Демоны в твоих глазах

Сергей затылком чувствует внимательный взгляд. Будто прицел чёрных глаз намертво пригвождён к нему. Есенин улыбается: эта прожигающая слежка лишь раззадоривает его. Он склоняется ниже к девушке, с которой пришел на этот вечер, и шепчет ей на ухо что-то глупое. А та и рада, хотя разум поэта едва ли отдаёт себе отчёт в произносимом бреде. Куда ему. Ведь каждая клеточка тела Сергея трепещет от этой игры. Вчера они здорово повздорили с Владимиром. Настолько, что Есенин не выдержал и отправился проводить ночь на улице. Почему он не пошёл на свою квартиру? О, если бы всё было столь просто. Ведь у каждой двери есть замок, который не впустит никого (даже самого хозяина) без ключа. А тот остался лежать в кармане плаща, который Сергей не потрудился надеть перед выходом из дома Маяковского. Мог ли Сергей вернуться? Нет. Окончательно и бесповоротно нет. Гордость бы просто не позволила. А ведь завтра он обещался быть на вечере у… Чёрт знает, кого. Есенин помнил лишь адрес, куда его умоляли прибыть. Куда он теперь придёт в таком виде… Ещё и этот Маяковский, наверняка, приедет, как же без него. Именно поэтому Сергей слонялся по улицам города, пока усталость не сморила его. Поэт задремал на скамейке, и бог знает, сколько бы он так проспал, если бы ближе к обеду его не заприметила поклонница. Сергей проснулся от громкого возгласа и прикосновения дрожащей руки. Девушка, невзирая на состояние поэта, бросилась к тому с комплиментами и заигрываниями. Поначалу Есенин хотел лишь отмахнуться от очередной почитательницы. Не до лести и ужимок ему сейчас. Как вдруг ему представилось лицо Владимира, которому бы наверняка не понравилось бы увидеть Есенина в компании неизвестной особы. Сергей широко улыбнулся. Девушка, до этого щебетавшая какую-то восторженную лабуду, приняла эту улыбку на свой счёт и робко пригласила поэта к себе на обед. Есенин же бросил привычное: «С такой, как вы, я бы не только отобедал, но и отужинал». И пока девушка смущалась, он добавил: «Однако, не могу ведь я оставить ваше радушие без ответа. Не согласитесь ли вы сопроводить меня сегодня на вечер поэзии? Часов, этак, в восемь?». Получив ожидаемое согласие, Сергей последовал в квартиру девушки, где, наконец, смог привести себя в порядок. И вот теперь он гордо ходил по скромному залу со своей спутницей, зная наверняка, что его довольное лицо не скрылось от внимания Маяковского. Есенин нарочно прибыл раньше начала самого мероприятия, чтобы как можно больше помаячить на публике. На его удачу девушка более не чувствовала себя скованно рядом с поэтом и радостно рассказывала тому всякую чепуху о своей жизни. Есенину осталось лишь учтиво смеяться или кивать её словам, создавая видимость внимательного слушателя. Лишь один раз он позволил себе взглянуть на Маяковского. Тот стоял в обществе своих товарищей, но не утруждал себя поддерживанием разговора. На мгновение взгляд Владимира заворожил Сергея, но тот мигом взял себя в руки и отсалютовал Маяковскому полупустым бокалом шампанского. Сергей упустил момент, когда конферансье огласил, что через десять минут начнутся чтения. Слишком ему нравилось чувствовать спиной гневный взгляд Владимира. Увлечённый этим незамысловатым занятием, Есенин не заметил человека, быстро идущего к нему... – Сергун! — поэт вздрогнул, когда тяжёлая рука хлопнула его по плечу. Он резко обернулся и встревоженно уставился на радостно улыбающегося Анатолия Мариенгофа. – Здравствуй, Толя, – медленно произнес Есенин, улавливая тонкий запах шампанского от друга. Видеть Мариенгофа, а тем более разговаривать с ним сейчас и слушать