Carolina allspice

      Он находился в привычной среде вот уже почти три недели. Внешне всё казалось спокойным и ни чем особо не отличающимся от тех времён до короткой, но полной потрясейний поездки. Но… Если первую неделю после возвращения он почти окунулся в обыкновенный порядок своей жизни, за исключением в стократ усилившейся боли за грудиной, то сейчас его не покидает ощущение… тесноты. Да. Наверное этим словом можно определить то, что чувствует сейчас Тэхён. Он, как загнанный в угол зверь, который понимает и осознаёт своё положение. Который знает, что ничего сейчас не сможет изменить и пытается найти более или менее комфортную для своего существования позу, ограничиваясь мизерным пространством.       Первые дни по прибытию в Тэгу, Тэхён замечал излишнюю отстранённость и молчаливость племянницы, но списывал всё на прожитое потрясение, не особо приставая к девушке с распросами. Только пытался воссоздать ту непринуждённость в общении и жизни в их доме, которая была у них до её отъезда. Тэхён сейчас не станет спорить с тем, что замалчивание не было правильным выбором, но, к сожалению, это уже не исправить. По крайней мере в ближайшее время. Поскольку на шестой день пребывания в родном городе, за завтраком Харин сообщила, что оформила перевод не в Тэгу, а в Пусан. На шокированный взгляд дяди лишь попросила принять этот факт и понять то, что для них обоих сейчас будет так лучше. Тэхёна проглотить протест заставили не её слова, а глаза. Взгляд, полный мольбы и настойчивости. Он принял. С тяжёлым сердцем, но отпустил её на следующее утро с Чимином в роли провожатого в путь. Нет, они, конечно, поддерживали связь и он даже радовался тому, как голос её в последнее время стал более живым и настроение заметно улучшилось. Но он скучал. Так много хотел сказать ей, но по телефону не решался.       Спустя пару дней после отъезда Харин впервые объявился Юнги. Вот так просто взял и приехал. Прямо в офис. В середине рабочего дня. Как ни в чем не бывало зашёл в кабинет Тэхëна, поздоровался и сел напротив с таким обычным «Как дела, Тэ?». А Тэ… Что ему оставалось? Ответил, что всё в порядке и всё. С того самого раза Юнги стал их частым гостем. И каждый его приезд влек за собой пропажу Чимина. На день, на день и вечер, а иногда и на целые сутки. Тэхён молчал. Больше делать было нечего.       С Ли Суа они поговорили по телефону буквально несколько дней назад. Она сама ему позвонила. У Тэхëна были двоякие чувства во время этого разговора. Но объективно у Кима не было причин сторониться этой женщины, у которой и своего-то горя не мало. Поэтому на вопрос «Можно я буду звонить не только по рабочим делам, сынок?» от Суа он лишь ответил, что конечно будет рад её слышать в любое время. И та звонила. Часто. И чем чаще она звонила, тем дальше становились темы разговоров от работы.       И вот таким вот образом сегодня у Тэхëна было ощущение перманентное и постоянное, что Чонгук всегда рядом и теперь он тесно вплетен в его жизнь и в реальность, а не только там, где ноет всё время. Он есть везде теперь. И снаружи и внутри. Чонгук не лично, косвенно, но окружал его со всех сторон, не позволяя найти и шанса на личное пространство. Единственная стена, за которую он смог бы спрятаться, выставив её между собой и Чоном, в виду недавних событий, была Харин. Но и она решила, что эта роль ей не по нраву и уехала подальше, а на всё остальное он повлиять не мог. В тёмные ночи, когда сон не шёл, а душа подвывала, он совершенно по-детски, но дул на неё губы в непонятной обиде. О чем, собственно, ей и сообщал в сообщениях. На что получал неизменное в ответ «У тебя нет другого выбора, как Чонгук, дядя Тэ. Я строю свою жизнь, Чимин — свою. И тебе пора». Он бы наверное уже и не поспорил сегодня с этим, но Чонгука рядом не было самого, а Тэхён не находил в себе силы и смелости после всего призвать его лично. Техëну стало тесно.              