Мы все сгорим в этом пламени

      Рыхлый снег скрипел под подошвами. Злой ветер трепал распущенные волосы, пробирался под распахнутый плащ, вызывая дрожь. Отряд нестройно двигался вперед: кто-то тихо переговаривался, совсем близко послышался раскатистый смех Харальда и недовольное фырканье Ульвара. Шедший впереди Флок насвистывал похабную песенку. Цвия подняла голову вверх и зажмурилась — солнце ослепило глаза.       Впервые она отставала от товарищей и сейчас скорее походила на нелюдимого Альрика, который нарочно держался от братьев по оружию подальше. Все мысли занимало предстоящее испытание. Уже завтра конунгом будет вынесен приговор — достоин ли Дьяр стать берсерком, или Цвия с позором покинет поселение и возьмется за старое. А может, и вовсе сгинет.       Она крепко сжала кулаки и сцепила зубы:       «Никогда. Ради Агне. Ради семьи. Ради себя. Умру, но не вернусь к прошлой жизни. Чтоб мне век медовых лепешек не есть. Лепешки...»       Форинг дал новобранцам перед завтрашним днем немного свободного времени. После долгих споров, которые едва не переросли в стычку, было решено отправиться в Каупанг на рынок развлечь животы едой, а глаза товарами. Вот только аппетита не было. Цвия плохо ела, почти не спала, перестала задевать Ульвара и ловить на себе хитрые взгляды Флока. Уходила рано утром, пока все еще спали, занималась, когда никто не видел, до поздней ночи. Пару раз пыталась войти в состояние берсерка, но не смогла. Она злилась, ошибалась на общих тренировках и снова злилась. Было невыносимо и тошно от самой себя, от слабости и беспомощности.       — Опять Дьяр вошел в состояние пришибленного. — Харальд обернулся и под громкий хохот поравнялся с Цвией. — Или фрекен тебя отшила, паршивца эдакого? Да, сложно женщине одной.       Цвия молчала, копила внутри себя гнев, чтобы выпустить его на испытании и показать, на что способна.       — Еще слово, и ты, Харальд, вернешься в поселение драить полы. — Голос Ивара раздался где-то впереди.       — Ладно-ладно, пусть живет ваш, наставник, любимчик.       Цвия снова осталась наедине со своими мыслями.       «Ивар все время рядом, поддерживает и не дает сорваться. Почему? Что я ему сделала? Смотрит еще так, как я порой на Агне. А потом словно иначе и глаза блестят. Он только со мной такой или со всеми? Пахнет еще хорошо. Фу, о чем только думаю? Нет, но пахнет…»       Рынок гудел. Люди носились от лотка к лотку, торгуясь за каждый медяк. В глазах рябило от обилия еды и ярких тряпок. Отряд разделился, и Цвия побрела вдоль прилавков.       В стороне мелькнула знакомая фигура. Старуха в балахоне поманила скрюченным пальцем и не поворачиваясь потопала прочь от торговой суеты. Цвия огляделась и медленно пошла за ней.       На пороге убогого деревянного дома Эдис повернулась к Цвие и скривила тонкие губы.       — Знаешь, какой сегодня день, девка?       — Удиви меня.       — День когда новое вытесняет старое и можно увидеть будущее. Хочешь посмотреть, что тебя ждет?       — Я бы предпочла утонуть в медовухе до вечера.       — Три монеты. И деньги вперед.       — Да ты в своем уме? В прошлый раз твои руны стоили монету и спасибо в конце.       — Нет, девка, сегодня обойдемся без рун.       Цвия сидела за старым наполовину сгнившим столом и смотрела, как Эдис зажигает оплывшую черную свечу. В темной комнате удушливо запахло травами.       — Смотри внимательно на огонь и считай до десяти. Считать-то умеешь?       Цвия хотела ответить на язвительность старухи колкостью, но все внимание было сосредоточенно на подрагивающем пламени, которое становилось алым. Она не успела досчитать до пяти и провалилась в темноту.              — Влево! — Беспокойный крик Ивара настигает ее слишком поздно.       Она делает шаг назад, и нога скользит по накатанному снегу. Ошибка. Деревянная палка с размаху бьет по плечу. Цвия не успевает отклониться — следующий удар приходится по спине. Она падает на колено, но ловко проскальзывает под рукой Ульвара. Развернувшись, оказывается за его спиной и делает подсечку. Он спотыкается, роняет оружие, валится рядом с ней. Нога рефлекторно отбрасывает деревяшку подальше.       Толпа ревет, подначивает борцов, от чего в жилах закипает кровь и выжигает все на своем пути, оставляя чистый гнев.       