Irresistible

По воздуху неспешно плыли тигры в сине-зелёную полоску. Вид у них был крайне расслабленный: животы подставлены солнцу, а лапы «мяли» воздух, как у домашних котов в момент ласки. Обмануться, впрочем, не давал взгляд: ярко-жёлтые глаза внимательно следили за тем, кто сегодня по собственной неосторожности мог оказаться их добычей. Кавех, однако, совсем не выглядел обеспокоенным. Развалившись на нежно лиловой траве, он листал книги и свитки, вглядываясь в пустые пожелтевшие страницы с таким интересом, словно они скрывали в себе тайны мироздания. Время от времени на них вспыхивали круги, кресты и другие символы, и, отрываясь от страниц, взмывали в воздух. На одни Кавех не обращал внимания, другие пытался поймать и вернуть обратно, хмурясь, когда особо проворные ускользали, превращаясь в струйки дыма. Спать, вместе с тем, хотелось сильнее, чем пытаться постичь невесомую и неуловимую во всех смыслах мудрость, и с каждым мгновением веки тяжелели, а источники недостижимых знаний стали принимать форму мягких шестиугольных подушек. Отчаянно сопротивляясь сну — скорее для того, чтобы сохранить хоть какое-то достоинство в собственных глазах, Кавех принялся пересчитывать тигров. Один, два, три… Словно сговорившись и играя против него, тигры образовали хоровод, меняющий направление слишком часто, чтобы за ним можно было уследить. В одну минуту они двигались по часовой стрелке, затем — против. Где-то на задворках подсознания билась мысль, что счёт ведут обычно с другой целью, и Кавех в своём стремлении сохранить ясность рассудка явно что-то напутал. Хотя, если подумать, происходящее и так казалось слишком нереальным. Конечно, прогресс не стоял на месте, а лесные дозорные неплохо ладили с животным миром Сумеру, но даже такой творческий тандем пока ещё не был способен заставить животный мир пойти против притяжения и сменить окрас, а траву — приобрести инадзумские оттенки. Короткий смешок ненадолго разогнал пелену сна, и Кавех с почти священным ужасом уставился на источник звука. На одном из тигров, отделившимся от своих собратьев, появился наездник. Лица не было видно из-за внушительного макета здания, который он держал перед собой, но по узорам на подоле мантии и сколу на носке туфли угадывался светлейший мудрец его даршана, ставший едва ли не главным кошмаром на время обучения. Кавех совсем не скучал по временам, когда просыпался от сорванного криком голоса и цепенел, едва заслышав стук каблуков. И ведь успешно избавился от этого после выпуска, пусть и не сразу. А теперь… Резкий грохот, совсем не вписывающийся в природную идиллию, заставил свитки взметнуться и облепить Кавеха с головы до пят, вынуждая отфыркиваться и, наконец, сбросить то недоразумение, что по усталости он едва не принял за реальность. В настоящей реальности без летающих тигров странных расцветок, к счастью, всё остаётся без изменений. Ну… или почти всё: было бы неплохо выяснить, что произвело такой грохот. Кавех медленно поднимает голову, пытаясь размять затёкшую от неудобной позы шею, и небрежно смахивает на пол смятый испорченный пергамент — во сне нечаянно задел пузырёк с чернилами. Несмотря на глубокую ночь за окном и приоткрытые окна, в доме царит духота похлеще сумерской пустыни. Кавех медлит: открывать ставни вовсю, пусть даже те, что не выходят на улицу, когда аль-Хайтама нет, некомфортно. Жители Сумеру порой излишне любопытны и беспокойны, и для некоторых заглянуть в чужое окно — почти что дело чести. Впрочем, загибаться от духоты, трясясь за секрет, который, в общем-то, таковым не является — мало кто не знает, что в отсутствие секретаря в городе за домом присматривает Кавех — тоже не самая лучшая идея, и он принимает решение. Окна распахиваются полностью, однако облегчение вопреки ожиданиям не наступает. В памяти невольно всплывают воспоминания о паре ночей в Гандхарве: там, под сенью вековых деревьев, рядом со спокойной рекой, лёгкие распрямлялись, и открывалось второе дыхание. Кавех сбрасывает на пол взмокшую рубашку, завязывает волосы в тугой пучок на затылке и выходит в коридор, пытаясь найти источник шума. Всё оказывается до банальности просто: картина. Ту, что аль-Хайтам пару недель назад собственноручно повесил в совершенно неподходящем, по мнению Кавеха, месте. Тогда, кажется, для него всё было неподходящим: поджимали — а точнее прошли — сроки сдачи по одному из