take a break (in my warm arms)

Чан не может уснуть. Что ничем не отличается от всех его ночей на протяжении многих лет. С этой точки зрения было бы очень удивительно, если бы он без труда смог пойти спать, смог отдохнуть больше, чем в течение часа, не позволяя своему буйному разуму вернуть его в сознание. Но после продолжительного дня съемок и дурачеств на горе, а также совместного обеда, хоть он и понимает, что это изначально провальная попытка, он все равно пытается уснуть, если только для того, чтобы успокоить остальных ребят в группе и их постоянные беспокойства насчёт его бессонницы. После того, как гаснет свет, он натягивает на себя одеяло, устраивается в самую удобную для себя позу в непривычной ему кровати и закрывает глаза. Он прислушивается к происходящему на кровати, расположенной на противоположной стороне комнаты (которая каким-то образом занята Минхо и Джисоном, несмотря на то, что на ней еле мог вместиться один человек), к их тихому перешептыванию, которое медленно переходит в ровное дыхание и тихое сопение, надеясь, что, вслушиваясь, это поможет его мозгу отключиться. Когда это не срабатывает, он пробует дыхательные упражнения. Он старается думать о самых скучных вещах на свете. Он пытается уснуть на животе, на спине, на каждом боку и в некоторых причудливых позах. Он пробует спать с ещё одной подушкой и вообще без них. Ничего не помогает. Он перестает пялиться в потолок, взгляд мутнеет и тяжелеет, мозг все ещё работает на полной скорости. Он знает, что если он не встанет, все закончится тем, что он будет рвать и метать от разочарования, которое будет преследовать его утром, что обязательно всплывет в резких комментариях, о которых он тут же пожалеет. Он уже слышит замечания по поводу того, что он страдает трудоголизмом, когда остальные, спотыкаясь, выйдут из комнат и найдут его пристально смотрящим в свой ноутбук, но, по крайней мере, у него будет что показать за свою бессонную ночь, кроме воспалённых глаз и вялого организма. Ступая осторожно, чтобы не разбудить спящих в комнате влюбленных голубков, он прихватывает ноутбук и выходит наружу, медленно закрывая за собой дверь так, чтобы она не скрипела. Как только он слышит слабый щелк встающей на место щеколды, волна облегчения пронизывает всё его тело, но он на секунду останавливается посреди коридора, прислушиваясь, не проснулся ли кто-то ещё за соседними дверьми. Но кроме его еле слышного дыхания и отдаленного свиста ветра снаружи в домике царит тишина. Что ничем не отличается от проведенных в общежитии бесчисленных ночей, когда он был единственным, кто наблюдал, как проходят часы. Он выходит в главную комнату коттеджа, утонувшую во мраке, лишь только единственная лампа в углу даёт достаточно света, чтобы он смог пройти в зону отдыха, с тремя диванами, расположенными вокруг кофейного столика в виде буквы U. Несмотря на их попытки убраться после ужина, следы их присутствия разбросаны по всей комнате: валявшаяся на столе пара палочек для еды, свисающие с каждого дивана мятые одеяла, скомканный в клубок свитер, лежащий на полу. Он намеревается прибраться после того, как ставит ноутбук на стол, но когда он рассеянно скользит взглядом по массивной стене окон от пола до потолка, он замечает расплывчатое оранжевое пятно снаружи, по ту сторону стекла. Спустя пару мгновений пристального взгляда это пятно превращается в изображение костра. Около края огня видно темное очертание, что может быть человеком или же одним из стульев, стоящих вокруг и слишком близко к кострищу. Откладывая на некоторое время уборку, он проходит через дверь, ведущую наружу, кутается в свое пальто и обувает ботинки. Если на улице кто-то есть, кто наслаждается последними всполохами огня, у него ненадолго появится компания, пока они тоже не отправятся спать. Если это очертание будет стулом, то он просто потушит огонь. В любом