Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой.
«Герой нашего времени», Григорий Печорин
Стук каблуков слишком знакомый, слишком родной, что-то давно забытое, оставшееся в Москве, в пучине собственного вранья и собственной трусости. Чей-то силуэт назойливо раскидывался перед собственным взором.
Нет… этого не может быть. Не может быть…
— Маша? — она невольно оборачивается, но никак его видеть не ждёт.
Давно забыла. Но не простила или, впрочем неважно. Стоит признать, он и вправду изменился. Стал мужественнее, серьезнее. Волосы такие же кверху поднятые, но не таким беспорядочным хаосом. Время сказалось, оно вообще никого не жалеет.
Машу никто никогда не жалел. Глаза — наглые и беспечные, вечно серо-зеленые, сейчас что-то другое демонстрируют, а что она понять не может. Ей это и не нужно, Маше уже слишком много, чтобы копаться в прошлом. Столько воды утекло, время бежало, летело. Боль не ушла, никогда не уходила. Смирение. В любовь она уже не верит, верила, но глаза кто-то закрыл. Давно понять пора.
Его растерянный, встревоженный тон, словно призрак прошлого увидел, а не ту, которую любил…
— Фил, сколько лет. — она широко улыбается, его обнимает. Феликс, сдерживая улыбку, крепко обнял её в ответ. Его руки, ставшие более грубыми, но ощутимо сильными, легко обхватили её тонкую талию. Она почувствовала знакомое биение его сердца, быстрое и немного неуверенное. Отстранившись, она заметила его сережку на его левом проколотом ухе. Хотя что-то осталась неизменным.
Улыбка на его лице стала более искренней.
— Маша… Ты… ты изменилась, — пробормотал он, его голос свидетельствовал о внутреннем волнении. — Стала ещё красивее.
— Спасибо. — ответила Маша, её голос был спокойным, но в нём проскальзывала некоторая холодность. Она старалась держать себя в руках, не позволяя эмоциям взять верх.
— А ты… ты тоже изменился. В лучшую сторону. — мужчина скомкано улыбнулся. Почему сейчас? Что последний добивающий удар? Неужели он мало страдал, покрывая все раны тонной бесконечного вранья. Он врал всем, а потом и себе, что разлюбил и вовсе не любил.
— Как ты? Фильмы, сериалы? Школа? — он помнит все её профессии, среди всех его мимолетных интриг, длительных отношений. Она так и оставалась самой яркой в памяти. Убрать никак не получилось.
— Ни разу не угадал. Салоны красоты. — она легко ведет губами и бровью. Она как будто ещё краше, чем тогда. Такая же… невероятная. Зачем он тогда бежал из Москвы? Почему он не остался? Ведь был же шанс. Был… а даже если бы и не было? Стоило это стольких страданий?
— А как же мечты о большом метре? Мария Сергеевна? — он улыбнуться пытается, но слишком натянуто, слишком наигранно, слишком не по Станиславски.
— До сих пор инициалы помнишь? — Феликс, Фил, Пальцев, она помнит вкус его губ тогда, слегка обветренные, но искренние до ярких вспышек.
— Не забываются. — от неё холодом веет, а чего было ждать. Ждать нечего и некого. Поезд не уехал, а с радаров пропал.
— А мечты… — она грустно усмехается и в этом взгляде чуть больше, чем просто мимолетная грусть. — не всем мечтам суждено сбываться.
— Отказ от мечты — это худший проступок. — он как никто другой это знает, как отказываться от того, чем живешь, это потом ожог на всю жизнь в грудной клетке оставляет.
— А давай ты мне лекции читать не будешь? — она вмиг закаляется, как сталь, розовые очки с глаз сбрасывая.
— Значит, правда… — он мимически свою правоту пытается не выпячивать, уже не мальчик.
— Правда, ни правда, какая теперь разница? — какое ему дело до её мечт? Хотела быть актрисой — плевать. Хотела рай на двоих — плевать. Хотела мамой стать — плевать. У Маши все мечты из хрусталя, который окружающие ненароком разбивали.
— Ты предала мечту, Маш. Для чего?