Цвия глядит на лежащего соперника. Он испытующе смотрит ей в глаза, но уже не усмехается, как прежде. Она понимает, что Ульвар воспринимает Дьяра всерьез, как равного. Где-то между ребер зарождается щекочущее чувство гордости. Но бой еще не окончен. Сердце гулко стучит в груди в такт рокоту толпы.       Стратегии больше нет. Точнее, она закончилась, как только первый удар выбил всю уверенность, что Цвия сможет выстоять против Ульвара пару раундов. В голове вертятся слова Ивара: «Ты быстрее. Загоняй его, истощи, но не дай прикоснуться к себе».       И Цвия быстра. С самого начала она заставляет Ульвара то и дело уходить в оборону, налетает с наскока, путает, оказываясь на шаг впереди. Она давит без остановки, но он силен. Нечеловечески силен. И каждая ее ошибка оборачивается болью.       Схватка продолжается уже на земле. Ульвар перекатывается и хватает Цвию за руку. Заламывает и, не встречая сопротивления, подминает под себя. Что-то хрустит в локте. Она мысленно кричит, а зубы кусают губу изнутри до крови. Рот наполняется солью. Она позволяет себя калечить, но не сдается. Ей нельзя. Иначе это испытание станет последним для Дьяра здесь, среди берсерков. И последним для Цвии и ее семьи в этом мире.       Колючий воздух раздирает горло и проникает в легкие. Она кашляет. Слабая попытка ударить в коленную чашечку оборачивается неудачей. Тело не слушается, рука пылает от боли. Ульвар наваливается на нее сильнее, и она чувствует его тяжелое дыхание у самого уха. Это похоже на предсмертный шепот. В глазах темнеет. Здесь, на грязном снегу, Ульвар борется за уважение собственной семьи, она же выгрызает право на жизнь. Они равны в своем праве, но их цели неравнозначны. Лишь жестокость на пути к заветному результату не знает границ.       Цвия набирает в грудь воздух и бьет затылком прямо ему в лицо. Треск. Хватка ослабевает, и она откатывается в сторону. Он закрывает ладонями нос, кровь струится по рукам. Взгляд прожигает насквозь ненавистью.       Яростный рев вырывается из его рта; Цвия не успевает вовремя отползти, и Ульвар ловит ее лодыжку. Словно хищник, он делает рывок и нависает сверху. Она не успевает нанести удар в лицо, как запястья оказываются в крепких тисках. Ульвар перехватывает их одной рукой и с размаху бьет по щеке. Звон отдается в ушах. Он осыпает ее лицо пощечинами. Унижает прилюдно, чтобы видели все. Это не просто удары — это знак превосходства. В глазах Ульвара больше нет жалости, в них застыла жажда убивать. Что ж, это его выбор.       Цвия набирает полный рот слюны, плюет ему в лицо и, когда Ульвар на миг теряется от такого ребяческого жеста, — бьет со всей силы коленом в пах. Еще раз. И еще. Он замирает, ловя ртом воздух, сгибается. Рука выпускает ее запястья из хватки и рефлекторно ложится на место ударов. Цвия вскакивает на ноги, хватает его за волосы, протаскивает по снежной каше и перекидывает на спину. Ульвар рвано дышит, грудная клетка тяжело поднимается и опускается, глаза не могут поймать фокус — он полностью дезориентирован.       На трибунах замолкают лишь на мгновение, чтобы снова разразиться ревом и аплодисментами. Где-то ритмично топают ногами и кричат:       — Дьяр! Дьяр! Дьяр!       Цвия не слышит ничего, кроме собственного гнева. Они должны были стать братьями по оружию, прикрывать друг друга, но здесь и сейчас убивают за право называться берсерками. На потеху конунгу и безликой толпе.       — Добей! Добей! Добей!       Она смотрит сверху вниз на почти поверженного и униженного Ульвара. Одно движение, — наступить ему сапогом на горло, надавить, пока из глотки не раздастся предсмертный хрип, — и все будет кончено. Ведь он не сдастся. Как и она. Только смерть поставит точку в их испытании. Остаться может лишь один. Знал ли об этом Оддманд, когда ставил их в пару? Или это каприз наследника?       — Смерть щенку конунга! — Из толпы вырывается робкий возглас, и его тут же подхватывают десятки криков: — Смерть! Смерть! Смерть!       Цвию заряжает окружающая ярость и жестокость. Капли крови на грязном снегу отражаются в светлых радужках и проникают в самую суть, рождая первобытное желание — убивать.       Она заносит ногу над лицом Ульвара и где-то на задворках сознания до нее долетает, словно легкий весенний ветер, голос, который с недавнего времени стал родным:       «Не надо. Ты лучше, чем думаешь о себе. У тебя доброе сердце и чистая душа. Не делай этого».       