Боль была его спутницей

Боль была его подушкой, его спутницей в магазине, на работе, дома. Она обнимала его в кровати сминая простынь рядом, сидела на кухне вечерами, глотая вино из одного стакана, целовала в макушку утром пока он чистил зубы и путала пальцы в волосах по дороге домой. Она была его частью. Джисон умер в сентябре 2024 года. Когда солнце уже тускло светило, а желтые листья уже отбывшие свой срок обнимали асфальт. Он умер когда на разбитом экране старого смартфона, высветилось сообщение «я собрал вещи». Кажется сердце тогда окончательно потухло, тот слабый свет в сморщенном органе он потушил одним дыханием, сердце почернело до конца. Оно плакало, ломало ребра, рвало все сосуды и вырывалось из объятий мозга шептавшего «так будет лучше». Глаза краснели. Лучше бы выпали оставив пустые глазницы ,лучше бы вместо них была сияющая пустота. Лучше бы не было ничего. Лучше бы он вернулся. По рукам бегали запуганные мурашки врезаясь друг в друга от паники, на щеках дорожки от слез, оставшиеся вмятинами в коже. Джисон давно охрип. Он рвал волосы на голове и царапал свои щеки. Слезы стали привычным завтраком. Так будет лучше. Так будет лучшее. Так будет лучше. Он знает. И Джисон тоже знает. Но не может без него жить. Это была точка между ними, но не в его жизни. По крайней мере так должно было быть. Глаза слишком мыльные, слишком мокрые. А чат слишком пустой. В квартире пусто и как-то холодно. Не спасает кофта, плед и даже крутка. Руки начинают трястись не то от нервов не то от сквозняка и шлейфа чужих духов так и не успевших выветриться. Или ему кажется. Джисону вообще в последнее время много кажется. Кажется что кто-то готовит завтрак, что вечером возле плиты об его ноги ласкается рыжий кот, что постель снова теплая и смятая. Но когда реальность снова обрушивается на чугунную голову, слез уже не остается. В их квартире больше никогда не будет мяуканья, кошачьего корма и громкого смеха. В их квартире больше никогда не будет его. Когда-то их греющая квартира превратилась в угасающее дерево сероватого оттенка. В ванной больше не стоят склянки для крашеных волос, шкаф в зале наполовину пустой, с кухни исчезла ваза в которой регулярно отдыхали цветы, а спальня стала холодной и без его вещей на стуле. Окна в квартире нараспашку, но Хан плюхается носом в простынь с его запахом. Ревет, понимает что сам делает все чтобы прогнать этот запах, но так не хочет отпускать. Тяжело очень. Словно ребра приклеили к позвоночнику, а сердце перекрестив затолкали между легких , которые держатся на божьем слове. Джисон чувствует тупую боль в себе. Чувствует как она плачет на полу в истерике, и не знает дальше как жить, чувствует как от злости сжимает его сердце кидая в стенку и кричит не своим голосом.    Хочется встретить его и обнять как раньше, но Джисон знает, что нельзя. Знает что внутри сломалось и больше никогда не срастется. Знает, что любил нездорово, знает что с Минхо унес с собой чужое сердце, и Хан больше не сможет его кому-нибудь подарить.    Он засыпает носом в скомканном покрывале. А просыпаться не хочется, потому что он снится. Волшебный и такой недосягаемый, дышит в шею, щекоча ресницами, цепляется губами оставляя улыбку на коже. Джисон не хочет выходить на улицу. Проходит неделя, две, три. Кухня стала сырой, а мир безвкусным, мешки мусора тянулись от входной двери до конца коридора по стене. Джисону было все равно. Он умер внутри, выгорел в душе. Из под рубашки торчала зеленая кожа, кости встали на замену круглым щекам. В телефоне скопилось куча пропущенных, сообщений, уведомлений , но самое странное он вдруг осознает, что прошел месяц.  А для Джисона будто ушел только вчера.    На улице уже холодно. Ветер сильный, кожа к черепу прилипает, а скальп срывает вместе с ресницами. Руки все никак не могут согреться в кармане пальто, потому что ни одни холодные руки не заменят его теплые. Чанбин однажды стоял с ним на крыльце. Шмыгая красным носом и крутя в зубах сигарету, все же спросил:    -Без него действительно никак?    «Без него действительно незачем»- пришло в кудрявую голову, но он лишь пожал плечами, а фраза отдавалась острой сталью внутри, раздирающей на ошметки. Минхо в него давно не влюблен. А Джисон им давно болен. Он был в его жизни как чума, был прекрасен и страшен, но уходя забрал душу Джисона. Двух секунд его голоса из динамика телефона хватили чтобы разреветься. Пальцы не разгибались, а он загибался с каждым днем все больше. Боль была его подушкой, его спутницей в магазине, на работе, дома. Она обнимала его в кровати сминая простынь рядом, сидела на кухне вечерами, глотая вино из одного стакана, целовала в макушку утром пока он чистил зубы и путала пальцы в волосах по дороге домой. Она была его частью.