Пьяный каприз

Я помню тот душный летний вечер в Сеуле так, словно он случился вчера. Редкий зной сжимал город в невыносимых объятиях: раскалённый асфальт отдавал тепло обратно в воздух, узкие улочки казались узлами непроходимых лабиринтов, а жгучее солнце даже на закате не отпускало горожан из своих жарких оков. Весь город будто парил над плавящимся покрытием, и мне казалось, что я задыхаюсь от невидимой духоты. Моё раздражение достигло предела: я чувствовал, как бешеная ярость, подкормленная удушающей атмосферой, пульсирует во мне. Всё началось с того, что мелкий, паршивый, упрямый и в то же время такой любимый Тэ позвонил мне, будучи навеселе. Нет, не просто навеселе — он был изрядно пьян. И первое, что он сказал, едва я поднёс телефон к уху, прозвучало как гром среди ясного неба: — Мы расстаёмся. Я, Чон Чонгук, держал трубку и слушал его тихий, пьяно-дразнящий голос, отказываясь верить в реальность происходящего. Словно чья-то невидимая рука вонзила лезвие мне прямо в сердце, я на мгновение потерял дыхание и ощутил, как сердце сбилось с ритма. Неужели он действительно произнёс это? Какая безумная причина могла вынудить моего милого, но такого упрямого Ви-лисенка говорить подобные ужасные слова? Разве я сделал что-то настолько непоправимое? Но в ответной тишине слышались лишь короткие гудки — он бросил трубку сразу после своей шокирующей новости. Разумеется, я тут же начал перезванивал ему десятки раз, но Тэ упорно не отвечал. С каждой безуспешной попыткой моё волнение неизбежно начало перерастать в бешенство. Когда он всё-таки снизошёл до ответа, его голос звучал непринуждённо, будто ничего не случилось. Напускное спокойствие и оглушающая музыка на заднем плане развеивали сомнения: он действительно находился в каком-то ночном клубе, не заботясь о моих чувствах. — Что тебе от меня нужно, Злой Волк? — задал он вопрос ленивым тоном. — Я, между прочим, отдыхаю и расслабляюсь. На фоне слышались смех незнакомых людей, звон бокалов, гул басов. Он словно намеренно подчёркивал, что ему хорошо и весело без меня. И тут же, с мягкой насмешкой в голосе, добавил: — Да хватит тебе, Злой Волк… Мне просто было интересно, будешь ли ты волноваться из-за меня. Ты же весь в работе и перестал уделять мне достаточно внимания. Я устал жить по твоим правилам. Когда я сказал, что не люблю тебя, что ты почувствовал? Наверняка разозлился оттого, что я пьяный, да? Хихи… И в курсе ли ты, где я сейчас? Ты даже этого не знаешь, потому что тебя волнует только твоя чёртова работа, а не я. От этих слов у меня внутри всё начало закипать. Даже рука, сжимающая телефон, похолодела, а губы сами собой сжались в тонкую линию. Как он смеет дразнить меня так беззастенчиво? Какой-то маленький засранец, считай, что слишком наглый для своего роста, но слишком дорогой моему сердцу, чтобы я мог просто бросить трубку. Я ясно представил его перед собой: беззащитные глаза, лукавая полуулыбка, тонкие утонченные пальцы, которыми он, наверняка, сейчас лениво барабанит по стойке бара. И всё же я люблю его. Мне самому кажется порой, что моя привязанность к Тэ переходит все границы разумного. Я вспоминал, какой у него взгляд — большие, чуть миндалевидные глаза с ласковым коричнево-тёплым оттенком. Он смотрит на мир так, словно и не боится ничего, но в то же время в глубине зрачков прячется лёгкая неуверенность, потребность в защите. Для меня он воплощение неизъяснимой чувственности, безумно обаятельное существо, которое сводит меня с ума одним только движением ресниц. Я легко мог бы часами описывать черты его лица: Высокие скулы и чёткая линия подбородка, придающие ему графическую выразительность, но смягчаемые его гипнотически тёплыми глазами. Тонкие, очерченные губы, которые, стоит им лишь чуть приоткрыться в улыбке, могут выглядеть то насмешливо, то маняще и страстно. Едва заметная родинка на лице, которую невозможно не заметить, стоит ему наклонить голову, — маленькая пикантная деталь, делающая его внешность неповторимой. Изящная шея: когда он поворачивает голову, линии его ключиц будто просятся, чтобы к ним прикоснулись, а под его светлой, чуть тронутой золотистым загаром кожей угадывается лёгкая мускулатура. Тёмные, чуть волнистые волосы, падающие на лоб мягкими прядями. Он обожает встряхивать ими, проводя рукой, и создавая ту самую небрежную, но удивительно элегантную причёску, которая сводит меня с ума. И, конечно, голос — низкий, насыщенный медовыми обертонами баритон, в