проектов расширения Академии, а всё, что мог предоставить Кавех — мятые пергаменты с кофейными пятнами и чернильными кляксами вкупе с полностью нежизнеспособной архитектурой. Крыша бы слетела от малейшего дуновения ветра, хотя в тот момент беспокоиться стоило за его собственную. Кавех уже прошёл этап торгов с совестью (к счастью, заказчик был в отъезде, так что сроки негласно сдвигались), и только ощутил прилив вдохновения, воодушевлённо занеся руку над бумагой, как резкий стук, а затем и последовавшее за ним витиеватое ругательство (но, кажется, там фигурировали приснопамятные унуты и вся их родня), моментально заставили обратиться в слух. Кавех думал было — хотел, надеялся, верил, — что ему это всего лишь померещилось, что это — игра разума истощённого архитектора. Второй, третий и последующие удары его в этом разубедили — благодарение дендро Арзхонту, что шли они уже без звукового сопровождения. Ни о каком творчестве речи не шло. Муза упорхнула испуганной бабочкой, и всё, что оставалось — последовать на источник шума, как будто в нём могла таиться хоть какая-то отгадка. Аль-Хайтам разглядывал плоды своих трудов, скрестив руки на груди, а большой палец правой руки уже приобретал оттенок последствий. — Решил внести немного уюта, — сказал он на так и не прозвучавший, но явственно витающий в воздухе вопрос. — Внёс? — Кавех отзеркалил его позу. — Внёс. Кавех кивнул. Больше сказать было нечего. — Нравится? А вот теперь он был удивлён. Аль-Хайтам редко спрашивал в лоб. — Будет чудо, если она не свалится на тебя посреди ночи. Ответом послужил смешок. Похоже, аль-Хайтам был в благостном расположении духа. Будь у Кавеха силы и желание, он бы охотно вступил в диалог и даже повздорил, но, ожидаемо, ни того, ни другого не было. Ещё раз кивнув, Кавех вернулся в свою комнату, в глубине души надеясь, что сон его соседа сегодня будет не таким сладким. Увы, он ошибся. И в эту ночь, и в последующие, аль-Хайтам спал восхитительно прекрасно. Пару раз, страдая от бессонницы, Кавех, казалось, слышал что-то, доносившееся из чужой спальни, но это мало походило на брань и было, откровенно говоря, мало интересно. И вот теперь это случилось. Кавех стоит на пороге, с чувством мрачного удовлетворения разглядывая пустое место, где ещё недавно была картина. Приятно осознавать, что пророчество, которое как-то было озвучено в его сторону в итоге обернулось против самого аль-Хайтама. Впрочем, как бы сильно Кавеху ни хотелось оставить всё как есть, это не очень вежливо, а совесть, сколь бы ни была заглушена, говорит громче наглости. — Лучше бы и впрямь она свалилась на тебя, — в сердцах бросает Кавех. Картина оказывается в крайне неудачном месте, проскользнув между спинкой кровати и стеной. Кавех вьётся ужом, пытаясь дотянуться до неё, а затем — сдвинуть кровать, кажется, намертво привинченную к полу. Что-что, а мебель в доме закреплена на совесть и держится крепче устоев Академии. Кавеху требуется несколько мучительных минут, чтобы по достоинству оценить всю безвыходность ситуации и сменить стратегию. Он откидывает длинное, почти касающееся пола покрывало, ложится на пол и ползёт за пропажей, шипя и бесцеремонно раскидывая стопки складированных книг. У аль-Хайтама на них настоящий пунктик — удивительно, что в доме вообще есть свободное место. Иногда Кавеху казалось, что рано или поздно придёт момент, когда в лучшем случае из них можно будет собрать мебель. А в худшем — они выселят из дома и хозяина, и его гостя. Несколько пылинок взвиваются в воздух, щекоча ноздри, и Кавех оглушительно чихает, неловко дёрнувшись и ударяясь макушкой о низ кровати. Пальцы скользят по полу, натыкаясь на нечто прохладное и твёрдое. Мысленно ликуя, Кавех пятится, готовясь радоваться свой изобретательности, но запоздало понимает, что предмет в его руках отнюдь не картина, а капсула знаний. К капсулам он симпатии не испытывают. Безграничные знания, так привлекающие людей, готовых отдать всё, что есть, отталкивают. Кавеху нравится впитывать информацию самостоятельно, но только ту, что выбирает он сам, и в тех объёмах, которые может осилить. Неконтролируемое поглощение чего угодно, даже знаний, ведёт к безумию и падению, и не раз Кавех становился свидетелем грустных картин в тёмных улочках Сумеру — людей, ставших бледной тенью самих себя, отчаянно держащихся за поблёкшие опустошённые капсулы. Пожалуй, наилучшим