным лепетом. Девочка уносится обратно в искусственный алхимический рай. Император еще долго сидит, не двигаясь. За окнами тлеет долгая ночь — последний Мидинваерне, который мир встречает без своего Спасителя.

***

Миновала бесснежная, пустая зима. В первый день весны она пришла к нему — снова беременная, в венке и слезах. — Осталось совсем немного, любовь моя. Скоро все кончится. — Va'esse deireadh aep eigean… — Ничего не начнется. Не в этот раз. Колесо нельзя остановить — только сломать. Столпы треснули. Осталось чуть-чуть. Ничего уже не начнется… — она вскидывает голову точно в сторону Эмгыра, будто может видеть его. — Порадуйся этой весне, любимый. От души порадуйся, как только можешь. — Ты все еще веришь, что у меня есть душа? — Я знаю, — улыбается принцесса. — Я чувствую ее, как свою. Всегда чувствовала. Предназначение, Дани… Эмгыр. Какое имя ни выбери — от себя не сбежишь. Она качает головой, отрешенно вздыхает: — Я вступлюсь за твою душу, если позволят. Судить-то нас будут вместе. Весна пролетела в томящемся, блаженном ожидании — на заре лета, в его первые дни, Он придет на эту землю. Эмгыр рассчитал все с педантичной точностью, и чем ближе становилась заветная дата — тем спокойнее делалось ему на душе (существующей душе — она знает). Не было больше ни холода, ни визжащих от боли костров. Скоро все жертвы окупятся, их кровь превратится в воду таящих ледников; ядовитый пар скорби — в чистый, мерцающий свет. Эмгыр уже видел его, слышал, осязал — по утрам, когда Солнце заливало покои, он вытягивал руку — и ловил Свет в кулак. За несколько дней до рождения Мессии ему снится сон: По небу идет трещина, и над головой разверзается кровавая бездна. Огненная пасть скалится, приоткрывает свое забрало — и геенна пожирает его ничтожное смертное тело. Он летит — летит светящейся пылинкой сквозь мрак. Внигде. Вникуда. Мимо проносятся осколки звезд и планет — сгорающая в небытие космическая пустошь. Он просыпается в холодном поту. Кто-то остервенело колотит в дверь. Де Ридо? Так рано?.. Ваттье неестественно бледен — белее мела, снега, и соли, словно за императором пришла сама Смерть. Что-то не так. Что-то очень сильно не так. — Ее императорское величество, она… Грудь стягивают ледяные тиски. Свет меркнет, растворяясь в кровавой пустоши. — Говори. — Эмгыр едва не срывается в крик. — Говори живо, что с ней! — Она требует вас к себе. — Как в ее состоянии она может что-то «требовать»? Каждый шаг — сквозь грязный вязкий туман. Каждый удар сердца — молотом по черепу. У дверей в ее покои императора приветствуют стражники, слуги, лекари… Головы опущены, взгляды попрятаны. На одеждах виднеются брызги крови. — Вы должны войти туда один, — еле слышно произносит Ваттье. Дверь скрипит омерзительно громко — Эмгыр не слышит стука собственного обезумевшего сердца. — Здрасьте. Быстро же ты, ха-ха! Она похожа на ожившее привидение, на вставшую из гроба полуденницу — длиннющие волосы падают клочьями, глаза горят безумным огнем. На губах ледяная ухмылка. Белоснежная сорочка обтягивает живот — неестественно огромный, чужеродный на ее теле. По груди текут багровые струйки — будто девочка пыталась вскормить свое нерожденное дитя, но вместо молока из нее льется кровь. К шее она плотно прижимает лезвие скальпеля — точно в яремную вену. — Послушай… — Эмгыр перестает узнавать свой голос. — Нет, сейчас ты будешь слушать, — она кивает на кресло. — Садись. И руки покажи! Он поднимает безоружные ладони. Не сводя с нее взгляда, исполняет приказ. В комнате становится жарко — пламя геены растеклось по углам, уже подбирается к нему… Девочка хищно облизывается. Пошатываясь, подходит ближе. — Ты выслушаешь все, что я скажу, понял? Будешь рыпаться, прирежусь. Однажды я не смогла… Слабачка была. Теперь точно смогу. Уже чуть-чуть себя покоцала, — она показывает кровящие насечки на груди. — Для демонстрации этим уродам. Ужасненько они тут все тебя боятся, кстати! — Как… — Дрянь, который ты меня накачал, перестала