его ниочёмные рассказы… Нет, это явно было последним, чего хотел Сергей. В последнее время Анатолий вёл себя рядом с Есениным странно. Он словно играл на публику, даже если кругом не было ни души. И смотрел будто сквозь друга, избегая глядеть прямо в глаза. Была лишь одна причина не прогонять Мариенгофа сейчас. И эта причина сейчас стояла в нескольких метрах и скрипела зубами от злобы. Есенин прекрасно знал, как сильно Маяковский не переносит на дух Анатолия. Но главное, он знал, как сильно Маяковский не переносит, когда этот самый Анатолий находится рядом с ним, Сергеем. Однажды Анатолий выдал нечаянно один неловкий факт из их с Есениным прошлого. И хотя ничего в сущности и не было, Маяковский всё ещё считал иначе. – …а, Серёж? – наконец вслушался в разговор Есенин. – Мгм, – кивнул Сергей, не осознавая, на что он отвечает. – Ну так? – Мариенгоф явно обращается к Серёже, но глядит отчего-то на его спутницу. – Что? – Я говорю: представишь меня этой очаровательной даме? – Ах, да, конечно. Есенин, невзирая на неудобство такого положения, поместил свою руку на плечо Мариенгофа и с улыбкой представил его радостной девушке. Анатолий сморозил пошлый комплимент с намёком на юмор. Девушка хихикнула, прикрыв рот ладошкой, в то время как Есенин засмеялся, запрокинув голову. Мариенгоф, обрадовавшись такому тёплому приёму, расхрабрился и продолжил сыпать удачными на его взгляд остротами. Спутница Сергея внимательно слушала имажиниста, но, как только тот отвлёкся на бокал шампанского, попросила: “А расскажите что-нибудь про Сергея Александровича, пожалуйста. Больно уж интересно послушать вас, как ближайшего друга”. Мариенгоф на мгновение поморщился, но уже через секунду притянул к себе Сергея за плечи и начала довольно рассказывать “что-нибудь про Сергея Александровича“. А Есенину это и нужно было. Хотя от Анатолия разило кислым модным парфюмом, но это и неважно. Дышать можно и ртом, когда чувствуешь спиной откровенно ревнующий взгляд. За такой взгляд можно и вовсе не дышать. – …и Серёжа меня тогда здо́рово выручил, прямо и не знаю, как бы успел тогда отправить рукопись. – Да пустяки, – пространно ответил Есенин. Мариенгофа такой ответ не устроил. В его голову ударило то ли шампанское, то ли желание покрасоваться перед слушательницей. – Нет, Сергун, не пустяки, – он взял Сергея за плечи и повернул к себе. – Я вообще редко говорю о том, как сильно благодарен тебе, поэтому, во имя нашей дружбы… Анатолий порывисто наклонился и расцеловал Есенина в обе щёки. Сергей, пребывавший до этого в своих мыслях вздрогнул, но вытерпел этот внезапный прилив нежности. – Анатолий, Толя, уймись, – потирая щёки о плечи, пробормотал Серёжа. – Сколько же ты выпил… – А это здесь ни причём, – крепче сжав плечо поэта, возразил Мариенгоф. – Какой же ты прекрасный друг, Сергун. Есенин хотел было поморщиться от таких слов. В голосе друга ему упорно слышалась фальшь. Словно тебе играют на расстроенном инструменте с порванными струнами. Ещё и пафос какой: “прекрасный друг”, “во имя нашей дружбы”, “редко говорю, как благодарен”... Но морщиться было нельзя. Слишком велико было желание позлить Володю, разбудить всех возможных бесов ревности в его душе. Серёжа давно признался себе, как сильно его будоражат эти дьяволята Маяковского.       Когда его взгляд заостряется и свирепеет, а радужку почти полностью поглощают зрачки.       Когда его веки дрожат под натиском эмоций.       Когда его губы сжимаются в одну грубую линию.       Когда он шумно втягивает воздух и сжимает-разжимает кулаки.       Когда он проводит ладонью по шее, словно пытаясь охладить её, а вместе с тем и голову.       