Спустя сотню лет

      Сатана смотрит на него немигающим взглядом. Столас молчит, грех гнева хмыкает что-то утвердительное, держа в руках свиток. Он кивает головой.              — Столас Гоэтия, — начинает он своим громогласными низким голосом, заставляя принца внутренне сжаться, — Твой срок наказания прошел. Примите мои поздравления, или что ты там хотел услышать? — грех расписывается на свитке и вручает его в руки сове, — Можете, теперь уже официально, вернуться восвояси, всего вам доброго, — говорит Сатана напоследок и выпроваживает Столаса из пустого зала суда, где находились лишь эти двое, решая бюрократические вопросы.              Дверь за ним закрылась и Столас, не веря, смотрит на свиток, на деле будто сквозь него. Чьим-то ровным и красивым почерком были выведены слова: «По истечению этих ста лет принц Гоэтии Столас возвращается к своим обязанностям». Он сжимает листок в руках и, пытаясь переварить произошедшее, старается глубже дышать, лишь бы хоть как-то себя успокоить.       

ОН СВОБОДЕН

Но какой ценой?

ОН СВОБОДЕН

Но что будет дальше?

      

ОН СВОБОДЕН

А так ли это?

      Он поднимает свою онемевшую руку и создает ей небольшой магический вихрь. Силы вернулись, он снова имеет значение, он больше не «Одинокий житель ИМП-сити Столас», он «Принц Гоэтии Столас», но от этого осознания не легче. Смотря на этот бесполезный свиток, на свои вернувшиеся силы и статус хотелось лишь истерически рассмеяться и зарыдать, но на смех сил не хватило, а все слезы были выплаканы годами ранее.              Он снова идет по улице. Вот уже как несколько десятилетей никто и не обращает на него внимания. Забавно, а ведь как только его изгнали каждый бес на улице желал ему самого наихудшего. Теперь же поколение сменилось и никто, кроме уставших пенсионеров, не узнает в нем того самого Столаса, что в свое время повел себя худшим образом на суде, что транслировался по всему аду.              Он замер, вспоминая как это было. Казалось, что тот день был худшим в его жизни, но мы начинаем ценить то, что имеем, лишь когда потеряем. Теперь он считает момент, когда он потерял все одним из лучших в его скудной жизни, но, увы, то, что было не вернешь, даже если вернуть себе свои демонические силы.              Дверь старой квартиры отпирается не сразу, но это вошло в рутину. Столас входит внутрь, ложиться на диван и закрывает глаза, слушая тишину четырех стен и звуки улицы, доносящиеся с открытых окон. Рука продолжает сжимать проклятый свиток. Он сдается.                     