действовать еще месяц назад. Может, твои гении-врачеватели не додумались повысить дозу — ведь за счет моего тела питается теперь кто-то другой. Растет быстро, жрет много. Всего надо в два раза больше, смекаешь? А может, просто резистентность выработалась. Меня много чем в Каэр Морхене кормили, грибочками всякими, травками… — сиротка отводит тускнеющие, полные тоски глаза. — Не важно. Она вдруг морщится от боли, наклоняется, схватившись за поясницу. Скальпель упирается в горло, на коже проступает рубиновый бисер. Император резко поднимается с кресла. — Ах-х… Толкается тварь, ты б знал как. Что-то нехорошо мне… Куда вскочил? Сидеть! Эмгыр кивает. Молча смотрит, как кровь с ее груди медленно стекает вниз, огибает живот… — Помню, как поняла, что эликсирчик больше не действует… — продолжает она, отдышавшись. — И сразу все придумала. Днем я притворялась спящей, а по ночам разминала мышцы, заново училась сидеть, ходить, и держать всякие интересные предметы в руках. — Она подмигивает Эмгыру. Диковато оскаливается. — Замедлить сердцебиение не так уж и трудно, в Каэр Морхене научилась притворяться мертвяком. Некоторые виды чудовищ падаль не жрут. Чудовища. ЧУДОВИЩА… ХА-ХА-ХА… Матерь Мессии заходится безумным пронзительным смехом, держась за живот. Языки пламени лижут ноги императора. Ад близко. — Ничегошеньки я тогда не знала о чудовищах! Теперь знаю: не тех монстров ведьмаки убивают… Не тех. Так вот. Сложнее было молчать, когда меня осматривали. Не очень приятно, знаешь ли, когда в тебя залазят руками и какими-то железяками! Но именно этот дядька мне был и нужен. Я долго готовилась. Ловчилась, тренировалась. Надо было успеть до родов — и я успела. Он на миг отвернулся — стащила скальпель из сундучка! Она грузно выдыхает, отрешенно смотря в пустоту перед собой. — У меня было время… Подумать. Вспомнить. Знаешь, — поднимает глаза, злобно впивается ими в Эмгыра, — я ведь никогда не называла Геральта словом «папа». Не знаю почему. Оно ему как-то не шло, вот и все. Будто… уже кем-то занято. По спине императора ползут ледяные пауки. — Геральт и Йеннифер мертвы, да? Можешь не отвечать, я и так это знаю. Итак, мои родители мертвы, — она криво усмехается. — Но я ведь не сиротка, не так ли… Ад близко. — …Папа? Ад уже здесь. — Вспомнить тебя было очень трудно, выродок. Но я вспомнила. Слов нет чтоб описать, как я тогда… — она употребила крайне нецензурное слово, — думала с ума сойду от шока! Рыдала всю ночь. Сутки спала потом по-настоящему. Но знаешь, что забавно? Маму я всегда помнила — а тебя вот вообще нет, будто ты специально все для этого сделал. Как умерла моя мама, я боюсь даже спрашивать… Молчи!!! Не смей даже рот открывать, пока я не договорю. Я встречала многих чудовищ. Не леших или куролисков — настоящих чудовищ. Страшный рыцарь в крылатом шлеме. Омерзительный садист Риенс. Эльфы, выкосившие население целого мира. Чародей-извращенец хотел усадить меня в кресло, чтобы потом вспороть мне утробу! Бонарт таскал меня за собой в цепях, как зверушку на потеху, измывался, заставлял убивать — доказывал, что ведьмачьей чести во мне нет, и я лишь зверье поганое! Но ты… Ты переплюнул их всех. Она морщится, отворачивает голову — будто вот-вот заплачет и из последних сил пытается это скрыть. Но слезы сильнее: текут по впалым щекам, и эта девочка — никак, никак уже не сиротка — вытирает их дрожащей ладонью, размазывая кровь по лицу. — Все это время я не спала крепким сном… Это как… полудрема, забытье. Иногда, особенно по ночам, я хорошо все чувствовала. Я тебя чувствовала, — она подлетает к Эмгыру, орет ему в лицо: — Это было мерзко, грязно, и больно! — Прости, — одними губами произносит он. Пауки уже прогрызли кожу, заползли под ребра, и обгладывают его сердце. Бурные рыдания мгновенно сменяются столь же бурным хохотом — она запрокидывает голову и надрывно смеется: — А что у вас с лицом, папаша? Будто уже сдох. Эй, не переживай ты так! Ладно, я немного приврала. Второй раз