Жестокость сдалась улыбке

— Да. Согласна. Мы решили вместе, — выдавила не раз настойчиво требовавшееся мужем. Ваня стоит все также. Навытяжку. Смирно. Молча. Но глаза! Будто пеплом покрылись после слов мамы. Сердце ее сжалось. — Порка. Согласен? — обыденно спросил Максим. Мальчик покорно склонил голову. — Скакалку. Раздевайся. Сын вышел. Как кукла. Бездушная, колченогая деревяшка. Вернулся. Подал. Аккуратно легла на стул вся одежда. Автомат! Послушный. Спокойный. Размеренный. Обнаженный. И не стесняющийся. Лег. Вытянулся. Отвернулся. Размашисто мелькает скакалка над его телом. Нераздельной частичкой от крови и тела ее. Она смотрит. И мысленно ломает руки. Я?! Это сказала я?! Ваня молчит. Вздрагивает. Вот взвыл и почти вскочил. Колено Максима прижало спину. Ноги мальчишки забили по дивану, сгибаясь и разгибаясь в такт тщетно сдерживаемым послеударным взвизгам. Она… Не видит. Не слышит. Агонизирует. — 100. Максим опустил скакалку. Та скрутилась змеей на диване. — Не реви! Заработал. Получил. Муж вышел. Она метнулась к ребенку. Своему. Единственному. Только что трусливо преданному ею. Обняла, ткнулась мокрым лицом в макушку. Ваня напрягся. Заострились ключицы. — Уйди, — прозвучало глухо из глубины оковавших его голову рук. Он отодвинулся. Что ей остается… Рыдать. В санузловом затворничестве. Как обычно эти 5 лет с Максимом. Минут через 20 хлестающий в раковину кран все-таки выключен. Лицо покраснело, распухло, щиплет щеки слезная соль. Смываешь, но бесполезно. Капли с ресниц прокладывают новые дорожки грязно-черных разводов туши. Вздохнув, она все-таки вышла. В спальне горит свет. Муж уже спит. Как она ненавидит! Макса? Себя! За дверью к Ване темно и тихо. Прикоснулась к ручке. Отдернула. Сын рыдает. Тихо и очень горько. Отошла. Ваня же ее ненавидит… Не жалуется ведь никогда. Прогоняет, если сунешься после. Робкий шаг к своей спальне. Предательский скрип паркета. — Мама! Так больно, мама! Метнулась назад. Дверь комнаты сына грохнула под ее натиском. Вскочивший муж встал в проеме. Вот скажет сейчас… И жене. — Все жалеешь его? Может, в жопу еще поцелуешь? Ну-ну… И пасынку. — Все слезы? Виноват! Сам! Подбери сопли! Ее взгляд — зареванный, безмысленный и безысходный — загнал обидную речь в Максову глотку. Не сказал. Отступил. Молча. В темноту. Прочь. Навсегда. Она качает мальчишку. Как младенца, каким он давно уже нет. Сын уткнулся ей в грудь. Вздрагивает и шепчет что-то. Не разобрать. Голос сорван криком. Она гладит и ревет. Бессловно. Впервые в Максову эпоху. Ваня прижался сильнее. Глянул испытующе-вопросительно. Мама обняла еще крепче. Улыбнулась. Сын кивнул понимающе. Улыбнулся.