Цвия замирает и оглядывается вокруг, ища теплоту глаз того, кто все это время был рядом, наставлял и оберегал от безрассудства и себя самой. Ивар стоит рядом с форингом и смотрит прямо на нее. В его взгляде нет осуждения, лишь немое разочарование. В сердце щемит. Щеки покрывает жар стыда.       Она молча протягивает руку под и недовольные возгласы толпы, помогает опешевшему Ульвару подняться. Не говоря друг другу ни слова, они пожимают руки и удаляются с ринга в разные стороны. Проигравшие своей человечности.       В шатре никого. Цвия опрокидывает одну за другой чашу с ледяной водой, пока следующая пара выбивает дух друг из друга под улюлюканье разгоряченных наблюдателей. Из головы не выходит образ Ивара. Что он теперь думает о ней? Хотя, какая разница? Он ей никто. Или нет?       Нужно собрать вещи и улизнуть, чтобы не пришлось с позором покидать поселение. Она не жалеет, что проявила милосердие и сдалась. Никто из них не заслуживает смерти от руки боевого товарища, а личное лучше оставлять за рингом. Лишь злость за глупость и несдержанность гложет где-то в животе. Как жить-то теперь?       — Еще не удрала? — За спиной раздается до боли родной голос.       Она застывает на месте, не в силах повернуться. На плечи ложатся ладони, и, сквозь грубую холщовую рубаху, она чувствует тепло. Его тепло. Ивар разворачивает ее к себе, встряхивает и заставляет посмотреть в глаза. Через стыд, через страх нового осуждения и откуда-то возникшее смущение, Цвия встречается с его взглядом.       Они всматриваются друг в друга: теплые карие глаза, в которых плещется бесконечная нежность и беспокойство, и холодные серые, настороженные, в которых застыл страх.       — Ты разочарован? — Она не выдерживает напряжения.       — Нет. — Его ответ короткий и честный.       — Я не хотела, чтобы так… — Губы дрожат. — Когда мне нужно уйти?       — Куда? — Ладони очерчивают плечи, проходятся по шее и касаются щек. — Испытание продолжается.       — Но я проиграла. — Цвия часто моргает, пытаясь понять, что он имеет в виду. — Меня вышвырнут с позором, если я не…       — Конунг объявил ничью. — Большие пальцы гладят ее скулы. — Оска будет рад попробовать тебя на вкус.       — Ничья. — Цвия закрывает глаза и выдыхает с облегчением. — Чтоб этого борова Хель век драла…       Не успела она договорить, как на губы ложатся пальцы.       — Прости, я помню, что обещала не ругаться. — Выдыхает прямо в его кожу.       — Ругайся. — В голосе Ивара столько невысказанного, скрытого за наставнической серьезностью и отстраненностью. — Ругайся утром, днем и вечером. Только больше не поступай так.       — Как? — Губы касаются его пальцев уже без стеснения.       — Словно готова умереть. — Он стискивает ее лицо в ладонях и сокращает расстояние между ними до тесноты. — Если бы ты только знала, чего мне стоило стоять на месте и просто смотреть, как из тебя выколачивают дух.       — Ты не можешь вечно оберегать меня. — Близость вышибает из легких остатки воздуха, дыхание становится прерывистым, мысли путаются, она говорит невпопад: — Смерть всегда рядом, наступает на пятки. Сегодня я чувствовала ее дыхание.       — Ты права, я даже себе боюсь дать обещание, что уберегу тебя, но я хочу. — Голос переходит в отчаянный шепот, чтобы никто кроме нее, даже стены шатра, не слышали этих слов. — Хочу защищать, беречь, держать так крепко, чтобы даже боги не смогли вырвать тебя из моих объятий, хочу...       Пальцы Ивара зарываются ей в волосы, между ними нет больше барьеров — только желание быть ближе. Она чувствует, как колотится в груди сердце, как по телу волнами расходится тепло и кожа покрывается мурашками.       — Что?..       — Хочу кое-что сделать. Только не бойся, хорошо?       И прежде, чем Цвия решается задать еще один вопрос, губы Ивара мягко накрывают ее. Она не двигается, ошеломленная и сбитая с толку. Его движения мягкие, осторожные. Руки опускаются ей на лопатки, проводят вдоль позвоночника и ложатся на талию.       Голова кружится, Цвия чувствует, что хмелеет. Все в нем начинает сводить ее с ума: запах, вкус губ, нежность рук в сочетании с суровостью взгляда и стук его сердца под ее ладонями.       Первый поцелуй пьянит, оставляя сладкое послевкусие. Ей жарко и холодно одновременно — хочется снять одежду и укутаться в его объятия, чтобы стоять так вечность. В груди зарождается огонь сотканный из желания и страха.       