Сапфир и пламя

Тонкие вежды дрогнули, а чернявые ресницы вспорхнули, будто бабочки, являя кромешной тьме сияние драгоценных сапфир.  Молодецкая удаль в здоровом теле дала о себе знать, отдавая в конечностях приятной негой. Даже после вечерних гуляний и святочных забав, хмелья, нескольких боёв и царского застолья, Басманов, что резвее всех держался в плясу, уже был готов повторить весёлый ритуал, хотя на улице и петух ещё не кричал.  Опричник медленно перевернулся на другой бок. В серьгах звякнул настоящий сапфир, жемчужины ударялись друг о друга, нарушая песнь утреннего умиротворения.  Взгляд медленно фокусировался. Из темноты всплыли очертания предметов.  Но тело уже ныло от бездействия. Он торопливо сморгнул оставшуюся истому, перебрал затёкшие за ночь конечности, поднялся и наконец сел в мягком ложе, перина пуще прогнулась под складным телом. Фёдор аккуратно втянул нежными рецепторами привычный запах сушеного сена и не горевшей сегодня лучины, отмечая, что гарью отчего-то пахнет более ярко, чем всегда.  Басманов лениво покрутил головой, немного насторожившись последним замечанием.  И не ошибся, когда иссиня-черные краски на стенах посветлели и начали багроветь. На их месте запрыгали хищные солнечные зайчики, плечи огладил взявшийся из неоткуда сквозняк. Стало тепло.  Только сейчас, обернувшись в нужную сторону, Фёдор понял, что балдахины его ложа объял жаркий огонь. Пламя нещадно сжирало дорогие ткани и медленно перебиралось на постороннюю утварь, стены и мебель. Всё вокруг начало пылать быстрее, чем он успел понять это.  Опричник, будто обученный стрелец, а то и лучше, рывком подхватил лишь слегка подпаленную шубу и накинув на себя, двинулся к двери из кравчих палат. Но уже прямо перед своим спасением, в паре быстрых шагов от расписанной деревянной ручки, пламя, будто зачарованное, выросло в обжигающий барьер. Фёдор ловко отдернул руку и в панике отступил, а огня в миг стало на большую, толстую и непроходимую стену. Он хотел чертыхнуться, громко, зло и раскатисто, но крепкую брань прервала нежно упершаяся в грудь пясть. Жаркие языки почтительно расступились, как перед хозяином и на самом пороге предстала недорого, но красиво одетая (благо не нагая) Агния. Чертовка улыбнулась и оттолкнула опричника. Тот бессильно, вновь зачарованный, не смог противиться и послушно отошёл обратно. Мягкая пуховка прогнулась под его безвольным телом. Шуба скользнула с плеч.  Тонкие пальцы едва заметно шевельнулись и пламень обволок их двоих ровным кругом, дальше не ступал, лишь угрожающе плясал подле ног знахарской хозяйки, отражался искрами на нежной коже. И прыгал по не догоревшим балдахинам.  –и снова ты, миленок, бежишь от меня. Зачем же, Феденька?  Знахарка медленно, дразня, покачивая бёдрами, которые в подобных ведениях Фёдор привык видеть обнажёнными, подошла. Положив светлую ладошку рядом, она скользнула ей под подушку и вытащила оттуда шикарно расписанный гребень. Она знала что он там будет, так уверенно, будто сама подложила его на досуге.  –зачем же звал, ежели теперь скалишься?  Переспросила та и бесцеремонно забралась на кровать. Яркие отблески скользнули по босым ступням и выше, до края лёгкого платья.  Фёдор едва сдюжил отвести от знахарской красы взгляд. Отвернувшись от стройных ног, он устремил глаза на горящие шкатулки: расписные, узорчатые стенки их медленно поедал ненасытный огонь, а в его рыже-золотом, как лисицын мех, полыме, продолжало мерещиться её очертание. Окаянный пламень рисовал хищными языками тонкие, будто берёзовые ветви, запястья. Заговоренные персты, так и просившие на себя злато-серебро, колдовали на его погибель. Нежная шея манила к себе больше всякого хмелья и искушала лучше любого дьявола. Он яростно дёрнулся. Предпочел смотреть на неё, нежели сгорать в огненных искушениях.  –я не звал тебя, чертовка!  –глупый ты, Федюша. Забывчивый. Вина да бражка хорошо память подтупляют..  Она творила своё волшебство так ловко, что не было сомнений в её нечестивости. Руки и ноги опричника сковало невидимыми силками, словно они налились свинцом и были крепко привязаны к кровати. Но язык не поворачивался оскорбить это дьявольское творение.  Подушечки пальцев скользнули по коже головы и обожгли. Зашуршали спутанные волосы и зубчики деревянного гребешка прошли по чёрным кудрям. Их текстура переливалась в свете как самый прекрасный из всех драгоценных камней, что сейчас таяли в огне. Солнечный цитрин пошел длинными уродливыми трещинами, подплавленный ее огнём, не выдержав натиска. Студëный топаз выцвел, она медленно, но верно забирала его холод, но не сделала лучше. Бурая яшма потеряла свой спокойный цвет, поддавшись. И только сапфир в драгоценных оправах остался нетронутым, выстоял.  Судя по лицу, которого Басманов не видел, она была довольна собой. Губы, давеча шептавшие разъяренные проклятия, теперь беззаботно напевали..  –волосы твои мне принадлежат, так и ты мне будешь принадлежать. Как только огонь догорит, все чувства твои ко мне обострит..  Это звучало как любовные чары, это выглядело как любовные чары, это, вероятнее всего, и были любовные чары. Полагалось прогнать змею, бросить ядовитую гадюку, что так свойски пригрелась на кравчей постели, в огонь, а после долго смотреть как сгорает. Но руки и ноги бездействовали вопреки всему, а голова доверчиво опустилась в чужие объятия. Он опрометчиво, под чарами или нет, негласно доверил ей свою жизнь..  И тут же поплатился.  Стоило сделать первый осознанный глоток горячего воздуха, ведьма с силой сжала, потянула шёлковые вихры и Басманов зажмурился. Огонь, исполняя свой ритуальный перепляс вокруг кровати, вдруг оживился и метнулся, забыв о всяких границах, выставленных девушкой минутой ранее. Немой крик застыл в глазах-васильках, как только языки пламя ловко охватили его нагое тело.  Он рванул вперёд и по-рыбьему набрал в грудь побольше воздуха. Скользкие пальцы схватились за воздух, опричник поспешил вскочить с горящей кровати и обернуться. Огня, как и ведьмы, не было.  Голова как проклятая трещала, громко, как то водится после хорошей пьянки. Очертания предметов в тёмной комнате плыли так нещадно, что стало не по себе. Слегка приложив к голове вспотевшую руку, он осторожно опустился на податливую перину, упираясь ладонью в подушку. Под ней почудилось что-то твёрдое, продолговатое, знакомое.  –чертовщина. Фёдор протянул под неё пальцы, наткнулся на знакомые узоры и нечастые деревянные зубчики.  Вина да бражка хорошо разум подтупляют..Федька уж и забыл, как в разгар пирушки сцепился языками с одной пьяной компанией, замолвил про девок, а воротившись в покои хмельной подумал, что не хорошо будет остаться в святки без гадания..