случае, стоит проверить. Когда он выходит на улицу, от температуры у него перехватывает дыхание. Когда они на протяжении всего дня были на съемке, не было так сильно холодно из-за ярко светящего солнца и беготни в разные стороны. Но сейчас холодный воздух мажет по его оголенным щекам и режет лёгкие подобно острому ножу. Убедившись в том, что дверь плотно закрыта, он застёгивает пальто до самого верха, засовывает руки в карманы и идёт прямиком к кострищу, с сопровождающим его скрипом снега под ногами. Чем ближе он подходит, тем отчётливее вырисовываются очертания человека, сидящего на одном из стульев, на его ногах, вытянутых в сторону потрескивающего пламени, обуты теплые ботинки. Он так тщательно завернут в одеяло, огромную куртку, перчатки и яркую цветную шапочку, что когда до него остаётся пройти пару шагов, Чан понимает, что под всеми этими слоями скрывается Феликс. Даже при тусклом свете он видит розовеющий кончик его носа, и первая мысль, которая приходит ему в голову, - это прикрыть лицо Феликса рукой либо убежать внутрь и прихватить для него шарф, что угодно, лишь бы он действительно находился в тепле. Но это было бы слишком навязчиво, и если есть что-то, что Чан старается сделать, так это держать свое явное и непреодолимое стремление защитить Феликса под контролем. Разумеется, временами оно даёт о себе знать, - в конце концов, он всего лишь человек - но это ничто по сравнению с абсолютным количеством мыслей и действий, которые он подавляет в себе изо дня в день, частично потому, что остальным мемберам не хотелось бы думать, что у него есть любимчики, и частично потому, что он не хочет, чтобы Феликс пришел к выводу, что Чан заботится о нем больше, чем должен, как ответственный лидер группы. Что он собственно и делает. Это проблема, с которой он имеет дело каждый чертов день своей жизни, проблема, которая нависает над его головой подобно мечу, в ожидании разрубить его пополам, если он сделает неверный шаг или скажет неправильное слово. Когда Феликс поднимает на него свой взгляд и лучезарно улыбается, словно на планете нет ни одного человека, на которого он хотел бы смотреть с большей радостью, это похоже на то, как будто его ослепил яркий солнечный свет. Чан уже привык к этому чувству, но от этого сердце болит не меньше. – Привет. - говорит Феликс. - Не можешь уснуть? – Да. Знаешь, как и всегда. - Чан присаживается на стул, стоящий по правую сторону от Феликса, пододвигаясь ближе, чтобы насладиться оставшимся теплом потухающего огня. - Почему ты ещё не спишь? – Тоже не могу уснуть. - Феликс прижимается к спинке стула сильнее, и его шапка сползает вниз, прикрывая брови. - И здесь так красиво. Холодно, но красиво. Честно, не знаю, когда я смогу привыкнуть к снегу. Чан понимает его. И не важно, что он гораздо раньше покинул Австралию, в отличие от Феликса, не важно, что уже давно потерял счёт количеству тех моментов, когда он после долгого и изнуряющего дня выходил за порог студии и видел перед собой улицы, засыпанные слоем снега, сверкающие под светом уличных фонарей подобно бриллиантам. Это всегда заставляет его замереть на месте. И это не идёт ни в какое сравнение с тем, что находится здесь. Вид из окон коттеджа в течение дня был захватывающим (не сказать, что у них было достаточно времени, чтобы насладиться им, всего лишь пару минут, чтобы оставить свои вещи, прежде чем их повезут вниз по горе, чтобы отправиться на съемки), но сейчас, когда глаза Чана привыкли к освещению, вид все еще чертовски прекрасный. Между оранжевым отблеском огня и полной луной, находящейся по центру в безоблачном небе, он может узреть искрящееся покрывало снега, простирающееся во все стороны. Когда он делает глубокий вдох, он чувствует запах, резкий и чистый, смешанный со свежей хвоей из окружающего леса. Красивый - один из способов описать этот вид, но если бы Чану пришлось выбрать