котором легко угадывается что-то дерзкое. Этот голос может казаться опасным, провоцирующим, но в то же время хранит в себе удивительную теплоту, ласкает слух, заставляет всё внутри меня сжиматься в трепетном предвкушении. А когда он смотрит на меня с хитрой улыбкой, я чувствую, как по спине пробегают мурашки. Нет, поистине он был рождён для того, чтобы сводить меня с ума. И сегодня он воспользовался своим «оружием» на полную катушку. Я вспомнил, как люблю дразнить его сам. Когда он начинает капризничать или слишком нагло улыбаться, я спокойно беру его тонкие, почти невесомые пальцы в свои ладони и притягиваю ближе. Мне нравится ощущение его хрупкости под моей силой. И нравится ещё больше наклоняться и прижиматься к его губам, целуя так горячо, что он замирает, приоткрывая рот, как будто не уверен, дразнить ли меня дальше или отдаться без остатка. Он вызывает во мне желание защищать и контролировать каждое его движение, чтобы ему никогда не захотелось потеряться в чужих ласках или забыть о моей силе. Но сейчас все эти воспоминания лишь сильнее подогревали мою ярость. Я сжал телефон сильнее и прошипел: — Где ты? — мой голос сорвался на низкий, угрожающий хрип. — Немедленно скажи, иначе я, клянусь, переверну весь Сеул в поисках тебя. И тогда тебе будет в тысячу раз хуже. На другом конце линии воцарилась короткая, напряжённая пауза. Похоже, мой маленький, но дерзкий Тэ наконец осознал, что со мной не шутят. Уже не осталось и следа от той наглой насмешки: в его ответе слышался подступающий страх и раскаяние. — Гуки… прости, — проговорил он наконец, словно почувствовал, как моё бешенство способно сломать любые стены. — Не злись на меня… Я слишком много выпил и наговорил всякой ерунды. Не нужно никуда приезжать, правда. Я сейчас сам уеду домой, а ты спокойно вернёшься к работе… — Ты не понял, — отрезал я холодно, чувствуя, как слова вырываются сквозь сжатые зубы. — Я спрашиваю в последний раз: где ты сейчас? Он запнулся, и голос его сделался почти жалобным, беззащитным: — Адрес клуба… он… — тут он назвал место, улицу, что-то пробормотал про вход. — Не уходи с линии, я объясню… Но я оборвал его резким выдохом: — Молчи. Сиди там, где находишься, и не смей уходить. Я сейчас приеду. И лучше тебе меня дождаться, если не хочешь пожалеть о своих словах. Хотя… тебе ведь иногда нравится, когда я показываю, кто здесь хозяин. Бросив трубку, я ощутил, как в висках стучит кровь. Мне показалось, что даже жара уже не так душит, потому что вся моя злость и тревога перешли в какую-то нечеловеческую концентрацию. Я выскочил из квартиры, захлопнув за собой дверь так сильно, что стекло в дверном проёме задребезжало. Мои мысли путались: «Неужели он просто проверял меня? Или ему так скучно в одиночестве, что он решился на подобную провокацию? Пьяное помутнение не может оправдать такие слова!» Садясь в машину, я едва обратил внимание на раскалённое сиденье и тяжёлый запах нагревшегося салона. Я завёл двигатель, сорвался с места и понёсся по узким улицам города в сторону клуба, продиктованного Ви. Ночной Сеул встретил меня грохотом музыки и слепящими вспышками неона. Я припарковался где-то в переулке и выскочил наружу, жадно втягивая горячий, пропитанный табаком и выхлопными газами воздух. Внутри меня бушевал ураган эмоций: от желания отчитать этого мелкого негодника до острого страха, что с ним могло случиться что-то плохое в этом шумном месте. Я вошёл в клуб, где меня тут же оглушил бас, хлестнувший по ушам тяжёлым ритмом. В полумраке, пронзённом цветными лучами прожекторов, я заметил его у барной стойки. Он сидел, низко опустив голову, словно в попытке спрятаться, хотя я чувствовал, что он знал — я уже здесь. Стоило мне приблизиться, как он поднял взгляд. Глаза его сияли одновременно вызовом и страхом. В них ещё поблёскивали искры пьяной смелости, однако стоило ему встретиться со мной взглядом, как надменная маска тут же начала рассыпаться. — Ну что, — проговорил я негромко, склоняясь к нему, но так, чтобы каждое слово звучало отчётливо и властно, — надеюсь, ты всё обдумал. Он слегка сглотнул, сделал судорожный глоток из бокала и попытался вернуть себе долю дерзости, но увидев, насколько я зол, мигом сник. Шумный зал стал для нас двоих немым фоном, отодвинувшимся куда-то на периферию сознания. — Гуки, — произнёс он, глядя исподлобья, — прости… Я… я не хотел… — Знаю, что не хотел, — прервал я его ледяным тоном. — Но сказал. Я решительно выхватил из