***

                    Столас держит в руках телефон. Тот, который как бы его, подаренный Блицом еще много лет назад, устаревший и постоянно лагающий, зато такой родной. Он пролистывает список контактов, очень скудный, прошу заметить. Только пара номеров, принадлежащие Блицу, Луне, Милли, Мокси и их дочери Миранде. Все они уже много лет как недействительны, или перепроданы другим бесам, но Столас продолжает их хранить, продолжает о них думать. Помимо этих номеров, сохраненных в его телефоне годами ранее и лежащих мертвым грузом на его душе, были еще два, последние в его списке контактов и единственные все еще актуальные. Син — сын Миранды, с которым он время от времени поддерживает связь, когда тот решает проверить не умер ли еще Столас от одиночества и… Октавия. Единственное имя в списке, вызывающее наибольшую боль. Он и не пытался звонить ей с того злополучного вечера, когда дочь его отвергла, конечно, отправил ей смс «с днем рождения, Вия!», когда той стукнуло 18 и, не получив ответа, перестал пытаться наладить связь.              Но сегодня он должен переступить через себя, справиться со страхом и нажать на эту давящую кнопку с изображением крошечного телефона, чего он в принципе не делал уже кучу лет. Кажется, что вся тревожность, что он копил годами, так и норовит вырваться наружу и убить демона прям здесь и сейчас, чтоб его внутренности было невозможно соскрести со стен этой старой вонючей квартиры.              Руки дрожат, он смотрит то на треснутый экран старого мобильника, то на открытую дверь балкона, думая: «Набрать или спрыгнуть?», головой понимая, что смерть от падения ему не грозит, а позвонить придется рано или поздно.              Мысли в голове копошатся, как опарыши в свежем трупе, ладони потеют, сердце колотится как бешеное а спина сама по себе горбится, стараясь сделать силуэт принца таким крохотным, чтобы он бесследно исчез. Он глубоко дышит, хватается глазами за покрытые многолетней пылью фигурки лошадей, стараясь найти в них моральную поддержку или почувствовать хоть какое-то присутствие Блица.              Он нажимает на «вызов»              Гудок. Ничего не происходит              Гудок. Столас начинает еще сильнее нервничать              Гудок. Пот струится по лицу, балконная дверь выглядит все привлекательнее              Гудок. Он хвататеся за грудь, в надежде успокоить сходящее с ума сердце              Гудок. Столас подрывается с дивана              …Гудок?              — Да? — тихо спрашивает голос на другом конце трубки              Столас падает на пол, ударяется коленом о ножку журнального столика и издает непонятный птичий визг. Все происходит в считанную секунду, он с молниеносной скоростью встает на лапы и все что может сказать это:              — Вия! — выкрикивает принц из последних сил              Из динамика телефона раздается лишь молчание, длившееся, по ощущениями, еще одну мучительную сотню лет. Столас не двигается и, кажется, даже не дышит.              — … Пап?       