было лучше. Сильно лучше. Я даже поняла, что все находят в этой глупой возне, — она отводит блестящие глаза. — Было приятно… Ужасненько приятно, если честно. И… оба раза от тебя так хорошо пахло. Костром. Не каким-то там огоньком, а настоящим, стихийным пожарищем. Люблю этот запах. Есть в нем что-то воодушевляющее, неповторимое. Второй раз он был особенно сильный… Ты там кого-то заживо что ли сжег, ха-ха? — Да, — Эмгыр пытается улыбнуться. — Сжег того, по чьей вине была надобность во «втором разе». — Че, серьезно? — Я похож на шутника? — Ты похож на сумасшедшего!!! — она снова срывается в крик. — На отбитого выродка, который год держит свою дочь в двимеритовых, сука, покоях, накачанной какой-то дрянью! И трахает. Назвать тебя «чудовищем» — это оскорбить волколаков, виев, и виверн! Знаешь на кого ты похож, папуля? На самую больную тварь, которую только можно найти в этом мире. — А на кого похожа ты? Зрачки ее расширяются — глаза становятся черными-черными. Как те, в которые она смотрит. Она мгновенно все понимает. Бесполезно отрицать реальность, глядя в зеркало. Те же воинственность, ледяная ярость и пыл. Бессердечие, возведенное в абсолют. Безбожная гордыня. Язвительность и колкость. Целеустремленность, граничащая с помешательством. И еще тысяча общих черт. — Цири. Эмгыр поднимается с кресла. Идет навстречу к своей дочери. — Сядь обратно! Кому сказала? — кричит она, но делает шаг назад. — ЖИВО ВЕРНУЛСЯ НА МЕСТО! Он продолжает наступать. Цири верещит и пятится, пока не упирается в стену. Эмгыр подходит вплотную. Рассматривает ее сверху вниз… Да. Зеркало. — Итак, ты выговорилась? — Я прирежу себя. — Выговорилась. Хорошо. Значит, теперь буду говорить я, ведь именно за этим ты меня и позвала? Он кладет палец ей на подбородок. Вскидывает личико навстречу себе, и произносит, глядя в глаза: — Да. Ты во всем права. Назвать меня чудовищем — оскорбить волколака. Я сотворил ужасные вещи. Я пошел на страшные жертвы. Но как ты думаешь, Цири, зачем? Ради похоти? — Нет… Это вряд ли. — Власти? Считаешь, без этого брака я бы не присоединил твою нищую страну? Смешно. Или ради славы, почестей? Думаешь, кто-то сказал мне «спасибо» за то, что я женился на одичавшей княжне, которую двор не видит весь год? А может, мне нравится издеваться над бедненькими девочками? — Нет, ты просто… — Я не сошел с ума. — Он наклоняется к ней, но Цири не вжимается в стену — лишь подается вперед. Крепче прижимает лезвие к шее. — Я сделал это потому, что другого выхода нет, Цири. Ты точно слышала о Белом Хладе, — она быстро кивает, царапая кожу. — И ты знаешь о своем уникальном генетическом даре. Существует древнее Пророчество, текст которого из ныне живущих людей читал только я… Он протягивает руку, осторожно касается ее живота. Горячий. Живой. Цири вздрагивает, но не отстраняется ни на дюйм. — Только дитя, что растет в твоей утробе — наше дитя может спасти мир от уничтожения. Так предначертано. — Ты хочешь сказать, что все это было ради… — Да. У всего есть цена, и я заплатил самую высокую. Чтобы воплотить Пророчество, мне пришлось сломать жизнь собственному ребёнку. Я отнял у тебя все. И за это буду каяться до конца своей жизни. Прости. Прости меня пожалуйста, Цири. И постарайся понять: Я могу быть или хорошим отцом, или тем, кто спас мир от уничтожения. Что-то одно. Понимаешь? Она смотрит на него немигающим — и поразительно осмысленным — взглядом. Она понимает. Конечно, она понимает — никто его не сможет понять так хорошо, как она. На всем этом гнилом свете. — Этот мир так уродлив… — шепчет Цири, задыхаясь слезами. — Он не заслуживает спасения. Она пошатывается, тянет к нему тонкую руку — и отец ловит ее в свои объятия. Лезвие скальпеля блестит ровно между их шеями — одно движение перережет оба горла. — Не заслуживает, — он гладит ее по лицу, собирает градинки слез. — Ни нас с тобой, ни наше дитя. Но так надо. Он родится… — Чудовищем, папа. — Цири льнет к нему, обвивает шею свободной рукой. — Посмотри