Когда он запрокидывает голову наверх, издавая беззвучный полусмешок-полустон, спрашивая у создателя, чем он заслужил такое. Чем он заслужил такого бесстыдника, связавшего из его нервов тарзанку и беззаботно качающегося на ней. – …тоже не раз помогал Сергуну! Чёрт, Серёже надо больше внимания уделять разговору. Ни одну мысль Мариенгофа он не сумел уловить от начала и до конца. Вслушавшись, Есенин понял, что Толя на этот раз хвалился собой, нещадно привирая. Хотя, судя по восторженному взгляду девушки, болтовня у Анатолия выходила удачная. – Товарищи, подходит время стихов, – оглашает конферансье. – Первыми на сцену приглашаются поэты, зовущие себя футуристами. Есенин оглянулся на Маяковского. Тот, судя по растерянному взгляду, потерял счёт времени и силился вспомнить оговоренную программу. Как бы Серёже ни нравилось испытывать выдержку Владимира, бросить в беде (которую, отчасти, сам и устроил) он не мог. Оставалось только одно… – А чегой-то столько чести этим псевдовыскочкам? – разрезал тишину его озорной голос. – Если таких грубиянов вечно вперёд пропускать, куда ж мы придём? Неужто жаль вам потеснить этих бездарей и дать дорогу певцам человеческих душ, а не резиновых галош? Конферансье шепотом выругался. Даже начать вечер ему не дали спокойно… – А не много ли вам, деревенским, чести? – не замедлил с ответом Маяковский, радостно прожигая взглядом оппонента. – Что ж вы цепляетесь вечно к деревне? – вопросом на вопрос парировал Есенин. – Сами в семнадцатом году твердили про деревню. А я вам ещё тогда сказал, что бросите вы это всё при первой возможности! – Всё со временем меняется, так чего ж я буду отставать? И не отходите от темы, товарищ Маяковский. Обращение он намеренно произнёс с нажимом и затем нагло улыбнулся. Владимир в ответ чуть наклонил голову и скривил губы в ответной ухмылке.       “Нравится выводить меня?”       “Ещё как” – Господин Маяковский, – вмешался Мариенгоф, окончательно поверивший в себя после шестого бокала шампанского, – не время и не место для полемики… – А вас никто не спрашивал, товарищ друг Есенина. Кажется, вас именно так называют окружающие? – раздражённо бросил Маяковский. – К тому же, как это “не место”? Мы на литературном вечере, если вы вдруг спутали приличное место с кабаком. – Это уже переход на личности, – оскорбленно заметил Мариенгоф. – Если б вы представляли из себя хоть какую-то личность, я бы может на неё и перешёл. – Хвастаетесь остроумием? – А вам остаётся хвататься лишь остроносием ваших туфель. – Маяковский, хватит вам задираться! – воскликнул наконец Сергей. Ему до смерти не хотелось прерывать этого шквала острот, которыми Маяковский бомбардировал Мариенгофа. Ему нравилось, как даже на расстоянии этих нескольких метров блестят глаза Владимира. Серёжу окутало приятное тепло, ведь он слышал и знал раздражённый подтекст этих выпадов. Владимир, услышав обращение к себе, резко повернул голову на Есенина.       “Сам же провоцируешь”       “Знаю, но такова игра” – Анатолий прав, – продолжил Серёжа, озорно улыбаясь глазами, – мы пришли не за тем, чтобы в остроумии состязаться, а за тем, чтобы насладиться поэзией. – Что же вы, тогда, не дали этому вечеру даже начаться? – Не хочу, чтобы всё сводилось к вашим агитезам, ведь на большее вы толком не способны. – Отказываете мне в умении чувствовать? – глаза Маяковского недобро сверкнули. – Абсолютно верно, – с наигранной беззаботностью поддел его Есенин. Маяковский в несколько шагов преодолел расстояние между ними и теперь возвышался над Сергеем, словно грозовая туча. Взгляды всего зала были устремлены на эту перепалку. Многим зрителям показалось даже, что ещё немного и один из поэтов крепко вмажет другому. Девушка, пришедшая с Сергеем, осторожно отошла вглубь зала, опасаясь быть в самом центре событий.       “Я слишком много чувствую, к твоему сведению”       “Так покажи мне, ну же” – Господин Маяковский, прекратите пилить моего друга таким взглядом! – вновь вмешался Мариенгоф, вальяжно положив руку на плечо Сергея и приобнимая его. – А что, вам было лучше, чтобы я пилил его чем-нибудь другим? – Владимир язвил уже чисто машинально, с едва сдерживаемой злобой глядя на противную руку, обнимающую за плечо его Серёжу. – И вообще, товарищ Мариенгоф, оставьте свои буржуйские замашки и прекратите называть меня господином. – Как же мне сложно вам угодить, товарищ футурист. – Зато вам несложно мне ущербить, товарищ имажинист. – Толя, спасибо большое за помощь, но вот для личного выяснения отношений здесь правда не место, – мягко постарался вразумить друга Есенин. – Так он первый начал! – возмутился Анатолий. – А ты первый кончи, – в тон ему повторил Сергей, ещё не осознавая, какую ошибку совершил. Мариенгоф в момент изменился в лице, наклонился почти вплотную к Серёже и выдохнул ему на ухо тихое: – С тобой, ты знаешь, мне это не составит особого труда. Окружающая публика не услышала сбивчивое бормотание Анатолия. Вот только это прекрасно услышал Маяковский. Есенин понял это сразу. Владимир резко вздёрнул подбородок, глядя на Мариенгофа. Его немигающие глаза почти полностью почернели, а скулы будто свело судорогой. Но он всё ещё силился держать себя в руках. Заметив, что зрители начали шептаться между собой: “что он сказал?”и “я тоже не расслышала”, Маяковский понял, что сказанное слышали только они с Сергеем. – И после этого вы смеете зваться поэтом?! – громыхнул он и, оторвав Анатолия от плеча Есенина, схватил того за грудки. – Из вашего пера льётся лишь пошлость, а из ваших уст – беспросветная тупость! Мариенгоф уже слабо что-либо соображал и вряд ли был способен на возражения, поэтому мог лишь ловить ртом воздух. Это было Владимиру на руку, ведь наконец-то он мог отыграться, не вызвав лишних вопросов у окружающих, которые примут его действия за ненависть к стилю и форме имажинистов, а не за ненависть к конкретному Анатолию Мариенгофу. – Володя, прекрати! – забыв про всякое “вы-канье”, испуганно попросил Есенин. – Что, дружка жалко? – Маяковский грубо отбросил от себя Анатолия и теперь подошёл вплотную к Сергею.       “А мои нервы тебе не жалко”       “Ты бы видел, какой ты очаровательный в своей ревности” – Маяковский, надо решать вопросы по-взрослому, разговором… – Есенин, мы с вами не просто взрослые люди, мы с вами поэты. И для нас существует только один путь разрешения конфликтов, – Владимир с искрой озорства заглядывает в любимые глаза. – Раз вы говорите, что лучше мен-... лучше футуристов, – вперёд! – он махнул на сцену. – Докажите это. Сергей с ухмылкой кивнул и протянул руку Маяковскому: – Пари? – Пари, – довольно кивнул тот, пожимая тёплую руку Есенина. – Хорошо, но чур тему задаю я. – Идёт. И, чуть заметно подмигнув Владимиру, Сергей вскидывает руку, привлекая к себе внимание. Маяковский, глядя на своё светловолосое чудо, ощущает знакомый трепет под ребрами, хотя и старается сохранить гневный вид. Когда-нибудь, если слава этих двух поэтов их переживёт, заумные профессора будут твердить, что вся эта вражда была лишь от ревности к славе друг друга. Будто ни один из не хотел уступать первое место оппоненту. Это мнение ещё сотни раз будет подкрепляться рассказами очевидцев. Но