слово, которое кажется для него наиболее подходящим, он бы остановился на спокойном. – Жаль, что мы не сможем остаться здесь больше, чем на одну ночь, - вздыхает он. Тем не менее завтра ещё один напряжённый день: ранний звонок-напоминание, чтобы они могли уехать обратно в Сеул и провести весь день в студиях, занимаясь и танцами, и записью. И хотя он ни за что на свете не изменил бы их расписание, хотя бы потому, что постоянное наличие дел не даёт ему погрузиться в свои мысли по ночам, когда бессонница особенно сильна, все же он держит свое слово. Даже один лишний день здесь, день, когда они могли бы провести время с выключенными камерами, был бы раем на земле. – Может быть, однажды, - отвечает ему Феликс. Когда он поправляет шапку так, чтобы она не закрывала половину лица, Чан не может удержаться от того, чтобы полностью не рассмотреть его. Его лицо без макияжа, а бронзовые веснушки ярко выделяются на его коже, словно пазл, который нужно соединить по точкам, ожидая, пока его дорисуют кончики пальцев Чана. Его губы такого же розового оттенка, что и нос, и прежде чем Чан успевает слишком увлечься, уставившись на рот Феликса, он отрывает свой взгляд, переводя его обратно на огонь. Но перед тем как он затеряется в угасающем пламени, Феликс продолжает. – Если нам осталось быть здесь ещё пару часов, мы должны использовать их наилучшим образом. Чан поворачивается как раз вовремя, чтобы снежок разбился о его щеку. Расползающийся вдоль челюсти холод вызывает шок в организме, отчего он отплевывается и трет лицо ладонью. Когда ещё одна капля стекает вдоль края его шеи, с его рта срывается резкий вздох изумления, и его одолевает сильное желание наклониться как можно ближе к огню в попытке ещё раз согреться. Вместо этого Чан прилагает максимум усилий, чтобы бросить сердитый взгляд на Феликса, у которого на лице улыбка до ушей, а перчатки на руках немного припорошены снегом. Основываясь на том, что улыбка Феликса становится все шире, этот взгляд, похоже, не производит должного впечатления. – Я дам тебе три секунды, чтобы убежать, а затем я последую за тобой. - говорит Чан, чувствуя, как его попытка нахмуриться превращается в улыбку. - Раз. Феликс начинает спихивать с себя одеяло, пытаясь избавиться от того, как туго он в него завернулся. – Два. Феликсу удается подняться на ноги и побежать в сторону деревьев, хихикая. Звук смеха мелодичный, как звон колокольчиков. – Три. Чан резко поднимается и бросается вперёд за ним. Его ноги почти подкашиваются, но после толчка, от которого желудок совершает кувырок, он обретает равновесие и мчится вслед за Феликсом, который уже почти добрался до деревьев. Чан прибавляет ещё скорости, и как только Феликс пытается нырнуть за толстый ствол дерева, Чан тут же ловит его, хватаясь руками за талию, и тянет назад. – Теперь стой спокойно, - говорит он, продолжая держать Феликса одной рукой, и наклоняется вниз, чтобы набрать пригоршню мягкого снега, полный решимости насыпать его за шиворот куртки Феликса. – Ни за что! - Феликс заливисто смеётся, вырываясь на свободу и срываясь на бег в сторону огня. Чан кидает свою горсть снега в удаляющегося Феликса, но из-за того, что он не успел сформировать из него полноценный снежок, тот отлетает назад и попадает ему в лицо. Он снова сплевывает, а губы уже покалывает от холода. Прежде чем Феликс успевает спрятаться за одним из стульев, стоящих вокруг пламени, Чан мельком замечает ехидную улыбку, застывшую на его губах. Он такой очаровательный, что Чан уже почти готов простить ему снежок в лицо, с которого и началась вся эта погоня. Почти. Несмотря на то, что холод все же начинает щипать его оголенную кожу, ему требуется секунда, чтобы продумать свой следующий шаг. Атака напрямую не сработает, не с Феликсом, защищающимся стулом, но если он попробует обойти кострище, Феликс может запросто подвинуться и