По шуму и весёлому смеху за дверью, Ким понял, что у Чимина настроение в разы лучше, чем у него самого. А причиной этому может быть только одно. — Тэ, — вместе со звуком открывающейся двери прилетел и голос виновника веселья Пака. — Привет, — Юнги улыбается и выглядит таким счастливым, что аж почти раздрожает. — На улице прекрасная погода. Погуляем? — В светло-голубых джинсах и летнем поло он выглядит совсем как шесть лет назад. И это тоже немного нервирует неспокойного Тэ. — Я работаю, — отвечает Тэхён, даже не поднимая взгляда на них. — В отличие от некоторых. — Что за настроение с утра? — Хмыкает Мин, переглядываясь с Чимином, который уселся на подлокотник кресла, где сидит Юнги. — У него аллергия, — выпаливает Пак, чуть ли не фыркая, — на хорошее настроение, веселье и улыбки. — У меня аллергия на то, что ты тратишь рабочее время на всё, что угодно, только не на работу. — Мой парень — это не «всё, что угодно», — обнимает за плечи Юнги, отвечая на его нежную улыбку, а затем чуть наклоняется к нему же. — Как там Чонгук? — Совершенно обыденно спрашивает Чимин его. Будто каждый день так делает. Будто спрашивает о старом их друге, который уехал на несколько дней. — Так же целыми днями на работе сереет?       На этом вопросе рука Тэхëна дёргается и из пальцев выпадает ручка, а его веки сжимаются так, что вокруг глаз образуются морщинки. Это имя на такой звуковой частоте он слышит впервые за последние недели. А из уст Чимина оно так легко и предательски спорхнуло, будто не крошит прямо сейчас сердце одного Тэхёна.       Больно. Тэхëну больно слышать его имя так громко. Тэхён привык уже слышать его лишь собственным шёпотом по ночам. Он медленно и бесшумно выдыхает и открывает глаза, упираясь взглядом в глаза Юнги, что наблюдает за ним уже без тени веселья. — Тоже сереет, — отвечает Юнги скорее Киму, чем Чимину. — Только он и на работе даже не появляется. И к себе не подпускает. — Тэхён при этих словах задерживает дыхание. — Ему не лучше.       Капкан захлопывается. Тэхён это чувствует. Ощущает физически, как в его тело вгрызаются медленно десятки острых ржавых концов, разрывая плоть до крови. Это всё — слишком. Он не готов. Ещё болит, ещё ноет, и он не готов к новым порциям мучений. По какой-то причине раньше, до поездки, когда он думал, что Чонгук даже не вспоминает о нём, ему было легче. И наверное только сейчас он понимает почему. Потому что со своей болью он справлялся, привык к ней и даже полюбил и ценил, поскольку это единственное, что у него оставалось от Чона. А сейчас… Сейчас, в добавок к своей, он чувствует ещё и его боль, знает о ней. Сейчас он знает, что Чонгуку тоже, как и ему.       После слов Юнги он только убежит, ничего не сможет сказать. Будет ещё долго приходить в себя в уборной, умываясь холодной водой. Ещё через несколько дней он впервые задумается о том, правильно ли поступил. Тэхëна будет терзать мысль о том, что он мог бы хоть позволить им поговорить, обсудить, не лишать возможности Чонгуку тоже принять участие в принятии решения. Он будет тосковать. По голосу, по глазам, по рукам, по запаху. Техён начнёт сомневаться в том, что сможет продолжить жить. Без него.              Именно в этот момент в Сеуле начнёт рушится весь мир, о котором знал Чон Чонгук. В этот самый миг он задаст себе вопрос: «Кто ты на самом деле, Чон Чонгук?».       Ему ранним утром позвонил Кегван и попросил приехать в особняк. Сказал, что дело срочное и откладывать более нельзя. «Приезжай домой, сынок. Этот вопрос важнее всего сейчас. Отложить его нельзя. Я буду ждать тебя к обеду»       Кегван редко был многословным и по телефону он Чона сыном не называл. Чонгуку и так было, мягко говоря, хреново, а сейчас он почему-то чувствовал, как и без того немалая чёрная дыра в груди разрастается бесконтрольно. Нет, он не пил все эти дни и недели после того, как Ким Тэхён снова его оставил. У него и на это уже не было ни сил ни желания. Он просто… был. Как и обещал ранее Юнги и Харин, он легко скрыл на бумагах факт «травления» своего отца препаратами. Сокджин помог. И даже вопросов не задавал. А потом… Потом он просто