сейчас им обоим было наплевать, что скажут профессора в мутных очках. Первенство стало безразлично, а до славы и дела не было. Маяковский горел вовсе не стремлением что-либо доказать, а желанием выудить все чувства из сердца так, чтобы это заметил лишь Серёжа. Есенин совсем не хотел унизить своего противника, нет. Он наслаждался тем, как загораются глаза Володи от каждого слова, каждой интонации, каждого жеста… Бесы ревности в глазах Маяковского превратились в бесят желания и азарта. От этого взгляда Есенин чувствовал, как сбивается дыхание, а каждый пропущенный вздох летит куда-то в низ живота, где сворачивается тёплым клубком. Конферансье, поначалу проклинавший внезапную перепалку, теперь стоял довольный, радуясь тому, как ожила публика. Когда же, наконец, оба поэта начали уставать, он предложил зрителям отблагодарить двух героев этого вечера и намекнул, что пора бы этим героям уступить место другим. Спустившись со сцены, поэты разошлись в разные концы зала. Маяковский вернулся к своим товарищам, которые заверяли, что он “порвал этого деревенщину как Тузик грелку”. Владимиру оставалось лишь улыбаться на эти комплименты и односложно отвечать. Он пытался отвлечь себя разговором, чтобы не глядеть в сторону Есенина. Больно надо уделять ему столько внимания. Но через несколько минут он всё же не удержался от мимолётного взгляда в сторону Сергея. – Володь, всё хорошо? – донёсся до него голос Каменского. – Да, а что? – скомкано спросил Маяковский, не отводя глаз от Есенина. – Ты как-то побледнел весь, да и, – футурист кивнул на бокал в руке Владимира, – ты же его сейчас раздавишь. Маяковский глубоко вздохнул и прикрыл глаза. – Наверно, ты прав, я пойду. – Но я не говорил такого… – А я, пожалуй, пойду. Не выспался сегодня, видимо, вот и… В общем, до завтра. И, проигнорировав все вопросы от товарищей, быстро вышел за дверь. Маяковский шёл быстро, но жутко петляя, тем самым оттягивая момент прихода домой. На улице уже стемнело, когда он добрался до своего подъезда. Взлетев по ступеням на свой этаж, он хотел уже было открыть дверь, как вдруг заметил свернувшуюся фигуру на лестнице. – Пришёл-таки? – сквозь зубы пробурчал Маяковский, тормоша Сергея за плечо. – А ты не рад? – чуть сонно пробормотал тот. – Мне кажется, твой Мариенгоф был бы гораздо счастливее увидеть тебя у своего порога. – Маяковский прохрустел ключами в замке. – Володя, ну брось, – сморщился Сергей, поднимаясь на ноги, – что ты заладил… Владимир не дал ему договорить и силой затащил в квартиру, хлопнув дверью. Затем, резко прижал парня с стене, чуть касаясь своим носом чужого. – Я заладил? Это ты сначала пришёл с какой-то курсисткой, глазки ей строил, а потом и вовсе… Нравится?! – рявкнул он. – Нравится выводить меня, сукин ты сын?! – Да-а… – нахально растягивая гласные, произнёс Сергей. – Ты даже не представляешь, наско-олько мне это нравится. К тому же, ты сам виноват, не надо было меня игнорировать всё это время. Ой, – он наигранно сморщил лоб, – извини, что повторяюсь, я ведь это тебе уже говорил вчера. Вот только тебе и дела нет. – Мне?! – Владимир схватил его за плечи. – Какой же ты… Если ты есть, Боже, ответь, за что мне это наказание. – Знаешь, даже Бог есть, а твоего внимания ко мне нету, – продолжал нарываться Сергей, скидывая ботинки. – Чёрт возьми, я ведь работаю. Как ты этого понять не можешь, – Маяковский последовал его примеру, аккуратно поставив их обувь к стене. – Только что был Бог, а сейчас у тебя уже чёрт, что ж, быстро ты… Не в силах слушать эти издевательства более, Владимир напористо прижимается к мягким губам, от которых всё