решением будет вернуть капсулу туда, откуда она взялась, и перестать шариться по чужой комнате, однако по необъяснимой причине сделать это не получается. Капсула манит, кончики пальцев приятно покалывает, а внутренний голос, до этого молчавший, соблазняет прикоснуться. Капсула даже теплеет, излучая приятное ненавязчивое свечение, призывая заглянуть в неё. Сейчас точно не самое лучшее время для новых знаний — справиться бы с теми, что уже набраны за годы жизни, и всё же… Виной всему проклятая жара, мысли плавятся и текут совсем не в том направлении. Чья это вещь? Одна из конфискованных аль-Хайтамом капсул? Почему, в таком случае, она не в Академии? Или мудрецам не стоит знать об информации, которую она хранит? Или аль-Хайтам бережёт её для чёрного рынка — Дори знает цену хорошему товару, — а, быть может, для своих личных целей? Так много «или»… столько вопросов, которыми, в идеальном мире, Кавех попросту не должен задаваться, и всё же… по необъяснимой причине именно эта капсула не отвращает, а ощущается важной, хранительницей знаний, нужных здесь и сейчас. На всякий случай он даже задерживает дыхание, прислушиваясь. Город спит, изнурённый жарой, и никому, даже самому захудалому искателю приключений не нужно беспокоить Кавеха прямо сейчас. И уж совершенно точно аль-Хайтам не собирается возвращаться сию минуту, а, значит, есть время погрузиться в его… или их общие тайны? Он ложится на кровать, закрывает глаза и позволяет мягкому теплу, струящемуся из капсулы, охватить его. *** — Вынужден признать свою неправоту. У тебя потрясающе получилось. Аль-Хайтам выныривает из воды и, зачесав назад влажные волосы, кладёт руки на бортик бассейна. Его взгляд немного расфокусирован, а дыхание сбито — ещё бы, он только что несколько раз пересёк бассейн вдоль, да к тому же под водой. — Повтори ещё раз? Кажется, в уши вода попала. Кавех закатывает глаза. Аль-Хайтаму нет причины не верить, но его напрашивание на похвалу иногда невыносимо. — У тебя потрясающе получилось, — повторяет он и наклоняется. — Так лучше слышно? — Вполне, — аль-Хайтам хмыкает и смотрит лукаво. — Не хочешь окунуться? Кавех медлит. Он и так болтает ногами в воде по колени, из одежды на нём лишь шорты и лёгкая рубашка, много времени на раздевание не уйдёт. Он делает вид, что думает, а когда аль-Хайтам отворачивается, ровно и почти без брызг входит в воду, не избавляясь от одежды. — Наперегонки? — озорно предлагает он, ловя взгляд аль-Хайтама и, дождавшись кивка, отталкивается от стенки. Плавает аль-Хайтам превосходно, наблюдать за ним — одно удовольствие, однако сейчас не до наблюдений. В крови плещется чистый азарт, и Кавех несколько мгновений почти верит в то, что его истинная стихия — Гидро. Вода покоряется ему легко, чувствуется продолжением тела, и Кавех касается противоположного борта на пару секунд раньше аль-Хайтама. — Моя очередь, — тот заводит за ухо Кавеха светлую прядь, выбившуюся из хвоста, и улыбается. — Ты замечательный. — Одно удовольствие проигрывать? — подзуживает Кавех, скрывая смущение. — Я не соревновался. Но ты всегда победитель. Улыбка аль-Хайтама искренняя и обезоруживающая, у Кавеха сердце бьётся быстро, к щекам приливает кровь. Власть над Гидро стремительно отступает, и Кавех облизывает губы. Полуденное солнце Сумеру коварно. Оно бликует на каплях на груди аль-Хайтама, отчего Кавех не может отказать себе в удовольствии попробовать их на вкус. Озорная мысль вывести дендро-узор на плече заканчивается провалом, но сладкий выдох аль-Хайтама как нельзя лучше подчёркивает успех. Кавех касается кожи языком ещё раз, уже настойчивее, и в этот раз память оказывается крепче. Кавеху удалётся вывести узор наполовину, когда выдержка аль-Хайтама отказывает. Он смеётся, когда сильные руки поднимают его и усаживают на бёдра, обнимает аль-Хайтама ногами и смотрит, не в силах оторваться. Аль-Хайтам одной рукой поддерживает его под ягодицы, другой же беспорядочно водит по телу, изучая каждый изгиб и также собирая капли. С языка вот-вот сорвётся совершенно бессмысленное и, в то же время, отчаянно необходимое. Кавех вдыхает полной грудью, словно готовится нырнуть, и выдыхает уже в поцелуй — голодный, жадный, отчаянный. Аль-Хайтам целует так, будто готовится отправиться в пустыню на многие недели, и Кавех готов сделать что угодно, чтобы никогда не отпускать. Почву из-под ног выбивают