***

                    Дворец, которого он не видел, без преувеличения, сотню лет, выглядел все так же, только лишь, слава Люциферу, без отвратительного и безвкусного льда, которым Андреальфус заставил его в свое время.              К слову, как выяснилось из пресного разговора с Октавией, что Стелла, что ее брат тут больше не живут. После наступления совершеннолетия она обратилась к Сатане лично и, через суд, смогла добиться того, что все владения Столаса становятся ее собственностью, включая дворец, из которого она сразу же выпроводила свою истеричную мать и заносчивого Андреальфуса, вернув внешний вид своего дома к прежнему состоянию.              Столас же стоит перед дверьми дворца с двумя чемоданами в руках. В одном — его немногочисленный вещи, во втором — все то, что спустя годы осталось от остальных.              Дверь ему открыл невысокий бес в форме дворецкого, сказал что-что вроде: «Добро пожаловать, принц Столас» и впустил внутрь.              Изнутри же замок был таким же как раньше, разве что пропали портреты семьи жившей тут, ни единого изображения ни Столаса, ни Стеллы, ни даже Октавии. Все поверхности, в свою очередь, были вычищены до бела, что сильно контрастировало с захламленной, пыльной, поросшей плесенью квартирой Блица Столаса.              Октавия его не встретила, что было вполне ожидаемо. Столас счастлив, что демоница вообще согласилась поселить его у себя, несмотря на многолетнюю обиду, которая, как он понял по ее сухому общению с ним, до сих пор не прошла. Было стыдно даже находиться с ней в одном доме, она так добра к нему, а он отец-неудачник, что только и умеет как разочаровывать ее.              Его покои сильно контрастировали с остальной частью замка. Не заправленная постель, к которой не прикасались годами, огромный слой пыли, закрытые окна, затхлый запах, душнота и парочка высохших комнатных растений. Вот так она относится к нему, так, как он того и заслуживал.              Столас бросил чемоданы в угол, распугав пару пауков, и лег на кровать, поднимая в воздух кучи пыли. Ему не привыкать.              Он свернулся в позе эмбриона и закрыл глаза, вдыхая неприятный запах и пыль. Столас бросил взгляд на чемоданы. Вставать не хотелось, но вот разобрать их надо. Он собрал все свои оставшиеся силы на то, чтобы хоть как-то сесть. Глаза смотрят в никуда, он продолжает дышать пылью.              Дверь в комнату со скрипом открывается, Столас не реагирует, если вернулась прислуга — это явно не его дело.              — Ой черт, — вместо низкого тембра дворецкого принц услышал чей-то высокий и, казалось, забытый за года голос. Он быстро повернул свою голову на сто восемьдесят градусов, чтобы встретиться глазами с ней.              Октавия. Стоит в дверном проеме, даже в комнату не ступила. Держится изящно и грациозно, настоящая аристократка. Она сменила свою привычную шапку на аккуратную диадему, а странный подростковый наряд на более величественный, подходящий ее статусу. В лице читается усталость, будто все эти сто лет она ни разу не сомкнула глаз, а ростом будто стала выше, или это Столас так долго не видел дочери, что забыл как она выглядит.              Демоница столкнулась взглядом с отцом. В его глазах — уныние и грусть, в ее — нечитаемая эмоция. Она по-птичьи вздыхает что-то нечленораздельное.              — Прости, что… не поручила комнату прибрать… — кое-как выдавливает из себя она, — Я забыла, что она… в таком состоянии… — Октавия отводит взгляд              — Ничего, — отвечает своим хриплым голосом Столас, — я и сам могу… — продолжает он, глядя на дочь              Вот только оба понимают, что дело тут вовсе не в комнате.              Она молчит, он тоже. А что, собственно, они должны друг другу сказать? Казалось, словарный запас снизился до нуля, а способность здраво мыслить исчезла где-то за пределами этого круга ада.              Октавия не собирается извиняться, она и говорить-то с отцом не хочет. Увы, но старая обида, ставшая с годами лишь шрамом на душе, с того самого звонка Столаса снова кровоточит. Кровь эту унять нельзя, игнорировать сложно, пластырь не приклеить. Можно лишь смиренно ждать, когда же она вытечет вся, и сердце, изо всех сил старающееся сохранить жизнь в этой испорченной душе, остановится.              Столас сидит в пыли и сырости, смотря на родную дочь как на инопланетянина. Хочется встать, побежать навстречу, заключить в самые крепкие в жизни объятия и никогда больше не отпускать, вот только сил хватает лишь на сдавленный кашель, являющийся следствием того непомерного количества пыли в этой не такой уж большой комнате.              Услышав кашель, Октавия все же снова смотрит на отца. Просыпается совесть. Грубо, наверное, было с ее стороны оставлять комнату в таком состоянии. Нет, она не забывала, она приказала прислуге много лет назад специально не заходить сюда. Знала же, через сотню лет вернется отец, хотела проучить. Теперь же понимает, 18-летняя Октавия была эгоисткой и до жути злопамятным ребенком.              