о браслетах, стеснении, боге и рождестве

они начали встречаться слишком спонтанно. все эти неловкости, взгляды и прикосновения — всё, что относится к неземному, что скребёт по нёбу и режет чуть выше сонной артерии — всё было о(т)пущено к чертям, истерзано и уничтожено. осталось только нелепое, почти детское: – я люблю тебя. – я тоже. может, отношения? – как будто да. они не расставались с того момента и не были друг без друг друга — постоянно сидели вечерами в отеле, проводили время за очередными бокалами шампанского в ресторане, обсуждали всё самое нелепое и неловкое, шептались и целовали друг друга в мочки ушей. и было и странно, и хорошо. как будто никто никуда не исчезнет и не уйдёт. макс решает, что им нужны совместные рождество и новый год. нужен праздник — такой, какого у маленького верстаппена не было никогда, какого он хотел в глубине своей детской души и ждал уже очень много лет. нужна ёлка, нужны украшения и подарки, нужно много тепла и света. решает, но не знает, как это всё объяснить. они лежат в абу-даби в одном номере друг напротив друга и переглядываются. кудрявые пряди леклера падают ему на глаза и ненадолго закрывают вид; макс поправляет чужие волосы. – поехали к морю? вот так — просто и даже отчаянно. макс боится, что шарль откажется, что сообщит о внезапных планах с семьёй или друзьями, что в последнюю секунду оборвёт всю его надежду. – куда? шарль притворяется, что не расслышал. у него немеют руки и сводит челюсть. так не может быть — макс не может приглашать его поехать отдыхать, макс не может быть таким, не может говорить столь неловко и смущённо, не может звучать так искренне. шарль видел его всяким: и разбитым, и злым, почти отчаянным, и ненавидящим себя и всех остальных. но он никогда не видел его ребёнком. тем самым ребёнком, который сталкивал его в картинге, который приносил в карманах джинс конфеты и прятал их рядом со шлемом леклера, который говорил, что они враги, но на деле больше всего глядел в чужие глаза. шарль не видел — и поэтому не мог поверить, что видит это сейчас. – ну, к морю, – верстаппен тяжело выдыхает, будто снимая с себя груз ответственности, и мягко улыбается. леклер ненадолго жмурится. – поедем, отдохнём… только вдвоём. хочешь? шарль смотрит недоверчиво и упрямо, но всё-таки кивает спустя пару секунд тишины. – а почему так внезапно? ну, в плане… макс, – он двигается ближе и мажет губами по колючей щеке. – я не против, конечно. только за. но… всё-таки, в чём подвох? – я просто хочу отдохнуть. мне надоел монако, надоело прятаться от камер и искать уголок, где я могу взять тебя за руку, – верстаппен переходит из непринуждённой беседы в рассуждение, столь излюбленное им, как форма общения, и шарлю от этого по-своему тепло. – мне нужен покой. а ещё… я бы хотел провести настоящий праздник, какие у тебя были в детстве. с ёлкой, подарками и игрушками. чтобы был большой стол, мы долго-долго ели и обсуждали всё подряд. и чтобы сасси спала у тебя на ногах, пока джимми и лео бегали бы друг от друга. леклер понимающе кивает и чувствует, как макс целует его в макушку. – хорошо. значит, поедем. только при одном условии. – каком? – без гонок. – ша-арль! *** макс затаскивает чемоданы в их небольшие апартаменты и складывает в прихожей. шарль обходит помещение со столь внимательным выражением лица, словно это какая-то проверка, но никак не их временный переезд. большая гостиная пахнет уютом — они заранее попросили поставить туда живую ель и минимально её украсить, чтобы не тратить столько времени перед рождеством на приготовления. рядом неловко пристроилась пара кресел и журнальный столик, на котором стоял деревянный фонарик на батарейках. – посмотри, макси, – леклер подбегает к верстаппену, который заносит последний чемодан в дом, и протягивает ему фонарь. – как красиво… ещё и несколько режимов свечения. – ты рад настолько простым вещам? они синхронно улыбаются. шарлю кажется, что этот момент — когда они стоят, уставшие от дороги и перелёта, и смотрят то друг другу в глаза, то на дурацкое украшение, — и есть самое нежное, что только может быть. больше всего времени уходит на приготовление еды. они с верстаппеном спорят до последнего, нужно ли пользоваться доставкой. шарль, разумеется, сдаётся. ставит в духовку печенье и курицу, отправляет макса встречать курьера с гарнирами и несколькими лёгкими салатами, и поглядывает на прыгающего вокруг кухонного гарнитура лео. – еда уже здесь, – комментирует макс и возвращается на кухню с двумя