пальцы под поясом шорт, ловко обхватывающие член, срывающие предательские стоны вперемешку с мольбами. Кавех целует и кусает одновременно, и заведён до такого предела, что ему достаточно укуса в ответ, чтобы, зажмурившись от яркой вспышки, окончательно раствориться в ощущениях. *** Вместо неба и солнца над головой потолок. Вместо бассейна — смятая постель. Капсула больше не греет ладонь и не светится, на смену полудрёмной неге приходит сосущая пустота вместе с холодом в голове. Капсула пуста. Для каких бы целей её ни использовал аль-Хайтам — хотя теперь яснее ясного, что не для Академии, и не для чужих глаз, — Кавех выпил её до дна и оправдаться нечем. Из спальни он выходит на ватных ногах. Фантазии занимают не больше получаса: рассвет только-только начинает заниматься, минутная стрелка на часах на каминной полке сдвигается на несколько делений. Безумно хочется окунуться в воду и смыть с себя липкий пот, но смывать прикосновения, ощущающиеся столь же явно, не хочется вовсе. Заключённые в капсуле фантазии — можно ли их так называть? — с лёгкостью пробудили то, что сам Кавех отчаянно старается загнать как можно глубже. Жизнь под одной крышей неизбежно накладывает отпечаток, но чем лучше Кавех узнаёт аль-Хайтама в неформальной обстановке, тем меньше хочет оставлять его одного. Жаль лишь, что желания с возможностями не совпадают, и расходятся они либо в молчании, либо на повышенных тонах. Но теперь дороги назад нет. Рано или поздно аль-Хайтам вернётся к капсуле. И вот тогда Кавеху на полном серьёзе стоит задуматься о переселении в пустыню. Или сразу попросить убежище в Фонтейне? Вдруг им требуются услуги архитектора… Кавех трёт переносицу. Сперва сон, остальное — потом. Даже самые безумные решения лучше принимать с ясной головой. Времени для ясности, к сожалению, не находится. Тем же утром, спустя всего несколько часов драгоценного сна, Кавеха будит новый громкий звук и на сей раз не от картины, а с улицы. Следом за ним — стук в дверь, а после — милостивые архонты — в окно. Если с первым всё ясно — явно не разъехались две телеги, не впервые, — то юноша в мантии Академии на пороге дома порядком озадачивает. — Секретаря нет дома, — бурчит Кавех, не дав прибывшему и слова вставить, уже готовясь захлопнуть дверь. — Я знаю. Я к вам, — тараторит посыльный, протягивая конверт. — С чего он решил, что я здесь? То есть, что найдёшь меня здесь, — спешно поправляет себя Кавех, понимая, как глупо звучит. — Секретарь аль-Хайтам сказал, что всю почту можно направить на его адрес, пока вы присматриваете за домом. Это же вы Кавех?.. Желания светиться перед всеми Кавех не испытывает ни малейшего. Хотя, если господин секретарь растрепал всей Академии о том, кто присматривает за домом в его отсутствие… — Почта секретаря могла подождать до его возвращения, я всё равно не прочитаю её. — Но это для вас, — юноша выглядит несчастным — наверняка успел пожалеть, что вообще подписался на это дело. — Мудрец из Кшахревара настаивает, что это срочно. Мысль о переселении в пустыню становится в разы привлекательнее. В коротком, всего на пару строк, но ёмком письме, наставник в свойственной ему манере — Кавех готов поклясться, что слышит елейные интонации — выражал надежду, что, несмотря на внезапные хлопоты, у Кавеха найдётся время для того, чтобы отчитаться проекту. Конечно. Эта треклятая беседка выпила крови больше, чем весь Алькасар-сарай. Если бы не перспектива остаться ни с чем, Кавех бы всенепременно поинтересовался, чем его даршану так не угодила летняя веранда. Не будь Селестия глуха к мольбам, наверняка бы уже озаботилась тем, как решить эту проблему. А пока Кавеху предстоит забыть обо всём и, наконец, попытаться отдаться проекту. Спустя несколько часов и три внушительные чашки кофе мучения, наконец, заканчиваются. Кавех практически отшвыривает от себя несколько исчерченных пергаментов и небрежно смахивает со стола сломанные перья. Стальная невидимая рука, сдавливающая грудь, разжимает хватку, и Кавех шарит по столу растерянным взглядом, будто пытаясь вспомнить, что ещё должен сделать, но мог забыть. На ум, к счастью, не приходит ничего, и Кавех, поборов желание понестись в Академию сдавать всё прямо сейчас, с наслаждением откидывается на спинку дивана, мечтая о ванной и о том, как на полчаса перенесётся в беззаботный мир. Перед мытьём он заглядывает в комнату