Кто она теперь? Высокопоставленная фигура в семье Гоэтия, сильная, взрослая и независимая демоница, или все тот же подросток?              Октавия вздыхает, переступает порог и размеренным шагом идет к отцу, садится на пыльную кровать рядом с Столасом, продолжающим хрипло кашлять в своей кулак.              — Я тебя не ненавижу, — говорит она, чем моментально привлекает внимание отца              — Вия… — вздыхает он, все еще прерываясь на кашель. Столас тянет к ней свою руку, но она его отталкивает              — Но это не значит, что я тебя простила… — грубо отрезала Октавия              Столас ничего не говорит, как-будто после этих слов в его глазах угасла хоть какая-то крупица радости. Увидев такую перемену, Октавии стало еще хуже, но переступать через свои убеждения она не собирается. Столас снова стал кашлять. Демоница смотрит на отца, потом поднимается с кровати и идет к окну. Она одергивает покрытые паутиной шторы, освещая комнату дневным светом, а после открывает окно, впуская свежий воздух, впервые спустя сотню лет. Кашель прекратился.              — Вия, послушай… — начал Столас все тем же хриплым голосом              — Я не собираюсь слушать твои оправдания! — внезапно выкрикнула она, — Конечно-конечно, у тебя же не было выбора! Ты твердил мне эту чушь тогда, я помню! Что, повторяться собрался? Давай, я вся во внимании!              Тишина в комнате воцарилась мертвая. Она зла, смотрит на него, а в глазах лишь многолетняя обида, в его глазах — пустота.              — Ты одна у меня осталась… — кое-как выдавил из себя Столас, голосом еще тише чем раньше, с большей хрипотцой, будто горло он свое разодрал многочасовыми рыданиями еще давно.              Октавия молчит. Не того она ждала от Столаса, совсем. Да и в голове не укладывается — как он мог остаться один? Хотелось рассмеяться, неужели этот красный урод все же бросил отца?! Смешно было до тех пор, пока в голову не врезалось осознание. Будто нож вонзили в спину, Октавия поняла — бесы долго не живут…              Казалось, перемена в ее взгляде, это страшное осознание не прошло мимо Столаса. Тот факт, что он снова вернулся к осознанию, что все те, кого он когда-то полюбил уже давно мертвы, снова вызывает в нем сильный поток чувств. Так давно забытые, замененные молчаливым отчаянием, слезы снова наворачиваются на глаза. Столас опять сгорбился, закрыл лицо руками и стал жутко дрожать, будто прямо сейчас переживает ужасный нервный срыв. А впрочем, так все и было.              Октавия молчит, ошеломленная, она не знает что делать. Да, она хотела преподать отцу урок, чтоб он понял как она страдала, но ведь она не желала чего-то настолько ужасного!              Плачь Столаса переходит в жуткую истерику, он снова ложиться на кровать в излюбленную позу эмбриона, обхватывает себя руками и начинает рыдать еще сильнее.              — Вия! — кричит он, прерываясь на плачь, — Прошу, Вия, не бросай меня! Я так не могу, не могу! — с каждой секундой его речь становится все менее разборчивой              Октавия стояла у окна в полной растерянности. Впервые она видит отца в таком ужасном состоянии, впервые он настолько опустошен, впервые она осознает как же он страдал.              Демоница подбегает к кровати и хватает своего отца, она заключает его в крепкие объятия, такие, что он не сбежит, такие, чтобы он успокоился.              Столас рыдает пуще прежнего, хватает дочь, прижимается к ней и плачет в плечо. Октавия не знает как вести себя в этой ситуации, не знает как утешать, что поделать и как простить отца после всего, что он сделал.              Он же не умолкает. Плачет, что-то мямлит и глотает собственные слезы. Октавия не может разобрать ни слова, даже не пытается, лишь немигающе смотрит в одну точку перед собой, прижимая к себе дрожащее тело своего отца, совсем не понимая с чего это вдруг она стала к нему так терпима.              Ответ находит сразу — сама сказала минутами ранее: «Я тебя не ненавижу» и ведь правда не ненавидит. Зла? Нет. Презирает? Нет. Обижена? Еще как.              Тот злополучный звонок от Столаса перевернул ее жизнь с ног на голову. Увидев на экране номер, который мог принадлежать лишь одному демону, она испытала огромную смесь эмоций: радость, печаль, сметение, злость, обиду. Отвечать не хотела, ни капли. Думала телефон скинуть с окна, или самой скинуться. Тянула, ждала сама не знает чего, но ведь ответила. Ответила, потому что не ненавидит его.              Столас затихает, больше не рыдает, но дрожит, как попавшая под дождь дворняжка. Октавия все так же не сказала ни слова, не знает что сказать, Столас тоже.              Из окна дует прохладный воздух, соленые слезы высыхают. Октавия вздыхает, Столас вздрагивает. Он не поднимает глаз, лишь прижимается к дочери еще ближе, вспоминая как обнимал ее, когда она была еще совсем юна.              — Я так люблю тебя, Вия… — говорит он своим дрожащим и хриплым голосом              — А я тебя… не ненавижу… — вздыхает Октавия, сильнее прижимая к себе Столаса