засел дома. В прямом смысле этого слова и безвылазно. Его квартира превратилась в берлогу без света и голосов, без тепла и уюта. Впрочем, от последнего он отвык давным-давно. Он думал. Вспоминал, анализировал и думал о том, какой именно момент он может исправить и что может сделать для того, чтобы вернуть Тэхëна. Он ел еду из доставки и спал только ради того, чтобы мозг мог еще выполнять свою функцию. Общение с друзьями сошло на минимум, не считая частых сообщений от Хосока о том, как доехал Тэхён до Тэгу, о том, какой у него адрес дома, адрес офиса. О том, что Харин уехала, о том, что они с Юнги видятся там всё чаще. В общем, Хосок работает хорошо. И даже слишком. Особенно в те моменты, когда присылает фото Кима. А делами компании полностью занимался Юнги и делал он это вполне успешно.       Утренний звонок застал его врасплох, но не разбудил. Сначала он подумал, что Кегван хочет поговорить о своём положении на сегодняшний день, ведь в том доме уже никто не живёт, и управляющий там был уже не нужен. Затем, он пришёл к выводу, что волнение в голосе и настойчивость просьбы не могли за собой скрывать лишь этот вопрос. Волнение накрывало и его тоже.       Чонгук не стал дожидаться обеденного времени, не смог. К одиннадцати часам он уже въезжает на участок дома и его встречает управляющий, стоя на ступенях. От старика не укрывается безмерная усталость Чонгука, его потухший взгляд и синие круги под глазами. Кегван поджимает губы и как-то глубокомысленно мотает головой, поджав и так морщинистые губы. — Ты не выглядишь хорошо, мой мальчик, — с отеческой укоризной произносит он, глядя, как тяжёлой поступью тот поднимается к нему. — Наконец-то я узнаю того ворчливого старика, что постоянно за мной следил, — с уставшей улыбкой отвечает Чонгук, обнимая управляющего за плечи. — Как ты здесь, Кегван? — Обо мне не беспокойся, сынок, я в порядке. — Старик хлопает легонько по его спине, указывая на дверь. — Пойдём в дом, накормлю тебя для начала. Тебе ещё понадобятся силы.       Чонгук, сидя за столом на просторной кухне, наблюдает за неторопливыми, но точными действиями управляющего, который накрывает ему обед. И почему-то именно сейчас думает о том, что этот человек был в его жизни с самого детства. То есть в прямом смысле. Он даже не вспомнит брал ли тот выходные и отпуск. Чон задумывается. Его сосредоточенный взгляд в одну точку на столе и морщина между бровями от их напряжения не ускользают от внимания старика. — Ох, Чонгук, — тихий голос Кегвана разносится по помещению и заставляет мужчину поднять на него внимательный взгляд. — Знать бы, какие мысли водятся в твоей голове. — Он садится напротив, складывая руки на стол перед собой и указывает взглядом на тарелку горячего супа перед Чоном. — Ешь, мальчик. Подкрепись немного.       Чонгук лишь кивает на это и после тихой благодарности принимается неторопливо за обед. Задумывается над словами управляющего и мысленно хмыкает, отмечая, что этих самых мыслей столько, что он не может ухватиться хоть за одну, чтобы выстроить хотя бы некий алгоритм в своей голове. Но сейчас он испытывает глубокую благодарность к человеку напротив. Этот старик заменил ему всех родных, коих у него никогда не было, и только сейчас созревает вопрос отчего становится ужасно стыдно за запоздалость. — Кегван, — Чонгук откладывает приборы и смотрит в лицо старика, на котором морщин прибавилось прилично за последнее время. — Я никогда не слышал даже о том, есть ли у тебя семья или родные. Не помню, чтобы кто-то приходил к тебе, или ты уезжал к кому-то. Старик опускает взгляд и улыбается уголками губ, чуть подмахивая головой понимающе.       