аль-Хайтама. Опустошённая капсула всё так же лежит на кровати и, повинуясь внутреннему голосу, что явно жаждет приключений, Кавех берёт её с собой. — Тебе нужно больше спать, меньше пить кофе, а в идеале — переехать, — говорит он своему отражению перед тем, как забраться в тёплую воду. То ли от блаженной пустоты в голове, то ли от недавнего контакта с капсулой, разум захлёстывают ночные откровения. Кавех невольно облизывается, вновь переживая за сомкнутыми веками тёплый летний день и ощущая на коже не только воду, но и настойчивые прикосновения, о которых он — пожалуй, сейчас самое время быть откровенным с собой — порой позволяет себе мечтать. Это «порой» в последнее время наступает чаще, чем следует, и, возможно, ему стоит что-нибудь сделать с этим рано или поздно. Кавех поднимает с пола капсулу и вздрагивает, когда та выскальзывает из мокрых пальцев и ударяется о дно ванны. По телу пробегает ледяная волна, стоит представить, что от неё мог отколоться кусочек. Уж это аль-Хайтам точно заметит, и Кавеху придётся… нет. Усилием воли он обрывает себя на полумысли, ударяя кулаком о борт ванны. Ничего такого ему не придётся. Скажет, что нашёл капсулу под кроватью, когда полез доставать картину по доброте душевной. Дальше аль-Хайтам пусть сам думает, что хочет. Вариант с оправданиями отметается сразу: капсула цела и без малейшей царапины, а ещё вновь излучает мягкое свечение. Кавех касается её губами, не переставая думать о том, как дико это смотрится со стороны. Кровь приливает к щекам, стоит вспомнить, что он видел накануне, а желание пережить это вновь пересиливает здравый смысл. Кавех закрывает глаза, откидывает голову, касаясь затылком бортика, и свободной рукой обхватывает себя, погружаясь в воспоминания и фантазии. Из наваждения его выводит звук хлопнувшей входной двери. В этот момент время останавливается, а кожу прошивает озноб как от ведра ледяной воды. В другой ситуации Кавех бы и бровью не повёл — напротив, развалился бы в ванной и смотрел с вызовом, вздумай аль-Хайтам войти к нему. Смутить бы это вряд ли смутило, но отказать себе в удовольствии сложно. Но в этот раз обстоятельства другие, и если ванная прямо сейчас не понадобится, то ничто не мешает аль-Хайтаму прямо сейчас проверить сохранность своего… секрета. В дверь коротко стучат. — Я могу войти? Ты одет? Кавех скрипит зубами. За пару лихорадочных мечущихся по комнате взглядов в голове рождается план: встать на брюки, положить капсулу рядом, накрыв намеренно смятой рубашкой, обернуть бёдра полотенцем. — Да! Аль-Хайтам выглядит как переживший не самоё лёгкое приключение: пара бледнеющих синяков на скуле и руках, и весь покрытый пылью с головы до ног. — Ты сказал, что одет. Ну, началось. Кавех закатывает глаза. — Ты только приехал, а мы уже куда-то торопимся? — Не хотел доставлять неудобств. Его голос ровный и бесцветный. За время соседства Кавех неплохо начинает разбираться в оттенках безразличия. И этот говорит о том, что аль-Хайтам неимоверно устал. — Как дорога? — спрашивает, чтобы не молчать. — В целом, терпимо, — аль-Хайтам подходит к раковине, открывает кран и плещет в лицо прохладной водой. — Вернулся бы раньше, не будь песчаной бури. Переждал день в деревне Аару, дольше ждать не стал. — Зачем? — Кавех упирает одну руку в бок, другой придерживая начавшее не вовремя сползать полотенце. Аль-Хайтам смотрит на него в зеркало, пожимая плечами. — Хотел домой. В его глазах мелькает и тут же исчезает тень, но Кавех не придаёт значения, всё это — игра уставшего разума. — Тебе нужна ванна, — говорит он, искренне надеясь, что слова не воспримут в упрёк. — Освобожу через пару минут. Аль-Хайтам оборачивается. — Пожалуй, нужна, — соглашается, отчего-то глядя мимо Кавеха. — Спасибо. Кавеху требуется и впрямь пара минут, чтобы спустить воду и выйти всё в том же полотенце, пряча капсулу в одежде. Когда по прошествии нескольких минут дверь в ванную закрывается с щелчком, Кавех выжидает ещё немного для надёжности и, словно вор, пробирается в чужую комнату. Закатывает капсулу под кровать так резво, будто она обжигает руки — образно, конечно, так и есть. Щиплет себя на всякий случай — убедиться, что не спит. Хорошо бы разобраться во всём. Из чего сделана эта капсула? Он явно ошибался, она не так безобидна и, похоже, как и другие нацелена на разрушение того несчастного, кому не посчастливилось попасться на