Все не_правильно

Лаки смотрит на свои руки - они дрожат, с них капает кровь, их крепко сжимает в своих ладонях Крайслер. Он стоит за его спиной и обнимает, пока Лаки невидящим взглядом смотрит на свои пальцы. Те неестественно яркие, настолько яркие, что легко решить будто они принадлежат кому-то другому. Лаки был бы рад сейчас поменяться с кем-нибудь пальцами, лишь бы не считать эти яркие - своими. Будь Лаки один, он бы разрыдался, сжавшись на полу, но рядом брат и ему такое поведение не понравится. Лаки вздрагивает и оборачивается, когда чувствует чужое движение. Но Крайслер всего лишь высвобождает одну из рук и открывает кран, настраивая температуру воды. Лаки облегченно выдыхает и торопится подставить под воду кисти рук, вода немедленно окрашивается в алый, струйки красные, но блеклые, собираются в раковине. Вода сходит с трудом, и от этого в раковине образуется маленькое кровавое озеро. Лаки трет ладони, и ему кажется, будто кровь въелась в кожу, он снова начинает трястись, прекращая мыть руки и уставившись на них испуганным взглядом. Что если она никогда не смоется? Что если эти следы навсегда останутся на его коже? Что…       - Возьми мыло и прекращать паниковать, - голос над ухом спокойный и даже немного скучающий. Крайслер опирается на края раковины и смотрит в зеркало, чтобы видеть лицо брата. Тот выглядит потрясенным, пялится на свои ладони и взгляд у него совершенно безумный. Крайслер наклоняется вперед, и для Лаки остается совсем немного места между ним и раковиной.       - Джо-джон, - выдавливает Лаки. Он пытается повернуться, но Крайслер слишком близко, а места слишком мало, так что ему тоже приходится смотреть в зеркало, чтобы увидеть брата. Лаки ловит его взгляд: тот выглядит невозмутимым, хладнокровным. Если он и испытывает какие-либо терзания, то виду не подает.       - Мыло, Айк. Давай, - повторяет Крайслер. Несмотря на то, что они наблюдают друг за другом не напрямую, Крайслер поддерживает зрительный контакт, глядя прямо в глаза, и у Лаки подгибаются колени от тяжести этого взгляда. Но Крайслер не дает ему упасть или сдвинуться, или в принципе пошевелить чем-либо, кроме рук. - Быстрее. Крайслер безжалостно его подгоняет, и Лаки наконец тянется за мылом. Оно скользкое и так и норовит выскользнуть из трясущихся пальцев. Когда Лаки пытается намылить ладони, то роняет его в раковину, и мыло скрывает под полупрозрачной, кровавой водой. Лаки сглатывает, тянется к воде, но отдергивает пальцы, прежде чем они касаются красного.       - Я… я не могу, - Лаки шепчет, потому что голос не хочет его слушаться. Он не сможет, он больше не выдержит, разве Джон этого не видит? Лаки поднимает голову и пытается поймать взгляд брата, ему сейчас очень нужно утешение. Любое. Пожалуйста. Лаки осознает, что последнее он сказал вслух. Крайслер за его спиной вздыхает, и Лаки чувствует, как тот снова начинает двигаться. Лаки успевает почувствовать слабую надежду на то, что сейчас все закончится: брат отойдет, он вытрет руки, они оба уйдут из ванной, может быть они посидят вместе, и Лаки сможет поговорить обо всем произошедшем. Может быть старший брат выслушает его и прислушается.       - … - Лаки успевает лишь открыть рот, прежде чем ладонь Крайслера накрывает его правую руку и опускает ее в воду.       - Бери это гребанное мыло и приведи свои руки в порядок, - Крайслер держит чужую руку за запястье и давит на него, опуская ее все ниже. Лаки наклоняется, потому что наклоняется Крайслер, чувствуя, как живот прижимается к краю раковины. Щербатая керамическая кромка неприятно врезается в кожу, но Лаки даже не замечает этого из-за накатившего шока. Он лишь безвольно наблюдает, как его рука скрывается в красной воде, которая продолжает набираться.       - Или тебе для этого нужны обе руки? - тон старшего брата становится угрожающим, он цедит слова сквозь зубы, пока его пальцы сжимают руку Лаки до боли. До той точки боли, которая способна вывести бесполезного младшего братца из его идиотского транса. Лаки стонет от боли в запястье.       - Отпусти, мне больно, - Лаки попробовал бы разжать чужие пальцы, но они, как и его правая рука, все еще под водой, и он не может решиться на то, чтобы опустить туда и вторую руку. - Я найду мыло, просто… просто отпусти, пожалуйста… В подтверждение своих слов Лаки судорожно начинает шарить по дну раковины. Несколько раз он чувствует мыло внешней стороной пальцев, но никак не может поймать его в мутной воде. Ему удается это лишь тогда, когда Крайслер ослабляет свою хватку.       - Я достал, - Лаки сжимает мыло в ладони. Он торопится вынуть руку, не столько чтобы доказать правдивость слов, сколько ради того, чтобы не касаться пугающей его до чертиков воды.       - Достал, - повторяет Лаки, выдергивая руку. Мыло, скользкое и розовое, лишь на мгновение показывается из-под воды и тут же тонет обратно. Лаки застывает от ужаса. Ведь он его так крепко держал, как же так? Значит теперь… Крайслер за спиной вновь устало вздыхает, Лаки чувствует как у него по спине побежали мурашки.       - Значит одной все-таки мало, да, Айк?       - Не надо, не надо, пожалуйста. Я могу все смыть и без него, - Лаки подставляет руки под воду, но не успевает сделать ничего больше, потому что ладони Крайслера накрывают его ладони и тянут обе его руки под воду. Лаки чувствует, что по лицу стекают капли воды, он не знает слезы ли это или брызги. Или возможно и то, и другое. Крайслер направляет руки Лаки, без труда находит мыло, зажимает его в чужих ладонях и достает из воды. Его брат не реагирует, лишь дрожит и, кажется, плачет. Чтобы убедиться в последнем, Крайслер смотрит в зеркало. В отражении он действительно видит слезы, медленно ползущие по бледным щекам Лаки. Лаки выглядит сам не своим: лицо бледное как бумага, глаза распахнуты, зрачки расширены так, что радужку едва видно. Крайслер разглядывает лицо Лаки, выискивая все больше деталей, подтверждающих, что его младший брат переживает настоящее душевное потрясение. Каждое новое доказательство, наполняет его удовлетворением - хорошо, что Лаки такой впечатлительный. Проще будет на него надавить. Прямо как сейчас. А ведь ему даже не пришлось делать ничего действительно насильственного. Насмотревшись, Крайслер принимается делать то, что требовал от Лаки, а именно намыливает руки брата и свои заодно. Методично и не спеша. Закончив с этим, он откладывает мыло на бортик раковины и тянет кисти под струю воды. Лаки не сопротивляется и даже как-то подозрительно обмяк в объятьях Крайслера, но тот не обращает на это внимания. Его больше заботит то, что еще немного и вода в раковине начнет переливаться через край. Мочить одежду Крайслеру совсем не хочется, поэтому он торопится смыть мыльную пену поскорее. Закончив с мойкой рук, Крайслер завинчивает кран. Он слегка задевает мыло тыльной стороной ладони, но этого хватает чтобы мокрое, скользкое мыло нырнуло обратно в воду. Это выводит Лаки из оцепенения. Он вздрагивает так сильно, что Крайслер на мгновение теряется от неожиданности. Но рефлексы берут свое, и когда Лаки начинает биться, мямля бессвязную чепуху, Крайслер одной рукой перехватывает его запястья, а второй - горло, и прижимает брата спиной к своей груди. Крайслер надавливает на горло немного сильнее и тянет дергающееся тело наверх. Бормотание и конвульсии обрываются, но