его рук бокал, стукнул им о стойку, и, схватив Тэ за запястье, потянул к выходу. В его взгляде я уловил искру протеста, но он и не думал вырываться. То ли понимал, что было бы бесполезно, то ли сам уже испугался, чувствуя силу моей решимости. Я ощутил странное удовлетворение, когда его лёгкая фигурка послушно пошла за мной. — Когда мы вернёмся домой, — приглушённо проговорил я ему на ухо, прокладывая путь сквозь толпу, — мы всерьёз поговорим. И не вздумай мне перечить. Я был готов к тому, что он может ответить в своей привычной манере колкости, но, похоже, адреналин от увиденной во мне ярости притупил его дух противоречия. Он лишь кивнул и сжался рядом со мной, боясь отстать, пока мы продирались к выходу. На шумной улице, пропитанной табачным дымом и запахом алкоголя, я заметил, как он поёжился от лёгкого ночного ветра. Возможно, его пробрала не только ночная прохлада, но и холод в моих словах. Однако я не позволил себе смягчиться — слишком свежа была обида и неуверенность. Я посадил его на переднее сиденье машины, аккуратно захлопнул дверь и сел за руль. Сердце моё колотилось, как бешеное, и я несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем повернул ключ в замке зажигания. Внутри автомобиля повисла напряжённая тишина. Музыка из клуба доносилась приглушённым эхо, а уличные огни скользили по лобовому стеклу. Я видел краем глаза, как он, опустив голову, сжимает руки в кулаки на коленях, стараясь не смотреть в мою сторону. Готов был поклясться, что сейчас он чувствует себя провинившимся ребёнком. И в этот миг, несмотря на весь свой гнев, я ощутил привычную волну нежности. Ведь я не изверг, а он — моя слабость, моё сокровище, самый непредсказуемый и горячо любимый человек. — Гуки, — послышался тихий, почти умоляющий голос, — правда, прости меня… Я бросил на него косой взгляд. Он выглядел таким виноватым, таким хрупким, что где-то в глубине меня возникло желание моментально обнять его и сказать, что всё в порядке. Но я сдержался. — Не сейчас, — ответил я, стараясь сохранять холодную решимость, — дома поговорим. Он затих, понял, что дальше спорить бесполезно. Ночной Сеул проплывал мимо в неоновом освещении, мерцая разноцветными огнями. Мы молчали всю дорогу, но это молчание говорило больше любых слов. Я знал, что он понимал всю серьёзность моего настроя. И я осознавал, что рядом со мной сидит человек, без которого я, скорее всего, не проживу ни дня, какими бы капризами он ни изводил меня. Когда мы остановились на светофоре, я краем глаза заметил, как он смотрит на меня покосившись, чуть приоткрыв губы. В его взгляде смешались страх, раскаяние и всё то неподдельное чувство привязанности, которое могло принадлежать только мне. Ещё секунду назад я был готов кричать и бушевать от злости, но теперь чувствовал, как в груди поднимается знакомая тёплая волна. Да, я Злой Волк, как он меня называет, но это не меняет того, что я живу для него и готов разорвать любого, кто встанет на нашем пути — даже если это он сам со своим непредсказуемым характером. Когда свет светофора сменился на зелёный, я вдруг осознал, что мои руки сжимаются в кулаки на руле, а ноги словно приросли к педалям. Его взгляд продолжал сверлить меня, словно призывая к чему-то большему, чем слова. Я выдохнул, обернулся к нему и, не выдержав, резко потянул его к себе за ворот рубашки. Его губы оказались горячими, мягкими, и этот первый момент контакта был словно взрыв — все мои чувства вспыхнули ярче огней вокруг. Я целовал его так, будто хотел доказать всё, что не мог сказать. Его пальцы дрожали, но всё же пробрались к моей шее, притягивая меня ближе, будто мы оба пытались слиться в одно целое. Я чувствовал, как он сдаётся — не потому, что слаб, а потому что хочет этого больше всего на свете. Его покорность была не поражением, а выбором, подарком, который он делал только мне. Страстный, подчиняющийся поцелуй наполнил салон автомобиля тем напряжением, которое, казалось, могло сдвинуть землю с орбиты. Его дыхание стало неровным, но он не отстранялся, наоборот, отвечал мне с той же жадностью. Этот момент был только нашим — никто и ничто не могло помешать. Мне казалось, что время остановилось, что нас больше ничего не держит в этой реальности, кроме друг друга. Когда я наконец отстранился, наши лбы соприкоснулись, а его глаза, теперь полные не страха, а доверия, смотрели прямо в мои. Я чувствовал себя хозяином целого мира, в котором был только он. И это был мой мир