крючок. Остаётся надеяться, что аль-Хайтам знает, что делает, держа её у себя под кроватью и делясь столь… сокровенным. Отчего-то Кавеха не покидает ощущение, что «шалость» буквально горит на лице алыми буквами. Встречаться с аль-Хайтамом, по крайней мере сегодня, не хочется совершенно. Переодевшись в домашнее — тёмно-серые брюки и светло-голубую рубашку — он выскальзывает в общую комнату, чтобы привести её в порядок. Его рабочие заметки до сих пор разбросаны по столу и полу, но внимание приковывает другое: на столе рядом с бумагами лежат несколько фруктов и орехов. Аль-Хайтам спокоен и равнодушен к ним, и если за время поездки ничего не изменилось, то всё это… для Кавеха. Стыд вновь накрывает его, но в этот раз Кавех стыдится собственной несдержанности в отношении чужих вещей. Бездна, да что с ним происходит? Может, и впрямь пришло время наведаться в таверну и надраться там до беспамятства, а затем… — Всё хорошо? Кавех вздрагивает. — Отлично. Вспомнил о… проекте, — надо же, почти не врёт. — Как раз сегодня закончил. — Правда? Это надо отпраздновать. — «Закончил» не означает сдал. Правки никто не отменял. — Значит, после сдачи отпразднуем второй раз, — аль-Хайтам пожимает плечами. Кавех с замершим дыханием следит за каплями, срывающимися с его мокрых волос. — Иногда ты слишком строг к себе. Кто бы говорил. — Тогда я уберу тут всё, — Кавех сгребает чертежи и собирается уйти, как аль-Хайтам хватает его за запястье. — Я всё знаю. На возражение не остаётся времени: Кавеха опрокидывают прямо на стол, неуважительно сметая фрукты и орехи: для них сейчас места точно нет. Кавех вздрагивает, когда капли падают на его щёки и шею, но не успевает ничего подумать, когда губы накрывает горячий рот. Аль-Хайтам целуется, как не представить ни в одной фантазии — так, что Кавех заводится моментально, обхватывая его руками ногами, откликаясь стонами. Он обязательно спросит о том, как аль-Хайтам догадался, но не сегодня и явно не завтра. Обязательно… потом. — Кавех… Знал бы, что голос так меняется от удовольствия — не ждал бы. Собственное имя, произнесённое с придыханием, он готов слушать вечность, лишь бы оно не заканчивалось. — Кавех! Орехи и фрукты по-прежнему на столе, а бумаги — в его побелевших пальцах. Кавеху не нужно зеркало, чтобы видеть покрасневшие уши — даром, что волосы скрывают, — и пошедшую пятнами шею. — Плохо спал, — бросает Кавех первое, что вылетает изо рта — без мыслей, но зато правду. — Извини. Скорость, с которой он исчезает в комнате, выходит за все пределы понимания. Пожалуй, с ней, словно в спину дышат гончие разрыва, и можно пешком пересечь пустыню до гавани Фонтейна в два счёта. Архонт, если ты слышишь… дай сил. — …а потом оказалось, что у одного из них — глаз Бога, — аль-Хайтам делает пас рукой, демонстрируя жест пустынника. — Толку от этого не было никакого, он всё равно не умел им пользоваться. — Откуда он? — Позаимствовал у кого-то из своих для устрашения мимопроходящих. Или же украл. Ты удивишься, но на некоторых пустынников их собратья с глазом Бога производят огромное впечатление. Возможно, и впрямь верят, что у тех есть сила. А, возможно, боятся повторения… — аль-Хайтам осекается и мотает головой. — Неважно. Преимущества он никакого не получил, а вот несколько синяков и доходчивую беседу о том, куда не стоит лезть — вполне. Он явно не договаривает, понимает Кавех, но выпытывать не лезет. Не к чему рушить и без того хрупкую и редкую идиллию. — Как прошли твои дни? Путь и желанный, вопрос всё равно становится неожиданным. — Дни? — Кавех усмехается. — Для меня всё слиплось в гигантский холодный баоцзы. Если я не работал, то сходил с ума от жары, но… чаще всё же от работы. — Мне жаль. Иногда мудрецы все соки выпивают. — Тебя точно не подменили в пустыне? — колкость срывается сама, Кавех не успевает прикусить язык. Подбирается весь, ожидая одну из излюбленных реакций аль-Хайтама на надоевший разговор: долгий вздох, хмыканье… но ничего не происходит. Напротив, аль-Хайтам улыбается и откидывается на спинку. — А ты бы хотел, чтобы меня подменили? Кавех таращится на него, делая вид, что не понимает, хотя в голове уже промелькивают варианты. Настолько в лоб и провоцирующе его не спрашивали давно. Он ощущает себя висящим на краю пропасти в отчаянной попытке зацепиться за что угодно, но тщетно: пальцы скользят по абсолютно гладкому и безучастному