ещё немного пахнет шампанским. Но, как только Сергей начинает отвечать, он отрывается и выдыхает ему на ухо. – Если бы я тебя игнорировал, я бы не смотрел постоянно в вашу сторону. И не имел бы счастья лицезреть ваши нежности. Как у тебя только совести хватает. – Анатолий мне друг, – с наигранной наивностью возразил Сергей, – к тому же, мы с ним пишем в одном направлении, я не могу не общаться с ним, ты ведь понимаешь… А что до девушки… Что я могу поделать, если все хотят со мной пообщаться. Он чуть приподнял брови и теперь глядел на Маяковского с выражением ангельской невинности. – Как же я ненавижу, когда к тебе все липнут, – с горечью сказал Владимир и грубо приник зубами к шее Сергея. Тот сдавленно заскулил от неожиданной ласки. – Знал бы ты, как сильно я схожу с ума от мысли, что постоянно приходится тебя с кем-то делить, – Маяковский торопливо расстегнул верхнюю пуговицу рубашки Сергея и прикусил его ключицу, приятно царапая кожу жёсткой щетиной. – Я ведь тоже тебя постоянно с кем-то делю… – на выдохе заметил Есенин. – Мне стало даже казаться, что я для тебя что-то вроде вещи, предмета интерьера. – Повторю свои вчерашние слова: как бы я ни был занят работой, ты не покидаешь моих мыслей. Ты даёшь мне силы, ты напоминаешь, что мне есть зачем и к кому возвращаться домой. Когда ты рядом, я ощущаю всепоглощающее спокойствие. Но когда ты начинаешь… – Владимир зарывается рукой в волосы Сергея и чуть оттягивает их назад. – Когда к тебе начинают лезть, я не чувствую этого спокойствия. Мне хочется, чтобы все видели, что ты мой. Он грубо целует губы Серёжи, пока его руки с силой сжимали полубезвольное тело. – И пусть твой Мариенгоф катится к чёрту, – шепчет Маяковский в расслабленные губы, – утешает он, видите ли, своего Толю. – Так ты из-за этого ушёл? – А как же. Я уж думал, ты будешь стихи слушать, а ты… прилип снова к этому хлыщу, аж тошно. Ах да, точно, как же я мог забыть, – изобразив сожаление, произнёс Владимир, – ты ведь настолько хорош, что он даже готов кончить первым. – Что? – Ты сказал ему кончать, а он тебе: “с тобой, ты знаешь, мне это не составит особого труда”. – Ты дословно запомнил эту пошлость? – К твоему сведению, я запоминаю всё, что с тобой связано. И я прекрасно запомнил, как он расцеловал тебя в обе щёки. Доконало. Маяковский грубо схватил Сергея за руку и потащил его за собой в комнату. – Знаешь, можно и повежливее, – обиженно протянул Есенин, потирая запястье и садясь на диван. – Повежливее? Как твой Толя? – Володя, ну все, ладно, извини, я заигрался, признаю. – А я только начал, – сквозь зубы прошептал Маяковский и навис над Сережей, уперев руки в спинку дивана. – Думаешь, я не вспоминаю те его слова каждый чёртов раз, когда он льнёт, к тебе? – Какие слова? Володя, что… – Как вы грели друг другу кровать, да потом ещё и спали вместе, – выпалил Владимир. Сергей сидел некоторое время, наморщив лоб, а затем разразился смехом. – Боже, Володя, это было… Ты в то время ещё в жёлтой блузе щеголял. Какое тебе дело, как нам приходилось… – Греть друг друга? Есенин знал, что должен был бы бояться этого взгляда.       Взгляда, который прожигает его с ног до головы.       Взгляда, который выдает с потрохами ревность Владимира.       