Люди, в острый момент одиночества замечающие такое же состояние у другого, часто распознают ту невидимую грань, на которой находятся сами, у других. Слабые личности, как правило, срываются и начинают искать «лечение» у всех подряд. Сильные же — переживают все грани и глубины этого состояния внутри, а затем ищут и находят то — самое верное, в чем они нуждаются и начинается путь исцеления. Так Кегван нашёл своё исцеление в Чонгуке. Так Чонгук сейчас старается вернуть своё исцеление. — У меня есть семья, Чонгук, — старчески сиплый голос слышится в ответ и Чон с удивлением чуть приподнимает брови, пододвигаясь к столу ближе. — Я вас познакомлю в скором времени, — улыбка Кегвана становится шире, а глаза, обрамлённые веером морщин, совсем скрываются. — Данная когда-то мною клятва исполнена, мой мальчик. Теперь я спокоен и могу немного позаботиться о нём.       Эти слова вызвали у Чонгука неприятный холодок и мурашки по спине. Он щурится, наклоняя немного голову, вдыхает в лёгкие воздух, чтобы спросить, уточнить, что именно имел ввиду старик, но в этот момент на всё помещение раздаётся, совсем неожиданно для него и давно уже ожидающего Кегвана, звонок в дверь. — Пора, сынок, — с какой-то грустной улыбкой и блеснувшей влагой в уголках глаз (Чонгук может поклясться, что заметил) наверное уже бывший управляющий встаёт, обходит стол и останавливается возле него. — Пойдём, мальчик, тебя заждались уже, — по-отечески хлопает по плечу замершего Чонгука, у которого совсем уж плохие предчувствия и колени начинают неприятно дрожать. — И ещё, — смотрит в глаза с той же улыбкой, — ты прости, сынок. И постарайся понять, что по-другому мы бы тебя не смогли защитить.       Спроси кто потом Чонгука, какой был самый страшный момент в его жизни, он бы ответил, что их было два. И вот этот момент, мгновение после слов старика был вторым. Не смогли защитить? От кого? Когда? Столько вопросов в бедной голове Чонгука прибавляется сейчас. Но времени на раздумья не дают.       После мягкого толчка и тихого «пойдём» от Кегвана Чонгук, на котором уже и лица нет, встаёт на неустойчивые ноги и медленно идёт за стариком. Он находится в гостиной, стоит за мягким креслом, сжимая пальцами обивку на спинке, пока слушает приглушённые шаги ещё двоих кроме Кегвана со стороны прихожей. Смотрит широко открытыми глазами и сейчас совсем не похож на взрослого мужчину, коим по сути и является. Его губы чуть приоткрыты, большие абсидианы, в которых плещется неведомое беспокойство и страх замерли на проеме, где должны появится неизвестные ему люди, дышит еле и ждет будто своего конца. Хотя, наверное это выражение ему понравится в конце больше всего, как описание произошедшего.       Первым появляется Кегван, и он автоматически соскальзывает с его лица взглядом и сосредотачивается за тем, кто появится следом. А следом появляется мужчина с редкой, еле заметной, но проседью на висках. Чонгук всматривается в эти черты лица, в глаза что смотрят на него так же внимательно, чуть хмурится поскольку оно кажется ему довольно знакомым. Но дойти в мыслях до правильного ответа он не успевает. За мужчиной в гостиную входит женщина. Совсем не высокая, ухоженная и с тёплой почему-то улыбкой. Чонгук медленно ползёт взглядом по лицу снизу вверх и совсем теряется, когда встречается с ней взглядом почти чёрных глаз, полных слез, ласки и надежды. Чонгук замирает на пару секунд, но ему вдруг становится некомфортно от этого взгляда. Он уводит свой и мельком замечает, как женщина почти выворачивает собственные пальцы в напряжении. Чон делает шаг в сторону, последний раз мазнув глазами по лицу женщины. Замечает ещё один интересный момент, пускающий по спине напряжение, но переводит взгляд на старика в углу комнаты. Схожие родинки у чужих людей — это ведь нормально? — Кегван, позаботься о гостях, — запинается снова о тревожный взгляд, на этот раз, управляющего. — Я вернусь через пару минут. — Чонгук, — делает шаг навстречу Кегван, прося не уходить и чуть сгибает руку в локте, приостанавливая мужчину. — Две минуты, Кегван, — прерывают старика. — Я вернусь через две минуты. И он выходит, не замечая, как вслед ему женщина делает по инерции несколько шагов в страхе, что тот не вернётся.       