камню. Если подумать, ответ здесь важен не сколько аль-Хайтаму, сколько себе самому. Случится ли в пустыне нечто, что заставит его соседа потерять память? Или в него вселится неуловимый дух мёртвой цивилизации? Что бы Кавех предпринял: оставил всё как есть или с учётом новых знаний попытался бы воплотить фантазии в реальность? А что потом, как вскроется правда? — Вот ещё, — фыркает он. — Все бы сразу раскусили, что это не ты. Меня бы заставили делать твою работу. — Об этом я не подумал, — аль-Хайтам чешет подбородок, а Кавеху хочется съязвить, что он, кажется, ни о чём не думал с таким вопросом. — Пустыня плохо на тебя влияет. — Наоборот. Пустыня даёт возможность стать честным с собой. Когда на тебя неумолимо надвигается песчаный вихрь, а до укрытия нужно успеть, невольно отбрасываешь всё несущественное. Думаешь, что хотел бы сказать или сделать, когда — если — выберешься, и жить хочется с утроенной силой. А стоя у основания великой пирамиды, невольно представляешь людей, населявших эти земли задолго до нас, ещё когда лес Авидья только тянулся к небу первыми ростками. Об их надеждах, мечтах, о том, что они могли не успеть до того, как были поглощены песками. Поэтому из пустыни тяжело возвращаться, Кавех. Её законам нельзя не подчиняться, но если позволить ей зайти в сердце глубже, рискуешь стать одним из тех, кто никогда не узнает ответ. Интонация аль-Хайтама меняется на пару секунд, и Кавех успевает заметить, как сильно пальцы сжимают бокал. Похоже, что путешествие вышло тяжелее, чем он показывает, но лучше не бередить свежие раны и дать забыть по возможности. Как и самому забыть то, что видел в треклятой капсуле. — Пойду отдыхать, — скомкано прощается Кавех. — Завтра нужно отвезти чертежи в Академию. Хочу набраться сил перед тем, как старики попьют мне кровь. Спасибо за ужин. Аль-Хайтам кивает, всё ещё погружённый в свои мысли. — О. Ещё у тебя картина упала. Я пытался достать её, но, кажется, она слишком далеко за кроватью. Царапающие диван пальцы он уже не видит. *** Будто в насмешку эта ночь становится поистине невыносимой. Кавех распахивает окна настежь, расшвыривает подушки и одеяло, но ночной прохладой не пахнет, и от обволакивающего кокона духоты кожа становится липкой, катящийся по ней пот облегчения не приносит. Вертясь на и без того измятой простыне, Кавех не может выбросить из головы бассейн, желая ощупать совсем другой жар. От такого он готов мучаться и бессонницей, и… Бездна, лучше перестать себе врать. А ещё — сознаться в том, что сосед он никудышный. Аль-Хайтам не спит тоже. Пробираясь на кухню за водой, Кавех замечает полоску света из-под двери. Велик соблазн подойти и прислушаться: уловить шелест страниц и бормотание, а, может, заглянуть и увидеть его отключившимся. Погасить лампу, коснуться лба и ненадолго… Тишина разрушается его ударом об угол стола и не особо тихой руганью. Если аль-Хайтам вдруг заснул с включённым светом… — Кавех? …то теперь явно проснулся. Кавех хватает со стола кувшин и, приоткрыв дверь, замирает на пороге. — Разбудил? — Я не спал. Читал. Читал — это слабо сказано, думает Кавех. Больше похоже на хаотичную попытку занять руки, разбрасывая книги и свитки по кровати. — Уже готовишься к новой экспедиции? — Кавех осторожно отодвигает с края тумбочки пузырёк чернил. — Надеюсь, что нет. Уж точно не сейчас, — аль-Хайтам скользит по постели растерянным взглядом. — Часть из них отбывает в Академию, хочу оставить только нужное. А ты почему не спишь? — Жарко. Ходил за водой. Витающую между ними неловкость можно резать ножом. Разговор не клеится совершенно, словно его не должно существовать, и повисшую пустоту между ними не заполняет, а наоборот. — Помочь с уборкой? Спать всё равно не хочу, а у тебя прохладно. — Да, — кивает аль-Хайтам. — Спасибо. Порядок они наводят быстро, выстраивая книги и свитки в несколько аккуратных стопок у стены. — Ладно, — Кавех переминается с ноги на ногу, не вполне понимая смысл этого представления. — Я пойду. — Ты можешь остаться. Аль-Хайтам смотрит цепко, не мигая, и Кавеху стоит больших усилий не бросить ему вызов сейчас, когда это совсем не нужно. — Сам сказал, что у тебя жарко, — молчание Кавеха истолковывают по-своему. — А кровать у меня большая. А то Кавех не видит. Неловкость душит, когда по прошествии некоторого времени становится очевидно, что никто не спит. Кавех разглядывает гуляющие