Снаружи раздается громкий возглас конунга: он вызывает новобранцев на последнее испытание. Ивар нехотя отстраняется и смотрит в ее затуманенные от чувств глаза.       — Спасибо... — Ее голос дрожит, ноги едва ощущают под собой опору.       — За что? — Он улыбается тому, какая она раскрасневшаяся и слегка потерянная от его поцелуев.       — За то, что ты, а не Оска, попробовал первым меня на вкус.       Ивар тихо смеется, а Цвия, в порыве отчаяния перед финальным испытанием, снова прижимается к нему и целует. Губы двигаются неумело, грубо, но желание остаться в этом шатре навечно, вдали от всех, порождает первую страсть. Все, что снаружи — не имеет больше значения.       Тело сгорает в огне, что ранее был неведом, внутри зарождается голод, поцелуй становится диким. Она дышит ему в рот, он ловит каждый ее вдох и выдох, сжимает в объятиях. Цвия цепляется за его плечи, как за последнюю надежду не упасть в пропасть из поглотивших чувств.       Тонкие стены не в силах заглушить ликующую снаружи толпу. Ивар первым прерывает это безумие, растирает ладонями лицо и делает два шага назад.       — Тебе пора, воин. — Он смотрит ей в глаза, его взгляд серьезен, а губы блестят от накрывшей их страсти. — Обещай, что не будешь делать глупостей.       Цвия качает головой, разворачивается и на негнущихся ногах выходит из шатра. Она не оборачивается, а он не окликает. Они оба все понимают без слов. Если богам будет угодно, у них еще будет много-много таких поцелуев, а если нет — она устроит в Вальхалле настоящий бардак и ее выгонят в назад Асгард. Прямо в объятия Ивара.       Густые сумерки тихо опускаются на поселение. Берсерки по очереди зажигают факелы. Новобранцы делятся на тройки, готовые оседлать драконов. Оска заметно нервничает. Хвост ударяется о землю, оставляя на ней выбоины. Из ноздрей валит пар. Форинг не успевает дать клич, как дракон несется прямо на Цвию. Из его пасти вырывается пламя.       Заклинание остается на губах, глаза вспыхивают янтарным цветом, но тут же гаснут. Руки дрожат, к горлу подкатывают приступы паники. Ей не удается обуздать страх и войти в состояние берсерка. Дракон свирепеет и выпускает новую порцию огня. Все вокруг становится алым. Толпа что-то кричит, но она не слышит. В голове раздается лишь: «мы все сгорим в этом пламени».       Перед глазами мелькает образ Ивара, на губах продолжает гореть его поцелуй.       Лица коснулась морщинистая рука, Цвия дернулась и повалилась с лавки на пол.       — Ну как, девка, увидела чего хотела? — Эдис ехидно смотрела из-под капюшона. — Или ты хорошенько проспалась?       — И за это я заплатила три монеты? — Цвия потерла ушибленный бок. — Лучше бы наелась от пуза копченой рыбы и утопила ее в кружке медовухи.       — Дура. — Старуха погасила свечу и кинула на стол три медяка. — Забирай, раз ничего не поняла.       — И что, все так и случится? — Цвия стыдливо отодвинула деньги в сторону.       — Будущее переменчиво.       Цвия вспомнила, как смерть шептала на ухо свою песню, гнев и жажду убить Ульвара. Крепкие объятия Ивара и их поцелуй. Пальцы легли на губы, в надежде поймать эти заветные ощущения. А потом перед глазами возник Оска, и все сгорело в его пламени.       Не прощаясь, она выскочила за дверь в холодный вечер и упала прямо в руки тому, кого не ожидала здесь увидеть. Ивар держал ее за плечи и беспокойно всматривался в покрасневшее лицо. Взгляд Цвии непроизвольно упал на его губы. Она вновь ощутила их вкус и сглотнула.       — Ты чего? — Суровый тон вернул в реальность.       — Ничего. — Получилось слишком тихо, будто она в чем-то провинилась.       — Тебя все ищут. Что ты здесь забыла?       — Гадала.       — Я и без рун скажу, что тебя ждет. — Ивар мягко опустил ее на деревянный порог. — Пойдешь вечером на кухню и будешь всю ночь чистить котлы.       — За что? Пока все хмелели и обжирались, я всего лишь посмотрела в свое будущее.       — И что увидела?       Цвия покраснела еще сильнее и опустила глаза. Она увидела достаточно, чтобы понять, как это исправить и сделает все для того, чтобы гнев не взял над ней верх, помирится с Ульваром и обуздает Оску. А еще ей хотелось снова сгореть в пламени первых чувств, ощутив вкус губ Ивара.       — Я покажу. — Она давала обещание и ему, и себе. — Потом, если захочешь.