И, честно говоря, Чонгука посещает эта мысль. Хочется просто выйти из дома, сесть в машину и оставить весь происходящий абсурд за спиной. Хочется. Но эти просящие, умоляющие глаза старика и этой странной женщины, которая вызывает в нём неопределённые чувства, не отпускают. Он заходит на кухню, опирается двумя руками на столешницу и роняет голову вниз, прикрывая глаза. Шестерёнки в голове усиливают напор и он жмурит глаза крепко. Этот мужчина, что зашёл за управляющим — его лицо кажется таким знакомым. Чон старательно выискивает его в своих воспоминаниях. Ищет, перелистывая картинки, словно старый альбом, вглядывается в лица на них, и… находит. Тот мужчина, что был как тень отца. Но что он здесь делает, спустя столько времени? И кто эта женщина?       Спустя ещё пару минут, Чонгук понимает, что ответы он получит только в том случае, если вернётся к этим людям в гостинной, самому гадать нет смысла. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, он разворачивается и выходит из кухни. Уверенными шагами — в конце концов, это его дом, он возвращается в комнату, где в кресле сидит гость, а на диване расположились гостья и управляющий, который почему-то держит ту за руку и успокаивающе поглаживает. Чонгук проходит мимо и усаживается в кресло, что стоит напротив первого. — И так, — укладывает руки на мягкую обивку подлокотников и смотрит поочерёдно на всех троих, — я вас слушаю, — и его взгляд на этот раз цепляется за старый, потрёпанный небольшой, размером с блокнот, фотографий на двадцать — фотоальбом. Не видел он его никогда. И не заметил даже с приезда, хотя они с управляющим здесь и не останавливались. — Чонгук, — первым говорит Кегван, не выпуская из своей ладонь гостьи, что не перестаёт смотреть на Чона, чуть поворачивает голову и смотрит на мужчину в кресле. — Ты спрашивал про мою семью, — улыбается с нежной грустью, а Чонгук с него тоже переводит взгляд на гостя. — Вот она. Это Намджун, мой единственный ребёнок. В сентябре будет уже тридцать три года, как я его отправил от себя, поручив уберечь эту женщину. А сам, — смотрит снова в глаза Чонгука, что сосредоточен на Намджуне, — остался с тобой.       Чонгук слушал. Слушал долго и из-за всех сил — внимательно. Какая-то непонятная история о каких-то непонятных людях. Временами ему казалось, что эти люди, сидящие перед ним просто решили его окончательно свести с ума. Он смотрел на них троих поочерёдно, теряя концентрацию на том, кто именно говорит. Кажется забывает примитивный алгоритм действий для того, чтобы просто дышать. Голоса звучат фоном, всхлипы женщины по имени Ли Суа, называвшейся его мамой разрывают этот фон. Что-то начинает скручиваться за грудиной сначала слабо, а через немного это ощущение становится невыносимым. В голове на повторе крутится «Разве моя мама не умерла?» «Твоя мать умерла при родах… Не думай о том, чего не было, нет и не будет… »       А теперь перед ним сидит женщина с непозволимо похожими на его глазами и такой же родинкой под губой. Говорит, что она его мама. Просит понять, если это возможно — простить. Чонгук всегда мечтал о маме. Чонгуку всегда её не хватало. Он мечтал о женщине, которую ни разу не видел. В один момент в него врезаются сказанные практически в начале истории, но по какой-то причине не сильно завладевшие вниманием Чонгука: Чон Вонги не был родным отцом. То есть… Он всё это время, всю свою жизнь жил по написанному сценарию чужого старика? Чонгук в детстве искал любви не у родного отца? Искал внимание и ждал похвалы от чужого дяди? Не посмел возразить, когда за него выбрал путь непонятно кто? Чужой сумасбродный старик просто так отнял любовь и вместе с этим — счастье?       Чонгук тем же вечером постыдится этого, но почему-то в первые минуты он подумал, может эгоистично, но только о своих лишениях. Но в тот момент факт появления в свои тридцать два года мамы не затмил его боль. Через несколько часов он произнёс лишь три предложения — по каждому на человека перед ним. — Я помню Вас в офисе Чон Вонги, — посмотрел он Намджуна. — Этот дом теперь принадлежит тебе, Кегван, — на управляющего. — Мне нужно немного времени, но я приду к тебе, — на этих словах он сжал немного дрожащие пальцы Ли Суа и вышел из особняка. И уже сидя в машине, задал один единственный вопрос: — Кто ты, Чонгук?       