по потолку тени, вслушиваясь в размеренное дыхание, и понимает, что дальше так продолжаться не может. — Аль-Хайтам?.. — М? Как завязать разговор? С долгого бессмысленного вступления? С чистосердечного признания? Притвориться спящим и говорящим во сне, а наутро ломать комедию? — Не нашёл картину? Хотя зачем дожидаться утра, если начать с комедии можно уже сейчас. — С ней всё в порядке, Кавех, спасибо за беспокойство. Я снял её перед отъездом. — Хорошо, а то я решил… подожди… — Кавех резко переворачивается на бок. — Ты — что? — Ты был прав, она и впрямь крепилась ненадёжно. Так что я планировал разобраться с ней после возвращения, а пока снял. Я слышал, что в Сумеру была гроза, может, она тебе послышалась? Кавех сглатывает. Ему бы хотелось этого больше всего. — Нет, не думаю. Послушай, я… — Я знаю. Чувство дежавю бьёт с удвоенной силой. Кавех почти готов поверить в то, что всё же отключился из-за жары и теперь видит кошмар с ужасно плохим спектаклем — к счастью, без единого зрителя. — Удиви меня чтением мыслей, — раздражением он маскирует неловкость. — Я знаю, что ты брал капсулу знаний. Увидел в ванной, как ты пытался спрятать её. А раз так, ты уже в курсе моих фантазий о тебе. О нас. Спокойствие голоса потрясает. Как будто такое с ним происходит каждый день, как будто о мыслях и желаниях могут знать все. — Почему я должен быть в курсе? — попытка пойти на попятную не идеальна, но быть застигнутым врасплох Кавеху не нравится. Он рассчитывал, что начнёт этот разговор первым, а теперь вынужден обороняться. — Не думаю, что сейчас лучшее время для лекции об особенностях капсул, их схожестях и различиях… но на этой есть твой отпечаток. — И какой же он? — Яркий. Как ты сам. Полный удовольствия. Как будто тебе нравилось увиденное и ты бы хотел повторить. Голос аль-Хайтама ломается, и Кавеха бросает в жар. Пути назад нет. — Ошибаешься. Он рискует. Аль-Хайтам может принять слова за чистую монетку и тогда весь их неловкий разговор закончится, даже не начавшись. И второго шанса не будет. — В чём же? — Нельзя повторить то, чего ещё не было. Теперь тишина, окутавшая их, настолько плотная, что не слышно даже стрёкота сверчков за распахнутым окном. Весь Сумеру замер, ожидая продолжения. Продолжение приходит бурей вместе с далёким грохотом и застучавшим по крыше долгожданным дождём. У Кавеха получается только вдохнуть, потому что аль-Хайтам не намерен больше ждать., Он целует напористо, сминая губы и прикусывая их, вжимаясь в Кавеха бёдрами, вымещая весь накопившийся голод. И Кавех понимает, что голоден тоже. Он зарывается в и без того встрёпанные пряди, скользит ногтями по шее, давит на плечи и выписывает узоры на спине. Сжимает бока коленями, вскидывая бёдра, мысленно посылая в Бездну всех, кто изобрёл одежду: сейчас она раздражает. А, возможно, и не мысленно: аль-Хайтам опирается на одну руку, другой пытаясь стянуть то с Кавеха, то с себя штаны, и эта потеря контроля выбрасывается в кровь ещё большим жаром. Когда-нибудь Кавех обязательно вспомнит об этом и с удовольствием понаблюдает за реакцией аль-Хайтама, но сейчас важна лишь кожа к коже и ощущение того, что фантазии правдивы: аль-Хайтам его хочет. Аль-Хайтам заводится от него. Аль-Хайтам… — Больше никаких капсул, — аль-Хайтам выдаёт удивительно длинную по меркам Кавеха фразу, скатываясь на бок и обхватывая его член кольцом пальцев. Кавех согласен безмерно, но вербальное согласие тонет в новом поцелуе и толчке в его собственный кулак. От фантазий тяжелеет в паху и щемит сердце, от реальности же кружится голова, а сердце готово выпрыгнуть из груди. В совершенно ошалевшем от счастья мозгу вспыхивает глупая шутка о том, что сердце стоит удержать, ведь руки уже заняты, и Кавех, не выдержав, коротко смеётся, разрывая поцелуй. Глаза, привыкшие к темноте, видят удивление на чужом лице и мягкую улыбку. Замечают покрасневшие блестящие губы и бесконечное тепло в ответном взгляде. Новый поцелуй выходит как будто первым: осторожным, нежным, раскрывающим. Это становится толчком, выбрасывающим за грань: Кавех вновь толкается в пальцы, не сдерживаясь, и чувствует вязкое тепло на своих собственных, сжимающих твёрдый пульсирующий ствол. Сверчки за окном начинают тихую песнь, а укрывшие кожу мурашки, наконец, ощущаются облегчением. Они соприкасаются лбами, и Кавех почему-то уверен: завтра Академии придётся прожить без них.