пакетами. – тебе нужна помощь? – нет, милый, – шарль улыбается и благодарно кивает, увидев их прибывший заказ. – я справлюсь. достань пока игрушки и наряди ёлку. ну, тем, что мы привезли. они празднуют чересчур по-домашнему. джимми и сасси спят на небольшом диване, пока лео продолжает носиться то вокруг ёлки, то вокруг стола. шарль сидит напротив макса и стеснительно поднимает бокал в воздух. они вновь улыбаются — какая-то из струн души верстаппена с треском летит ему в ноги. – я бы хотел сказать праздничный тост, – начинает леклер на смеси английского и французского. – я очень люблю тебя, макс. всё, что мы пережили, начиная с картинга, и заканчивая началом наших отношений, стало лучшей частью моей жизни. каждый день… боже. каждый день, который мы проводим вместе, я стараюсь навсегда хранить в своей памяти. макс улыбается и опускает голову. ему жутко неловко. руки немеют от стеснения, а вместе с ним возникает какое-то невиданное, совершенно новое чувство — как будто вселенная вот-вот, или уже, взорвалась. – и я решил, что самым лучшим подарком будет то, что свяжет нас навсегда. он встаёт с места и подходит к ёлке. внизу, прямо у её ствола, стоит несколько коробок с подарками. шарль заботливо вытаскивает одну из них и протягивает максу. верстаппен нетерпеливо снимает обёртку и распаковывает. слой за слоем, он таки добирается до небольшого футляра от, судя по всему, ювелирного украшения. внутри лежит браслет. на тонкой синей нити висит небольшой шарм с надписью “cl16”. шарль улыбается, увидев чужую волну стеснения, и протягивает своё запястье, на котором висит похожий — только нить красная, а текстом является “mv1”. – это… – да, макси. это наши парные украшения. *** макс думает о том, что шарлю пора бы стать к нему ближе: пора бы превратиться в человека по-настоящему, пора бы учиться жить дальше, делиться одним миром на двоих, дышать в обожжённую солнцем кожу и прятать взгляды от жуткого смущения. они смотрят на звёзды и говорят о смысле жизни. небо плавает перед глазами, рисует витиеватые полосы из облаков и тут же выстраивает их в ряд. шарлю думается ненароком: это слишком хорошо. – зачем это всё? – я не знаю. макс кладёт леклеру голову на плечо. у него в горле сохнет. всё это точно не по-настоящему. они смотрят на голый безлюдный пляж, касаются друг друга кончиками пальцев, совсем уж по-детски и неловко, и щурятся почти синхронно. смущаются. и нет ничего — есть только море почти под ногами, есть пустая набережная, целующая в надбровья и показывающая, насколько же это просто — быть и любить, и ощущать себя частичкой чего-то настоящего и живого. они смотрят на небо и думают о боге и друг о друге. и нет желания уходить. набережная кончается за причалом, где-то там ползёт берег, и ограждения, белые и неловкие, почему-то улыбаются и смотрят вдаль. шарль достаёт из кармана телефон и делает фотографию — обычный пейзаж, ночное небо и чуть сияющая от переливов звёзд вода. и две руки — с теми браслетами, осторожно лежащие друг на друге, касающиеся почти интимно. он публикует фотографию на закрытке в инстаграме, суёт её прямо в историю с крошечной отметкой макса снизу, и снова смотрит на верстаппена. тот выглядит и кажется неземным. максу думается — не может быть так хорошо, не может всё существовать и состоять, по сути своей, из столь простых вещей. но они до сих пор сидят здесь, преданные и скулящие друг другу мысленно что-то неразделительное, скромное и неловкое, но о любви. они сидят, и макс понимает, что нет никакого смысла думать о чём-то ином сейчас. что ничего иного, в общем-то, и быть не может. шарль смотрит на него — и верстаппену словно бог в глаза глядит. словно всё это было нарисовано кем-то заранее, запечатлено как кинематографический кадр, которого никогда не должно было существовать в реальности. словно леклер был всегда: в каждом вдохе, слове и мгновении. словно макс никогда не бывал один. шарль улыбается и кладёт максу голову на колени, ложась на песок. ему не просто хорошо — всё это настолько приятно, что макс кажется игрушечным и нечеловеческим, и их маленький мир превращается в выдумку и сказку. они дышат друг другом и продолжают смотреть на воду. мир улыбается, гладит их по спинам и подмигивает, мол, да, всё так, как и должно было быть. и шарль совершенно не знает, что в этот же момент пьер пишет и звонит ему везде — лишь бы тот зашёл и удалил злосчастную историю, которая по (не)счастливой случайности оказалась выложена на основном аккаунте, а не на закрытке.