Думал он над этим вопросом теперь постоянно. И чем больше думал, тем крепче становилась мысль, тем увереннее он подходил к итогу.       Как ни странно, Чонгуку теперь давались решения намного легче. Теперь он чувствовал под ногами почву — оказался, наконец, на дне. Значит путь теперь был только один — наверх. Пара дней ушло на моральные сборы. Зато сейчас он уже видит свои будующие шаги. Сейчас он уверен в том как и что делать. На жалость к своей судьбе, к судьбе матери, или к прошлому он не хотел тратить драгоценное время. Сегодня он увидел собственную не очень смелую, но улыбку в отражении зеркала. Первым делом он позвонил управляющему и сообщил, что едет к нему в особняк, чему старик очень обрадовался. На пассажирском сидении лежала папка, которая вызывала благодарность. — Кегван, я не шутил, когда говорил, что этот особняк теперь принадлежит тебе, — говорит он, глядя на доброе лицо старика. — В этой папке, — двигает по поверхности стола, на котором так же лежит старый потрёпанный альбом, — находятся документы. — Чонгук, сынок, — перебивает его теперь бывший управляющий, — зачем он мне, скажи? — Я не знаю, — пожимает мужчина плечами и улыбается открыто. — В любом случае, он твой. Делай с ним, что хочешь. Ты теперь не один, к тебе приехал сын. Может быть, он подкинет идею. — Я никогда не был один, Чонгук, — отвечает на улыбку Кегван. — Ты не думай, что раз приехал старший сын, я забуду о младшем. — Спасибо тебе за всё, — Чонгук сжимает морщинистую ладонь старика и прижимается к его плечу лбом. — Ты меня никогда не оставлял. — Он тянется за стареньким фотоальбомом и берёт его в руки. — Можно? — Конечно, — усмехаются в ответ по-доброму, — он для тебя. Там старые несколько фотографий, которые я смог сохранить в тайне для тебя.       Чонгук раскрывает альбом и видит совсем ещё молоденькую, хрупкую, с грустной улыбкой и уже округлившимся животиком женщину. Она стоит неловко прикрывая ладонью живот в простом платье уже не по размеру и смотрит в камеру. На следующем фото — она же, в другом платье и тапочках. На плечи накинут растянутый шарф, а лицо — видно — заплаканное. Чонгук прикрывает глаза, задумавшись о том, что же приходилось ей переживать все те месяцы, что она вынашивала его. На всех пяти фотографиях молодая совсем Суа смотрит прямо в душу и неизменно натягивает улыбку. У Чонгука складывается ощущение, что эти снимки делались исключительно для него. — Она тебя очень любила и любит, Чонгук. И тогда ты был для неё единственной радостью и утешением. Вот здесь, — он указывает на последнее фото, — этот снимок я сделал за четыре дня до твоего рождения. — Женщина стоит голыми ступнями на крыльце в длинной ночной рубашке, на которую накинута явно старая тонко вязанная кофточка. — Тогда она мне сказала, что не страшны ей все испытания и пытки мужа. Лишь бы в конце она смогла обнять тебя и вдохнуть твой запах.       Чонгуку больно. Так больно сейчас. Он читает на её лице всю боль, что ей приходилось терпеть. Такая маленькая, хрупкая, беззащитная и неизменно хватающаяся за живот — за него, за сына. — Он пригрозил только одним — твоей жизнью, если когда-нибудь она решит появиться. И поверь, никто из нас не сомневался в том, что он это сделает, Чонгук. Я видел в том доме такие вещи, что я клянусь — ни на секунду не сомневался все эти тридцать два года — он бы смог убить.       Старый фотоальбом он заберёт с собой. А на потрепанной обложке Кегван напишет адрес. Адрес, по которому Чонгука ждёт его мама. Живая, здоровая, по крайней мере — физически. И любящая. Ждёт вот уже тридцать два года.       Дети всегда возвращаются к родителям за исцелением, восстановлением. Чтобы получить ту самую необходимую порцию любви и заботы. Бывают, к сожалению, и такие случаи, когда дети не находят этой жизненно необходимой поддержки у них. Чонгук испытал второе сполна, хоть и, как оказалось, не родного родителя. Но ведь восьмилетний мальчик не знал ещё, что бывают неродные родители.       