на себя. Кто ты… А я? О, Боги… Мы ведь так похожи, безумно! Та же кровь, та же скверна. Глядя на тебя, я вижу свое отражение… — Не плачь, пожалуйста. — Я убивала. Много. И с удовольствием. Я делала столько гадких, мерзких, жутких вещей… Бонарт был прав. Если и было во мне что-то хорошее, оно умерло вместе с Геральтом и Йеннифэр. — Нет. Что бы мы ни сделали, мы все искупим сполна, породив… — Кого могут породить два чудовища? Миру нужен такой спаситель? Честно ответь себе, папа. Монстры рождают только монстров. Эмгыр обнимает ее крепче, отрицательно качая головой. Цири запрокидывает голову и злобно смеется: — Хотя чему я удивляюсь? Каков мир, такой и Мессия! Кровосмесительный уродец для спасения планеты чудовищ. ХА-ХА-ХА… Она резко смолкает. Растягивает губы в изысканной садистический ухмылочке. Слишком поздно Эмгыр понимает: среди тысячи его черт в дочери нет ни ответственности, ни чувства долга. Взгляд ее становится точь-в-точь таким, как у самого императора, когда он подписывает приказы о нападении, решает споры, или любуется пламенем, пожирающим еще живые тела. Взгляд человека, который вершит судьбу мира. И упивается этой властью. — Цири, — тихо произносит он. — Мир должен жить. — Да поебать мне на этот мир. И на любой другой, — выплевывает она с самой страшной ненавистью, на которую только способен человек. И с размаха вонзает лезвие в живот. Эмгыр не слышит ни ее крика, ни собственного — его отбрасывает к стене ударной волной. Глаза режет ослепительная изумрудная вспышка — от боли и шока ее силы вернулись. — Это знак! — смеется Цирилла Фиона Элен Рианнон, Дитя Старшей Крови. — Я все делаю правильно. Паразит должен сдохнуть. И этот проклятый мир вместе с ним. Она падает на колени. С пронзительным воплем выдирает лезвие из своей плоти. Втыкает снова. И снова. И снова… Кровь хлещет, окропляет багрянцем белое платье, течет по бедрам, разливается на полу алым морем… Эмгыр хочет закричать «нет» — но уже поздно. «Нет» надо было говорить раньше. Вильгефорцу. Себе. Судьбе. Может, в одном из вариантов бесконечной вселенной существует один, где он смог сказать это заветное, безумное «нет»?.. В этой реальности, в этой вселенной Цири вырезает ребенка из утробы у него на глазах. Эмгыр не может пошевелить даже пальцем — магические цепи сковывают его по рукам и ногам, парализуют все тело, приклеивают кожу век. И он смотрит. Неотрывно смотрит, как Цири методично вспарывает, режет, кромсает… Она не чувствует боли, не ведает страха. Белки заболочены ярко-зеленым маревом, глаза вознесены ввысь — к Богам, чью волю она исполняет. Длинный горизонтальный разрез во всю ширину брюха. Приоткрывается клапан из лоскутов кожи, она просовывает ладонь внутрь, в разодранное чрево… На пол вываливается кровянистый сгусток, растекается по полу лужей слизи и плоти. Крошечные ручки. Скрюченные ножки. Большая голова. Он не похож ни на кровосмесительного уродца, ни на всесильного Бога — обычный человеческий детеныш. Который никогда не откроет глаз. Не скажет первое слово своему отцу и деду. И никого уже не спасет. Цири перерезает пуповину, обрывая остатки связи — и остатки надежды. Огонь в ее глазах гаснет. Изумрудный вихрь стихает. Обессиленная, она падает на пол. Эмгыр подползает к ней, целует ее веки, щеки, гладит по лицу… Разбитый на осколки Грааль. Сломанный сосуд. Оскверненная Мессия. Дочь — родная дочь истекает кровью у него на руках. — Я счастлива… — Цири блаженно улыбается. — Я так счастлива, папа… Закрываются изумрудные глазки. Лавина стремительно срывается вниз. Зато утопленница перестанет наконец плакать на своем дне… Сердце Эмгыра разрывается на части от горя. И замирает навеки.

***

Исчезновение Старшей Крови ускорило наступление Белого Хлада. В течение года заиндевели озера и реки, замерзли моря и поля, замело сугробами земли. Сгинули все люди, нелюди и чудовища. Планета покрылась коркой вечного льда и замерла посреди космической пустоши. Есть вещи, которые невозможно спасти.