спрятаться за другим стулом. Поэтому он решает пойти назад, сливаясь с лесной чащей, до которой Феликс ранее так старался добраться. Пока снег просачивается сквозь его ботинки, он медленно переходит от ствола к стволу, не сводя глаз с Феликса. Он почти уверен, что Феликс не видит его, и его догадка подтверждается, когда Феликс вскакивает, держа в ладони идеально сформированный снежок, с широкой улыбкой на губах. Секунду спустя эта ухмылка сменяется хмурым взглядом, стоит ему осмотреться. Его взгляд обращается в ту сторону, где за деревом прячется Чан, но он то и дело через плечо оглядывается на домик. – Крис? - он зовёт его, и его голос звучит настолько жалобно, что Чану хочется сказать черт с ним и пойти обнять его. Может, позже. Вместо этого, пока Феликс смотрит в противоположную сторону, Чан находит ту скорость, которая помогла ему выиграть гонку ранее в тот же день, стремительно выбегает из своего укрытия и снова обнимает Феликса за талию, заставив тем самым выронить снежок. Но затем импульс догоняет его, и он поскальзывается. Падая, он успевает развернуться так, чтобы удариться о землю первым, принимая на себя весь удар своей спиной. Слой снега не помогает смягчить удар, который выбивает весь воздух из его лёгких, но это лучше, чем задавить Феликса, что доставило бы Чану очень много боли, не говоря уже о том, какой выговор он получил бы от стаффа. Но пока Феликс выглядит невредимым, расположившись между ног Чана, грудь к груди, уперев руки в перчатках в снег по бокам от головы Чана. И это очень серьезная проблема. С такого близкого расстояния, в свете догорающего пламени, Чан может сосчитать веснушки, рассыпанные на веках Феликса. Он хочет прижаться к ним своими губами, хочет ощутить щекой, как трепещут его темные ресницы. На задворках своего сознания он осознает, что снег просачивается через его куртку и ледяными когтями вонзается в позвоночник, но на этом сложно акцентировать внимание, когда видимые глазу клубы выдыхаемого им воздуха смешиваются с дыханием Феликса. Ох, это очень плохо. Самое безопасное, что можно сделать, это аккуратно оттолкнуть Феликса, но Чан не может заставить себя это сделать. У него перед глазами предстает картина того, как Феликс хмурится, надув свои идеальные губы, как его брови сдвинуты, и было бы невероятно тяжко жить с пониманием того, что он является причиной такому выражению лица, даже если это было из добрых побуждений, даже если это было на долю секунды. – Ты в порядке? - спрашивает Феликс. Он не предпринимает какую-либо попытку встать, и бицепсы Чана сокращаются в порыве притянуть Феликса к себе ещё ближе. Заставляя свои руки оставаться лежать на земле, у него получается выдавить из себя: – Да. А ты? Феликс кивает. – Все хорошо. Он облизывает свои губы, а Чан сходит с ума, стараясь проследить за этим действием. – Тем не менее, думается мне, что я победил. – Что? Я абсолютно точно победил! – Так и было, пока ты не упал на задницу, - Феликс чуть-чуть двигается, и на секунду Чан думает о том, что он собирается вставать, и его противоречивые молитвы были услышаны. Вместо этого, Феликс останавливается на месте, настолько близко, что Чан может почувствовать, как колено Феликса упирается ему во внутреннюю часть бедра. Его дыхание, как огненная волна, обжигает губы Чана. И Боже, как же сильно Чану хотелось обжечься об этом пламя. – Ладно, хорошо. - уступает Чан, произнеся это голосом едва громче шёпота. – Ты выиграл. Какую награду ты хочешь? Лицо Феликса пуще заливается краской, румянец с его носа распространяется на щеки. Он наклоняется ещё ближе, пока Чан не чувствует, как грубая ткань шапки Феликса касается его лба. – Крис. - шепчет он, его глаза полуприкрыты, и то, как он произносит его имя, заставляет Чана испытывать головокружение. - Я хочу поцеловать тебя. Это все, чего я хочу. Ох. Чан знает, что Феликс не говорит о поцелуе, как