Сейчас Чонгук едет по дороге, по которой ни разу в жизни не ездил. Чувствует то, что ни разу в жизни не чувствовал. Едет по пути, что ведёт к маме. Чувствует трепет и нетерпение от предстоящей встречи с мамой. Чонгук плачет. Вот прямо сейчас сидит в машине перед воротами незнакомого дома и… навзрыд плачет, пряча лицо в ладонях. Не сдерживаясь выплескивает через рыдания всю боль, тоску и отчаяние. Освобождается от тисков, что не давали вдохнуть полной грудью. И даже сейчас он так хочет поделиться этим всем с любимым. — Тэ, — мокрый всхлип разносится по салону, — ко мне мама пришла, представляешь? — И ещё громче начинает выть.       Он не сразу замечает, как ворота перед машиной начинают медленно открываться с глухим звуком. Поднимает голову и открывает опухшие глаза только тогда, когда они с громким щелчком останавливают своё движение. Чонгук смотрит и не сразу распознаёт хрупкую фигуру женщины, что стоит во дворе в лёгком домашнем костюме и тапочках. Он витирает лицо ладонями и видит отчётливо — читает по дрожащим губам такое заветное и желанное «сынок».       Чонгук выходит из машины и на дрожащих ногах медленно пересекает расстояние. Смотрит неотрывно в такие же мокрые и отекшие глаза матери, что так робко, неуверенно и несмело чуть тянет к нему дрожащую руку. — Ма… — выдыхает сипло и чуть скоряется, желая преодолеть оставшиеся шаги. — Ма… — голос дрожит, но становится громче. — Маа… — рушится, словно уставшая гора, что несла всю жизнь на своих плечах тяжесть неба, и последний шаг делает на коленях, не замечая, как кожа раздирается через ткань о жесткую плитку. — Чонгук, — Суа прижимает голову и плечи мужчины, что обнимает её поперёк бёдер, к груди так сильно, будто боится, что её ребёнка снова заберут. — Сынок, мальчик мой, — всхлипывает, опускаясь рядом с ним так же на колени. Обхватывает заплаканное лицо и покрывает его короткими поцелуями, пытаясь через заложенный от рыданий нос почувствовать его запах. — Господи, милый мой! Единственное моё сокровище! Сыночек мой родной. — Мам, я так, — содрогается мужчина в тёплых объятиях матери, — я так сильно скучал по тебе, мам. Мамочка моя!       Последующие несколько дней Чонгук проведёт в доме Ли Суа, наполняя себя всего заботой и материнской любовью. Долгими вечерами они вчетвёртом с Намджуном и Кегваном будут рассказывать младшему истории из воспоминаний, после которых Чонгук долго не будет отпускать из объятий маму. Он возьмёт в привычку засыпать под тихий, убаюкивающий голос женщины, что будет находиться с ним пока тот не уснет. И эти дни непременно войдут в список самых счастливых из дней Чонгука.       А в одно утро во время завтрака Суа дождётся терпеливо пока её сын закончить принимать пищу и скажет: — Сынок, тебе пора, — чем вызовет замешательство и даже небольшой страх у Чонгука. — Что, прости? — Он не понимает к чему клонит его мама. Неужели он уже успел наскучить ей? Сколько он находится здесь? А женщина еле сдерживает улыбку, пока наблюдает за выражением его лица. Но долго не выдерживает и тихонько начинает посмеиваться. — Ну мааам, — возмущается мужчина совсем по-детски. — Чонгук, у тебя есть нерешённые вопросы, — наконец мягко произносит она, поглаживая плечо сына. — Фирма? Ты о бизнесе? — Нет. Это меня совершенно не интересует, Гук. Я о другом вопросе. Чонгук чуть сдвигает брови и смотрит внимательно в глаза напротив, будто читает прямо в них текст. — Тэ… — запинается на слоге, — хëн? — Именно, — кивает она в ответ с одобрительной улыбкой. — Самый важный вопрос, который необходимо решить сейчас — это Ким Тэхён. Кстати, — она совершенно по-юношески приподнимает брови в озорном выражении лица, — я не говорила? Я являюсь клиентом Ким Тэхëна! Мы потихоньку его окружили со всех сторон, мой милый. Он никуда от нас не денется! И на твой День Рождения я хочу видеть за столом всех, абсолютно всех членов семьи! — Маааам!..