Взгляда, полного бессилия, отчаяния, страха и вместе с тем, собственничества и готовности хоть зубами выгрызать себе право обладать своим человеком. Но Сергей не боялся. Никогда рядом с Маяковским он не чувствовал страха за себя. Даже если осознавал, что где-то в своей игре в “кошки-мышки” они переступают черту здравого смысла. И только ради этого взгляда он жил. Под ним он плавился словно масло на сковороде. Безмолвный крик, запечатанный в глазах Володи, был способен превратить любое болото, стремительно поглощающее Сергея, в мягкую траву. Грубые, но испуганные касания вонзались в вены целительной капельницей и словно помогали самому организму работать. Изголодавшиеся укусы оставляли на его теле не отметины от зубов, но множество признаний "нужен", рассыпанных по коже. Владимир приблизился к уху Сергея. – Давай, расскажи мне, где и как он грел тебя. И он внезапно укусил и чуть пососал кожу на плече Есенина. – Быть может, здесь? Ой, извини, ошибся, – без намека на сожаление перебил себя Владимир, – сюда он сегодня положил свою потную руку онаниста. Он криво усмехнулся, внутреннее лишь распаляясь от таких обзывательств за глаза. – Предположу, что он грел тебя так. Теперь Маяковский приник к приоткрытым губам Сергея, попутно ставя колено меж его раздвинутых ног и нарочно упираясь в чужой пах. – А затем, чтобы ты не замерз, он делал так. Он потянул Сережу за волосы, вынуждая подставить беззащитную шею, и осторожно провёл зубами по кадыку. – Толя… – начал Есенин, но договорить ему не дал ком в горле. Маяковский в свою очередь истолковал эту по-своему. – Ты издеваешься? – его голос дрогнул от неожиданности. – Я тебе говорю, как я ненавижу, когда вы… а теперь ты ещё и меня его именем зовёшь? И, не дав Сереже возможности объясниться, он легко сжал рукой чужое горло, на этот раз прикусив ключицу. Есенин до смерти боялся любых действий со своей шеей, начиная удушением бандитом в тёмном переулке и заканчивая перетянутым галстуком. Но когда Маяковский осторожно, и вместе с тем грубо сдавливает его шею, смотря при этом страстно и внимательно, Сережа просто млеет. Потому что знает, что в этот момент Владимир не думает ни о ком и ни о чём, кроме своего Сережи. – Володя, я не то хотел сказать, – прохрипел он, улыбаясь. Маяковский ослабил хватку. – Я лишь говорил, что Толя много привирает, когда рассказывает о нашем прошлом. Мне иногда кажется, если я помру раньше него, то он накатает толстенную книженцию о том, какими мы были близкими, и в одной кровати спали, и из одной тарелки ели, и… на что ещё его фантазии хватит. А я тебе тогда всё объяснил сразу же. Володя… – Я знаю, – словно хищник в капкане проскулил Владимир, зарываясь носом в мягкие волосы Есенина и вдыхая его запах, – но ведь знаешь, как больно мне от мысли, что кто-то другой может тебя касаться так же, как это делаю я. Ты прекрасно знаешь, как я бешусь, когда вижу, как вы хихикаете между собой, как он тянется обнять тебя. А мысли, что я мог что-то упустить, пока не был рядом с тобой, меня убивают. А ведь ты нахально этим пользуешься, – он вновь гневно смотрит на Сергея. Маяковский положил руку на чужое колено и нервно сжал его через жёсткую ткань брюк. – Да, не буду отпираться, – Сергей выдавил усмешку, стараясь не выказать желания, чтобы рука Владимира переместилась выше по его ноге. – Я обожаю смотреть на то, как вывожу тебя из себя. И знаешь, ты особенно чудесен в окружении людей. Когда ты хочешь вырвать меня из чужих рук, огрызаться на каждого, кто подойдёт, но не можешь этого сделать. Все, что тебе остаётся, это сверлить меня своим взглядом. Маяковский взвыл и опустил голову на чужое плечо. – Что ж, ты свое получил, – тихо пробормотал он, – теперь же, я намерен отыграться. И ты прекрасно знаешь, как. Серёжа хитро облизнул губы и прошептал в ответ: – Не только знаю, но и жду этого уже несколько часов. Маяковский поднимает голодный взгляд на Есенина. – Я отыграюсь, – бросил он, прежде чем впиться в желанные губы.