о призе за победу в их шуточной битве. Он может вести себя игриво, но он чрезвычайно серьезен, когда дело касается важных вещей, и Чан готов сказать, что такая любовь, как эта, как нельзя лучше подходит для этого. Так что это не просто просьба о лёгком поцелуе, над чем потом можно будет посмеяться. Это искренне. И даже когда тело Чана наполняется отчаянным жаром, начинают звучать тревожные звоночки. Он хочет, так сильно и по-настоящему, но вероятность того, что это приведет к катастрофе, до абсурдного высока, и самое разумное, что он может сделать, как лидер, это как можно мягче отказать Феликсу и вернуться к попыткам ещё глубже спрятать свои чувства. Но Боже, он обычный мужчина, мужчина, на котором сидит самый красивый человек, которого он когда-либо видел, и просит поцелуй. Возможно, уже на утро он будет жалеть о произошедшем, но он считает, что большинство людей, если бы оказались на его месте, поступили бы так же. А именно, прикоснуться к губам Феликса своими. Феликс задыхается от поцелуя, и Чан снова обнимает его, прижимая к себе ближе, пока они сливаются воедино. Возможно, на улице темно и холодно, но целовать Феликса - это как греться в лучах солнца в безоблачный летний день. Это самый лучший подарок, о котором он мог только мечтать: чувствовать, как Феликс прижимается к нему, приоткрывает губы, когда Чан облизывает их края, тихо вздыхает напротив его рта, прежде чем наклонить голову, углубляя поцелуй. Чан мог делать это вечно. Или, скорее, он бы мог, если бы не влага, пропитывающая насквозь его куртку и джинсы и пробирающая до мозга костей. Поэтому с неохотой он оставляет последний нежный поцелуй на губах Феликса, прежде чем он отстраняется и открывает свои глаза. Феликс - видение перед ним, с порозовевшими щеками, влажными приоткрытыми губами, и одного его вида почти достаточно для того, чтобы заставить Чана снова погрузиться. Но тут струйка снега оседает у него на затылке, и по телу пробегает дрожь. – Может быть, зайдём внутрь? - спрашивает он, заправляя прядь волос Феликса под шапку. - Мне кажется, у меня сзади в штанах снег. – Это тебе за то, что схватил меня, - Феликс хихикает, губы расплываются в улыбке, которая освещает его лицо. – Я поскользнулся! - возражает Чан, отчего Феликс только сильнее смеётся. – Конечно, поскользнулся. - он снова касается своими губами губ Чана, затем нежно чмокает его в кончик носа, и желудок Чана сжимается так сильно, что кажется, будто сила тяжести исчезла. - Но да. Я тоже замёрз. Давай пойдем внутрь. Засыпав снегом тлеющие остатки костра, они направляются к домику. Как только они заходят внутрь, от резкой смены температур Чан осознает, насколько сильно он промок. Его спортивные штаны липнут к задней части его бедер, и он чувствует, носки хлюпают, когда он сжимает пальцы ног. Слава богу, что он решил взять с собой немного дополнительной одежды. – Я пойду переоденусь, - говорит он, пока Феликс пытается выпутаться из многочисленных слоев одежды. – Ладно. - произнесенное слово тонет в теплом худи, судя по всему принадлежавшее Хёнджину, которое Феликс надевает на голову. - Хочешь горячего шоколада? – Ещё бы. - Чан уже почистил зубы, но что-то горячее выглядит как идеальный вариант избавиться от мурашек, покрывающих его руки и ноги. - Сейчас вернусь. На цыпочках он возвращается в комнату, используя в качестве фонарика телефон и надеясь, что таким образом он никого не разбудит. К счастью, ему не о чем беспокоиться - в комнате раздается эхо переплетающихся посапываний, и в ярком свете своего телефона он видит, что Джисон разлегся поверх Минхо, его голова покоится на груди последнего, слюна стекает по подбородку и рубашке Минхо. Это отвратительно, но все же… Ну, Чан солгал бы, скажи он, что он ничуть не завидует. Он спешно переодевается и делает короткую остановку в ванной, чтобы развесить мокрую одежду на душевой