Свербела нежность сердца

"Будь моим другом в тишине, безмолвии и в приступах общения."

Лучи небесного светила мягко касаются контуров и очертаний кухонной мебели и посуды. Солнечные зайчики вбегают в небольшое помещение, путаясь в волосах пшеничного цвета невысокого молодого человека. На кухне, такой маленькой и неудобной, стоит имажинист, пытающийся достать что-то с верхней полки. Перебирая одно скверное слово за другим и злобно пыхтя, он отчаянно пытался достать злосчастную большущую скляночку - банку смородинового варенья. Но в соседней комнате... В ней всё иначе. Неспокойно. Мёртвенно. Оглушительно спокойно. Её обитателей не слышно и не видно уже который час. Там так тихо, что можно было бы услышать биение сердца крохотного мышонка, прячущегося в щели между грязно-белыми обоями от поджидающего его большого-большого кота. Володя сидит на измятой постели, согнув ноги по-турецки и сгорбившись над пестреющими везде и всюду пергаментными свёртками и газетными обрывками. Он рассматривает копны бумаг. Самых разных: болезненно-выцветших и старо-пожелтевших, непорочно-чистых и девственно-нетронутых. Он прожигает их невидящим взглядом. Таким устало-обречённым. Таким измученно-печальным. - А где... - вдруг слышится ясный птичий голосок из соседней комнатки, грозно надвигающийся на "отшельника". Но Володя не ведётся на очаровательное "чирикание", которому хочется вновь и вновь внимать. В тихую обитель Маяковского вторгается внешнее воздействие, инородный фактор, коим является Серёжа. Дребезжа и ругаясь, Есенин прошмыгивает через коридор ко входу. - Володь, ну сколько раз можно повторять, не ставь... - разрозившись, защебетал Серёжа. Но сокрушаться он перестал, остановившись у порога пристанища Маяковского, заметив, что на его отборную ругань не последовало никакой реакции. Володя сидел неподвижно. Он замер, словно всё внешнее и злое его не заметит, пройдёт мимо, если просто перестать подавать признаки живого. Не шелохнувшись, Маяковский, мало того, что не сменил положения, так ещё и не удосужил Есенину выворковать что-то в роде: "Серёж, ну сколько можно-то..." или "Да никуда я ничего не убирал, лишь переставил..." Ну, или парочку крепких слов. Голубоглазое деревенское чудо непонимающе глядит в его сторону, внимательно рассматривая: спина напряжённо согнута, словно горб верблюда, мышцы изредка подрагивают, перекатываются и перебегают под белоснежной домашней майкой, голова склонена так низко над бумагами, что возникает вопрос, как Володя ещё не впечатал их себе если не в голову, то хотя бы в глаза. Казалось, будто Маяковский в данный момент не от мира сего: уж очень он был тихим, несмотря на свою обыденную громогласность. Всё нутро его явно давало понять, что сейчас не самое подходящее время для выяснения отношений. Но Серёжа всё-таки попробовал. - Глыба, я с тобой говорю, - так Есенин попытался привлечь внимание Володи. Но вышло плохо. Никакого ответа не последовало. Серёжа осторожно подходит к Володе, замечая, что тот явно чем-то расстроен. Он словно в трансе: совсем ничего не замечает. Он словно не здесь. Не в этом мире. Он там. Пребывает в чертогах собственного разума. - Всё хорошо? - тихо-тихо, словно выпрашивающий милостыню голодный щенок спрашивает Серёжа. А в ответ лишь гнетущее молчание. Такое непомерно огромное, сдавливающее со всех сторон. Такое продолжительно-разъедающее, вгрызающееся в кожу, словно паразит. Есенин, насторожившись, присаживается на край постели, про себя подметив маленькую деталь - беспокойство Володи. Едва уловимое, но ощутимое. Оно внутреннее, совсем-совсем не внешнее. Коснувшись лопатки, Серёжа не заметил какого-то ответного действия. Не последовало реакции. Никакой. Ни словечка, ни движения. Ни рукоплесканий, ни сердитого взгляда. Ни восклицаний, ни ругательств.

Ни-че-го.

Заглянув через плечо, Серёжа замечает пожелтевшую бумажку, над которой так усердно "корпел" Володя. На ней, точно дьявольской рукой, были выведены строки, которые скакали то вверх, то вниз, закручиваясь в спираль. "Похоже, это письмо." - мысленно константирует Серёжа. Бегло прочитав первые строчки, Есенин с трудом смог разобрать написанное. Письмо посвящалось Маяковскому. Оно было от Лили. Лили Брик. Той самой, что постоянно проверяла его нервы на прочность. Той самой, что испытывала их отношения. Серёжа пытается заглянуть ему в глаза, желая понять, что же так его обеспокоило: опять уходит? Изменила? Но ответа не последовало: Володя бессмысленно вперил взгляд в злосчастный кусок бумаги, не в силах оторваться от него. Серёжа укладывает голову ему на плечо, прижимаясь подбородком к ложбинке ключицы. Рукой еле ощутимо касается бока. "Пока не оттолкнул. Это хорошо." Володя вслепую находит холодную кисть Серёжи, осторожно касается её, пробегается подушечками пальцев по молочной коже. Ощупывает. Узнаёт. Не решается. Сердце заныло в сладостном изнеможении от нахлынувших чувств: такой мягкий и растерянный Маяковский, такой потерянный и нерешительный, жаждущий внимания и ласки. Володя перехватывает руку Серёжи за запястье. Он несмело тянет его: Маяковского выдаёт лёгкая судорога. Есенин прижимается к нему. Так близко, чтобы можно было услышать биение сердца. Такого маленького и одновременно с этим непомерно большого, способного уместить в себе столько любви и нежности, что с головой хватило бы на весь мир. Володя слегка поворачивает голову вбок, навстречу Серёже. Он заглядывает в его бездонно-голубые глаза, словно ищет в них ответ на тревожащий вопрос. - Чего алчет твоя плоть? - еле слышно спрашивает Серёжа, боясь нарушить стозвонную тишину. Заботы.

Ласки.

Защиты.

Вихрем проносится в голове Маяковского. Но Володя ничего не отвечает. Лишь тянет его за запястье, укладывая ладонь на сердце. - Только не уходи. Не сейчас. - шепчет он, словно церковная мышка. Серёжа лишь кивает в ответ, прижимая кончики пальцев к ткани майки, скрывающей такое огромное и доброе сердце футуриста. Не удержавшись, Есенин целует Володю в щёку, прижимаясь вздёрнутым носиком к виску, заковывая его в тиски тёплых объятий. Маяковский лишь льнёт к "чуду деревенскому", сжимая его руку на сердце. Мерно покачиваясь, они слушают теньканье крохотной птички за окном, так старательно распевающей серенады. Секунда.

Ещё одна.

Минута.

Всё хорошо.