Крайслер ждет, пока они затихнут совсем. Его младший брат маленький и легкий, держать его не стоит почти никаких усилий. Крайслер удерживает Лаки дольше чем нужно, вслушиваясь в нарастающий звук хрипа. Лаки снова начинает дергаться, но уже из-за нехватки кислорода и страха. Он пытается поднять руки, но Крайслер не позволяет ему этого сделать. Вслушиваться, как кто-то задыхается и ощущать это всем телом - все это разгоняет его кровь и наполняет его нездоровым возбуждением. Будь это кто-нибудь другой, а не его брат, Крайслер бы не остановился. Но это Лаки, его младший брат, последний член его семьи, а семью Крайслер ставит превыше всего. Лаки падает на раковину, едва успевая подставить руки и упереться в ее края. Он нависает над водой и кашляет, кашляет, кашляет. Его бьет дрожь, а перед глазами плывут цветные круги. Ему больно и страшно. Сердце в груди бьется как бешеное, а вдыхать и выдыхать ужасно больно. За этой болью почти не ощущается боль от синяков на шее и запястьях. Услышав шорох за спиной, Лаки испуганно оборачивается, вжимаясь спиной в край раковины. От резкого движения раковина шатается, и вода проливается, но Лаки не обращает внимания на промокшую одежду, начинающую пропитываться водой. Он смотрит на старшего брата в ожидании, что тот захочет продолжить и сделать что-нибудь еще. Что-нибудь плохое, что-нибудь, что можно повторять снова и снова, пока тому не надоест или пока он не получит желаемый результат. И то, что у Лаки нет никакой возможности этого избежать, должно лишь подстегнуть Крайслера. Ведь Лаки знает своего старшего брата и знает очень хорошо. Поэтому когда Крайслер делает шаг к нему, Лаки сжимается от пугающей неизвестности и почти готов начать просить прекратить, но Крайслер опережает его слова.       - Стоило просто смыть грязь и не разводить драму, - Лаки ожидал, что брат будет в ярости или в предвкушении, но голос Крайслера звучит весьма сухо для текущей обстановки. Лаки закрывает рот, который успел открыть, он окончательно сбит с толку и ничего не понимает. Ему сложно думать, на глаза сами собой вновь наворачиваются слезы. Весь мир, окружающий его, сегодня совершенно неправильный. Все стало зыбким и ненадежным. Лаки не понимает чего ожидать и что случится потом, привычные ему правила нарушаются снова и снова, ход вещей меняется, а сам он из одной передряги попадает в другую, и им нет конца. Все это доводит его до очередного приступа истерики. Крайслер смотрит, как Лаки начинает плакать, и сжимает зубы: разумеется, он рассчитывал, что Лаки будет плакать, более того, он ждал, ждал, что все именно так и закончится. Он сам подталкивал брата всеми своими действиями к этой развязке с момента, как они вернулись в их временное убежище. Всеми, кроме инцидента с удушением. Это была чистой воды импровизация. Приятная, но случайная. В отличие от истерики, которая шла предпоследним пунктом в списке сегодняшних воздействий на его младшего брата. Тем не менее то, что он рассчитывал на слезы, не означало что ему будет легко держать себя в руках при их виде. Особенно после “случайной импровизации”. Крайслер сжал челюсти до боли, собирая всю свою волю в кулак, чтобы сделать то, что запланировано, а не то, что хочется. А хотелось ударить и повалить на пол одним мощным хуком в лицо, возможно поднять на ноги и нанести еще несколько ударов. И может быть еще несколько. Можно было бы воспользоваться дубинкой и ею же придушить снова. Не до конца, а так, слегка. Можно было бы повторять эту процедуру довольно долго, в то время пока Лаки будет просить, умолять и плакать. А он, конечно же, будет, потому что это единственное, что ему позволено, и за все другое Крайслер расправится с ним еще жестче. Но это лишь приятные фантазии, и для них ему не обязательно нужен его брат. Девушка или парень - сойдет кто угодно. Можно будет выйти на прогулку и снять напряжение позже. А пока стоит придерживаться намеченного плана.       - В следующий раз просто делай, что тебе говорят. Уяснил? - Крайслер делает еще шаг навстречу брату, и Лаки поспешно начинает кивать, что выглядит нелепо от того, что его всего итак трясет от сдавленных рыданий. Он пытается вытереть лицо от слез, которые не прекращают течь.       - Д-д-да, д-да, - выдавливает Лаки, глядя, как Крайслер подходит к нему. Он не знает ударит ли его брат за то, что он плачет или только отчитает. Или его интересует не он, а раковина, вода из которой продолжает вытекать на пол? Быть может Крайслер будет ругать его за поломку? Лаки уже не в чем не уверен, и это лишь подстегивает нарастающую панику. Он просто не может остановиться, не сможет, даже если ему скажут это сделать.       - Хватит уже ныть, иди сюда, - Крайслер следит сейчас за своим тоном внимательнее, чем когда-либо за последнее время. Его голос мягкий и заботливый, он вполне успешно примеряет роль уставшего старшего брата. Лаки, выбитый из колеи всем произошедшим за вечер, не способен поверить ему, но это и не нужно. Потому что есть кое-что, что даст нужный эффект куда лучше, чем любые интонации и слова. Крайслер в который раз за вечер оказывается вплотную к своему брату. Тот, кажется, пытается отойти, но ему это не удается, и Крайслер обнимает Лаки, прижимая его к груди. Опять таки - не впервые за вечер. Одна рука на спине, другая на затылке. Первая поглаживает, вторая легонько прижимает, не сильно, но твердо.       - Шшш, - Крайслер понижает голос, говоря почти шепотом. - Все хорошо. Ты хорошо справился сегодня. Мы хорошо справились. Не так ли? Лаки рыдает на груди у брата, и это сюрреалистичнее всего остального. Он ощущает, как руки, причинявшие ему боль несколько минут назад, теперь прикасаются к нему с нежностью. С лаской и заботой. Выдерживать это еще невыносимее чем боль, и рыдания Лаки не прекращаются. Ему плохо, ему хорошо, он совершил нечто ужасное, он хорошо справился, он вывел Крайслера из себя, старший брат его похвалил. Лаки цепляется за футболку брата, он хочет обнять его, но даже сейчас - боится. Крайслер продолжает обнимать Лаки, гладить его по спине и волосам. У него на удивление много практики утешения брата, еще с тех пор когда они были младше. С самого детского возраста Лаки всегда был мелким и тощим и не мог постоять за себя, Крайслер приглядывал за ним и никогда не давал в обиду. И всегда возвращался за теми, кто посмел тронуть его брата в его отсутствие. Так что он знал, что сказать и что сделать. Он делал это так много раз, что мог бы повторить это не задумываясь и на автомате. Как сейчас. Слова же давались ему сложнее, с ними важно было не переборщить. Так что Крайслер молчал и выжидал подходящий момент, а заодно давал Лаки время выплакаться и немного прийти в себя. То, что он скажет дальше должно быть услышано, иначе вся польза от спектакля пропадет. Поэтому Крайслер молчит и стоически терпит тот факт, что Лаки растягивает ему футболку. Неприятно, но что поделать: всегда есть сопутствующий урон.       - Все хорошо, все будет хорошо, - Крайслер, наконец-то, заговорил снова, прижимая Лаки немного сильнее к себе. Он ощутил, как от сырой одежды начинают намокать и его штаны. Крайслер поджал губы, сколько же мороки со всем этим. В следующий раз стоит выбрать место посуше. - Ну же, обними меня тоже, Айк. Лаки всхлипывает громче, услышав свое имя. Он не верит услышанному, но его руки живут отдельной от него жизнью, он обнимает Крайслера быстрее, чем осознает, что делает. Он сжимается от понимания, что мог ослышаться или понять неправильно, может ему разрешили прикоснуться к обнимающим его рукам или просто прижаться. Крайслер терпеть не мог, когда Лаки его обнимал. А сейчас Лаки обнимает его, прижимается к нему и прижимает его к себе так сильно, как только может, потому что отчаянно нуждается в любом проявлении тепла. Пусть даже Крайслер будет потом на него злиться, главное что сейчас все хорошо. Все так хорошо. Крайслер равнодушно пережидает объятие Лаки. Лаки тактильный до ужаса. Ему нравится обниматься, давать пять или толкать локтем, тыкать пальцами, хлопать по плечу, прислоняться и облокачиваться. Все, что подразумевает любой физический контакт, очевидно приносит ему удовольствие. Самому Крайслеру на все эти телячьи нежности наплевать. Да, ему нравились родительские объятия в детстве, но он давно уже не ребенок, и если хочется кого-то касаться, то для этого был придуман секс. Сентиментальные рудименты физического взаимодействия не приносили ему ни малейшего удовольствия, равно как и раздражения. Ему было абсолютно безразличны подобные проявления внимания. Но, став постарше, он довольно быстро уяснил насколько значительную выгоду можно извлечь из тактильного голода своего младшего брата, в котором тот неизменно находился, поскольку они редко проводили время порознь и сторонились посторонних людей. И вот всего спустя пару лет аккуратной стратегии Лаки можно было наградить такой абсурдной мелочью, как разрешением обняться. Очень выгодно, если бы еще не вся это дурацкая вода.       - Ты весь вымок, - Крайслер перестает обнимать Лаки, и проводит руками по его бокам и бедрам в подтверждении своих слов. Бесконечно стоять в ожидании его уже изрядно утомило, так что пора сворачивать эту лавочку.       - Прости, - шмыгает Лаки. Он не торопится выпускать Крайслера из объятий, он так давно никого не мог обнять, что теперь, получив желаемое, пытается продлить этот момент как можно дольше.       - Идем, переоденешься в сухое, - Крайслер разворачивается к двери, вынуждая Лаки повернуться вместе с ним. Младший брат продолжает его обнимать, прижимаясь лбом к его груди, а Крайслеру как назло сейчас нужно играть роль заботливого старшего брата и нельзя проявлять раздражение. Но растянутая футболка, влажные штаны, уставшие от долгого стояния ноги и неудовлетворенное возбуждение от чужих слез начинают потихоньку выводить его из себя. Весь воспитательный эффект пойдет прахом, если он сорвется, но всякому терпению есть предел.       - Я не думаю…У меня здесь нет другой одежды, - Лаки смотрит на темный дверной проем, в попытке вспомнить брал ли он сюда запасную одежду из их старого дома. В памяти не находится никаких зацепок насчет этого. - Все осталось дома. То есть в старом доме. В котором…       - Я понял, - Крайслер изо всех сил старается, чтобы в голосе не было слышно раздражения. Никто не просил Лаки начинать болтать, насколько нужно быть тупым, чтобы не осознавать, что после такого количества рыданий другим людям понадобится хотя бы пара минут тишины. - Что-нибудь придумаем. Хочешь есть?       - … - Лаки сглотнул появившийся комок в горле при упоминании о еде. Перед глазами всплыли кадры того, как он раз за разом погружал нож в теплую плоть, разрезая каждый раз под разными углами под одобрительным взглядом старшего брата.       - Н-нет, кажется, я вообще больше никогда не захочу есть, после…после… Лаки замолкает, и Крайслер пользуется его заминкой и оцепенением, чтобы отодвинуть брата от себя в сторону и, наконец-то, отвести его в комнату. Остановившись, он пробежался глазами по вещам. Тут были их с Лаки вещи, и вещи бывших владельцев. В центре комнаты стоял потрепанный, но целый диван, вокруг было пара журнальных столиков, стул, какие-то коробки. Все остальное было либо сгнившим, либо сломанным, либо таким грязным, что было мерзко даже помыслить о том, чтобы пользоваться этими вещами. Все предметы из последних трех категорий они с Лаки свалили вдоль стен, расчистив таким образом центр комнаты, получилось сравнительно неплохо. Крайслер посмотрел на плед на диване: пыльный, но вполне чистый. Он довел Лаки до дивана и сгреб плед в охапку.       - Раздевайся, будешь сидеть в этом, пока сохнут шмотки, - он показал плед, который держал. Лаки, еще раз шмыгнув и вытерев нос, принялся послушно раздеваться.       - Не вздумай бросать на пол, - предупредил Крайслер, глядя, как его брат стягивает с себя майку. Лаки растерянно огляделся, ища куда положить мокрую вещь. - Просто кинь на один из столов, потом найдешь, где развесить. Лаки пристроил майку на столе и принялся расшнуровывать берцы. Ему приходилось делать это стоя, чтобы не садится в мокрой одежде на диван. Крайслер смотрел на него, мечтая, накинуть плед Лаки на голову и задушить его за медлительность. Не так, как было сегодня, а по-настоящему, чтобы гарантированно раз и навсегда. Но он держался, вымещая раздражение на куске ткани в руках и сжимая его до боли в пальцах. Лаки наконец-то вылез из обуви и принялся стягивать мокрые клетчатые джинсы. Они при стычке с раковиной пострадали больше всего и липли к телу. Лаки выпутывался из них со скоростью дохлого удава в период линьки. Бросив джинсы большой бесформенной кучей на стол поверх майки, Лаки остался нагишом: нижнее белье он принципиально не носил. Крайслер про это знал и никогда не понимал причуды своего брата, но обращать какое-либо внимание на эту мелочь он не собирался. Пусть ходит как хочет, это не та часть жизни Лаки, которая могла бы его заинтересовать. Так что Крайслер самолично накинул на плечи Лаки плед, вместо того, чтобы просто отдать его ему в руки. Затем он замотал брата поплотнее, чтобы тот не светил чем попало, если вздумает бродить по помещению, и усадил на диван. Приятный бонус от этого состоял в том, что завернутый в плед Лаки уже не мог обнять его, даже если бы захотел. Крайслер заметил робкий, полный надежды взгляд, который Лаки воровато на него бросил, прежде чем опустить голову. Видимо он надеялся, что старший брат останется рядом и продолжит его обнимать, но у Крайслера такого в плане не было и идти на поводу у желаний Лаки он не собирался. Лаки итак получил сегодня слишком много. Слишком много всего для одного подростка. Теперь настал черед Крайслера получить хоть что-то для себя. Он направился к выходу.       - Джон? Ты не останешься? - Лаки не смог скрыть разочарование в голосе, как ни пытался. - Куда ты?       - Пойду найду чего-нибудь пожрать, - равнодушно бросил Крайслер. - Принесу и тебе, не переживай.       - Я не голоден, - Лаки съежился, сжавшись в шерстяной комочек, подтянув колени к груди. - Но… возвращайся, как найдешь. Поешь…Поедим здесь. Крайслера передернуло от этих слов: стоит проявить мягкость, и Лаки сразу же отбивается от рук, лезет куда не стоит и берет на себя смелость указывать что и как ему делать. Раздражает. Но сегодня и прямо сейчас он добрый, старший брат.       - Скоро вернусь, - остается надеяться, что кто-нибудь особо тупой возжелает перейти ему дорогу, и он сможет медленно и с наслаждением превратить его в отбивную. Через ткань штанов Крайслер погладил пальцами сложенную в кармане дубинку. Если бог существует, сегодня он кого-нибудь убьет.