стойке, чтобы у них был шанс, хотя бы мизерный, высохнуть до утра. С каждым сделанным шагом по направлению к гостиной он чувствует, как у него немного сушит в горле. Его пальцы слегка дрожат, когда он слышит, как Феликс возится на кухне. Он не может вспомнить, когда в последний раз так сильно нервничал. Может быть, ещё во времена предебюта. Но он заставляет себя пойти на кухню, где Феликс ставит чайник на плиту. На нем пижама, состоящая из штанов в розовую и жёлтую полоску и подходящей рубашке с короткими рукавами. Его ступни босые, а волосы вьются и взъерошены - прическа в виде шапочки в самом лучшем виде. Он выглядит таким невероятно нежным, что Чану хотелось бы прижать его к себе и держать так до конца своих дней. – Будет готово через пару минут, - говорит Феликс, поворачиваясь к нему и взбираясь на столешницу. – Прекрасно. Между ними всего несколько дюймов, но преодолеть это расстояние ощущается невероятно сложной задачей. Не от того, что Чан не хочет - бог знает, что это не так - а потому, что не будет пути назад, если он это сделает, и если он сделает шаг, чтобы потом Феликс мягко ему отказал, Чан не думает, что сможет когда-либо снова дышать. Пока в мыслях его не заносит слишком далеко, Феликс наклоняет голову набок и раскрывает колени. – Крис. - говорит он приглушенно глубоким как бескрайняя тьма снаружи голосом. - Иди сюда. Чан делает, как его просят, располагаясь между ног Феликса, словно это место было создано для него. Ему хочется прижать ладони к худым бёдрам Феликса, но в данный момент это кажется слишком рискованным, поэтому он решает положить их на стойку по бокам от талии Феликса, так близко, что он может почувствовать, как мягкая ткань пижамы касается его кожи. – Ликси. - выдыхает он. Все, чего он желает, - это просто погрузиться в тепло тела Феликса, пока оно не поглотит его полностью, что потом он больше не сможет вспомнить, каково это - ощущать холод. Но это небольшое напряжение в грудной клетке, связанное с тем, что он лидер, требует, чтобы он, по крайней мере, попытался решить все возможные неопределенности, прежде чем зайти дальше, и вместо того, чтобы поддаться искушению, он прочищает горло и произносит – Наверное, мы должны- – Да. - перебивает его Феликс. - Я знаю. Мы должны поговорить об этом. Но… - он обхватывает щеку Чана своей маленькой ладонью, и Чан склоняется к его мягкому прикосновению. - Мы можем подождать до завтра? После обеда, может быть? Это план, с которым Чан может работать. – Хорошо. - он придвигается ближе и кладёт руку Феликсу на поясницу, так что позвонки упираются ему в ладонь. Он до сих пор может ощутить резкий морозный запах, прилипший к Феликсу, вместе с лёгким ароматом его любимого лосьона для тела, и от этой мощной комбинации у него кружится голова. - Я поцелую тебя, ладно? В качестве ответа Феликс скользит своей рукой к затылку Чана и притягивает к себе. Их поцелуй на улице был невероятным, изменившим жизнь, будем откровенны, но все закончилось слишком рано, и полностью раствориться в нем было невозможно из-за холода и, по-видимому, дюжины слоев одежды между ними. Но сейчас, в мягком свете кухни, с теплым полом под ногами Чана, кожа Феликса обжигающе горячая и отделена от него лишь тончайшей тканью? Это, должно быть, настоящий рай. Другой рукой он обнимает Феликса за бедро и наклоняет его голову так, чтобы их губы соприкоснулись ещё сильнее. Из горла Феликса вырывается гулкий вздох, и он обхватывает обеими руками за шею Чана, притягивая его до невозможного близко и коленями прижимаясь к его талии с обеих сторон. Когда он языком мажет по нижней губе Чана, тот сразу же впускает Феликса в свой рот, позволяя ему исследовать и изучать, в то время как сам погружается туда собственным языком, проводя им вдоль линии зубов Феликса. Это не первый его поцелуй - далеко не первый, - но такое ощущение, будто это его первый