— А чем я хуже тебя? Ты — меня. Я — мечты. — она уйти хочет. Век бы его не видеть. Только слишком хорошо её узнал, всё понял. Понял, что сломалась, оставаясь даже без мнимой поддержки. Она всегда была со всеми, но одна.
— Тем, что я трус последний, а ты другая. — он запредельно близко подходит, что оказывается в омуте аромата её парфюма.
— И какая же? — Маша показательно наклоняется и на ухо шепчет. На глухой, израненный крик не сорваться и отлично.
— Самая непревзойденная, самая настоящая. Самая лю… и так далее. — на любимой обрывается. Назвать её так не посмеет. Может у неё уже есть кто-то. Любящий и верный, как пудель.
Такой, который в Воронеж не побежит.
— Ты даже сейчас ещё тот… — нахал, наглец, бессовестный. Она и сама не знает. Васнецова слишком много знала, что теперь знать не желает. Хоть он и до сих пор — загадочный. Ей таких бы на небо за звездочкой слать. — Что же ты такой,
правильный, сбежал? — она выплевывает, со всей грубостью. Ей бы сжать его плечи до побеления собственных пальцев, не желая маникюра.
— Я себя предал. — голос непозволительно хрипит.
— Мне тебя пожалеть?
— Не стоит.
Маша отстранилась, оставляя за собой шлейф сладковатого, чуть терпкого аромата. Он чувствовал, как её слова, обжигающие, как капли серной кислоты, разъедают его изнутри.
Предал себя… Звучало пафосно, глупо, даже смешно, если бы не было такой невыносимой правды. Он предал себя, предав её. Предав ту, которую он когда-то так нежно любил, ту, что верила в его обещания, как в евангелие. А теперь вот стоит, сжатая, словно пружина, готовность к взрыву пульсирует в каждом её движении. Он смотрел на неё, на игривый блеск в глазах, спрятанный за маской холодной иронии.
— Знаешь, я не собираюсь жалеть тебя. Но зачем? Зачем ты меня бросил? — голос её звучал спокойнее, но в нём скрывалась та же ледяная резкость. Почему ты сделал это? Он взглянул ей в глаза, видя в них отражение своей собственной души — тёмное, запутанное, полное сомнений и потерь. Она подошла ближе, столь близко, что он чувствовал её дыхание на своём лице
— У меня были проблемы. Ты же знаешь.
— Знаешь… — она раз в сотый наверно усмехается. — Но ты мог объяснить, а не бежать, как последний… трус. Оставив только записку.
— Маш…
— Я тебя любила… только тебя. — Васнецова не лгала, такой симбиоз чувств она не испытывала больше ни к одному мужчине в мире, но она не вернется, он не позовёт. Время идет, жизнь проходит мимо и у неё совершенно точно нет времени играть с ним в тревожную привязанность.
— Маш, я люблю тебя.
— Прощай.
— Ты простила меня?
Она отвернулась, плечи её опустились, словно под тяжестью невысказанных слов и невыплаканных слёз. Слёз, которые она держала внутри, за каменной стеной равнодушия, которую возвела вокруг своего сердца после его бегства. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как его собственная каменная стена рушится, рассыпаясь на осколки боли и раскаяния. Его — я люблю тебя… прозвучали пусто, фальшиво, похожими на слабый шепот на фоне бушующего шторма её гнева и обиды.
Фил прочувствовал всю глубину своего падения.
только тебя эхом отдавались в его голове, усиливая чувство вины, которое сжимало его сердце в тисках. Он представлял её лицо, холодное, непримиримое, и понимал, что её
прощай было не просто прощанием, а окончательным приговором.
Нет, сейчас он её не отпустит. Точно. Он же журналист. Салоны красоты, значит? Возможно, он учинит скандал,
это он точно умеет, требуя владелицу. В этот раз он будет более подготовленным, храня в кармане кольцо в коробочке. Услышит заветное — да, спустя крики и кидания подушками в него. Возможно, она простит и поверит ему, а он уцепиться в эту возможность зубами, никогда не отпуская. Она не вернется в кино, но может на пластмассе появятся две заветные полоски, а пока он тщательно изучает какие салоны ей принадлежат.