поцелуй. Он чувствует себя совершенно ошеломленным, когда Феликс отстраняется, делает быстрый, тяжёлый вдох и после снова льнет к нему, играя пальцами с волосами на затылке Чана. По его позвоночнику пробегает дрожь, и он, набравшись смелости, скользит рукой под подол рубашки Феликса. Кожа на изгибе его талии невероятно гладкая, и несмотря на то, что Чан не хочет торопить события, он может только представить, как восхитительно она бы ощущалась под его губами и в нежных объятиях его зубов. Но вопреки его лучшим намерениям, проходит немного времени, прежде чем он начинает тяжело дышать и чувствовать нарастающее возбуждение в своих спортивных штанах. Судя по тому, как Феликс прижимается к нему всё теснее, словно пытаясь слиться с телом Чана, он находится примерно в том же состоянии. Прежде чем ему придется выбирать между двумя невозможными вариантами - или отойти от теплого тела Феликса, или сделать ещё один шаг вперед и посмотреть, чем все закончится, чайник начинает свистеть, и пока этот шум не успевает кого-то разбудить, Чан снимает его с конфорки и выключает газ. – Все еще хочешь горячего шоколада? - спрашивает он. С мягкой улыбкой на губах Феликс слезает с кухонной стойки и показывает на две кружки, стоящие около задней панели позади него. – Уже готово. Его щеки цвета свежей розы, рубашка съехала набок и перекручена так, что последняя пуговица находится на уровне бедра. Чан тянется и расправляет ее, разглаживая складку на ткани и прилагая огромные усилия не думать о том, что он может ощущать подтянутый живот Феликса по другую сторону рубашки. – Ты самый лучший. Феликс хихикает, от чего сердце Чана делает кульбит, словно он вошёл в сломанный лифт. Они оказываются на диване, бок о бок, а на журнальном столике дымится горячий шоколад. С одной стороны, сейчас был бы идеальный момент для них поговорить о том, в каком положении они оказались - даже если они договорились обсудить это после обеда, нет никакой гарантии, что они будут наедине, что они смогут улизнуть от их менеджеров, или что один из мемберов группы невольно не станет свидетелем их разговора и не позовет их присоединиться. Это может быть их единственный реальный шанс на ближайшие недели. Но Чан не может заставить себя высказаться. Тусклый свет, поздний час и уютное тепло, когда Феликс устраивается у Чана под боком и укрывает их одеялом - все это кажется слишком идеальным моментом, чтобы его нарушать. Вместо этого, он обхватывает своей рукой плечо Феликса и зарывается лицом в его макушку, и вьющиеся волосы щекочут ему нос, когда он делает вдох. – Я так долго этого хотел, - бормочет он, играясь с краем рукава рубашки Феликса. Феликс мычит и оставляет поцелуй у Чана на груди. – Я тоже, Чанни. - вздыхает он. - Я тоже. Чан не знает точно, как долго он там остаётся, вдыхая запах Феликса и нежно поглаживая его руку. Что заставляет его двигаться, так это понимание того, что дыхание Феликса выровнялось и стало мягким, а его тело полностью расслабилось рядом с Чаном. Когда он бросает взгляд вниз, его подозрения подтверждаются. Феликс крепко спит, его рот слегка приоткрыт, ресницы касаются его щеки. Чан рискует, оставляя поцелуй на лбу Феликса, и, к счастью, Феликс, хоть и издает тихий звук, в остальном он продолжает спать. Чан ему немного завидует. Сейчас, когда они успокоились, он снова чувствует, как усталость проникает в его мозг, но он знает, что, сидя вот так, любой сон, который он получит, будет в лучшем случае прерывистым, а утром, скорее всего, ему станет только хуже. И немного расстраивает тот факт, что он не может дотянуться рукой к своей порции горячего шоколада, не потревожив Феликса, и остаётся только наблюдать, как пар рассеивается, а зефир превращается в тягучие комочки. Но, думает он, доставая из кармана телефон и ещё раз нежно целуя Феликса в висок, по крайней мере, Феликс рядом с ним. Это того стоит.