ᴋᴩиᴄᴀᴧизʍ

Время не лечит.

Просто память стирается.

      У Юнги проблемы. Крупные проблемы, потому что по-иному это никак не определяется. И даже «проблемы» — недостаточно ёмкое слово, чтобы всё это состояние описать. У Юнги не просто трудности, не просто он влип, а вмазался: всем естеством, всем существующим, пальцами и щеками, носом и ресницами — он в этом целиком и полностью. У Юнги не просто плохой период, а настоящее — беспросветное, неопределимое.       У Юнги проблемы. Нет, не с менталкой, хотя и с ней, по сути, тоже. У Юнги неконтролируемое желание сгрызать валики вокруг ногтей, до крови расцарапывать предплечья, кусать собственные костяшки до синевато-лиловых оттенков кожи.       У Юнги не только проблемы, а полный, тотальнейший пиздец. И это не вместить в короткое матерное, там куда глубже и тяжелее, там вступишь, подумав, будто неглубоко, а увязнешь, провалившись по самую макушку. И воздуха катастрофически не хватает, и лёгкие, надрываясь, горят и плавятся, как чёртов подожженный воняющий пластик. У Юнги беда и трудности, в которых, словно в грязном застойном болоте, он тонет и не принимает спасительно протянутую руку.       Юнги готов упиваться этим. Упиваться, обдалбываться почти до беспамятства, стонать и корябать ногтями по телу, оставляя лилово-красные следы-полосы на коже в разных частях: узкие жёсткие запястья, лодыжки, задняя сторона шеи. Чтобы эпидермис под лунками ногтей и сукровица из прокушенных к чертям губ, чтобы едва сгибающиеся пальцы и подрагивающие ноги. Чтобы только видеть его.       Юнги страдает от веществ. И да, это его убивает, но удержаться не получается. Он уже столько раз пытался слезть, столько раз хотел избавиться от «вредной привычки», всеми остальными кличимой «зависимостью», но разве может это несуразное, гадкое желание занюхать дорожку до носового кровотечения сравниться с тем, что по-настоящему считает зависимостью сам Юнги?       Наверное, если бы его зависимость хоть раз надавила по правде, Юнги бы с лёгкостью бросил и кокс, и метадон, и соли. Наверное, если бы он перед Юнги заплакал и умолял завязать, тот бы остановился. Беда лишь в том, что Он никогда не просит, убивая Юнги наравне с наркотой.       Юнги бы справился, знает, он бы прошёл реабилитацию, смиренно принял бы нахождение в рехабе, если бы только ему позволяли видеть Его хоть изредка. Его, который держал не раз во время ломки своими сильными руками, несмотря на их по первому впечатлению хрупкость. Он действительно сильный, иначе как объяснить, что они пережили уже так много горячек? Как объяснить то, что зависимость похуже наркотической буквально состоит из человека. Из Тай.       Тай. Так ласково зовёт его Юнги. «Ким Тэхён» написано лишь в паспорте. Ким Тэхён учится на последнем курсе университета и сдаёт каждый экзамен на отлично. Тай — любит петь в джаз-клубе, где из-за софитов его белоснежные волосы кажутся неоновыми, поглощающими свет. Тай ненавидит завтракать, ненавидит кофе, пусть и пьёт его из раза в раз, и любит улыбаться. Своей неповторимой квадратной улыбкой, от которой зависим Юнги настолько же, насколько от сильных длинных пальцев, тонких талии и щиколоток, как от узких стоп и небольших, постоянно мёрзнущих пальцев ног. Настолько же, как от каждого миллиметра и атома, составляющего персональный живой наркотик.       Они сидят совсем близко, соприкасаясь бёдрами, в тусклой квартире Юнги, где никогда не распахиваются шторы. И даже так выбеленные волосы Тай кажутся настоящими лучиками света — вот-вот начнут источать жёлтые тёплые лучи, в которых будут порхать пылинки, переливаясь. Тай способен нечто уродливое и кривое сделать настолько красивым, что нет никаких сомнений: он — волшебник в чистом своём проявлении. Сам Юнги кажется себе кем-то значимым и живым только в присутствии Тай, только в его руках и только от звука его голоса. На фоне играет лёгкий джаз, и, пусть Юнги любит музыку в каждом её проявлении, в каждом звучании, джаз он любит только потому, что тот состоит из другого человека.       — Я хочу написать тебе песню, — шёпотом выдаёт Мин, склоняя голову и опираясь щекой о согнутые колени, когда его ангел оборачивается, моргая. — Чтобы ты исполнял не мировые хиты, а песню, которая принадлежит тебе.       — Но ты так давно ничего не писал, — так же тихо проговаривает Тай, вынуждая от одного перелива баритона сердце Юнги замирать, на секунду умирая, а кожу — покрываться колкими мурашками.       — Ради тебя хочу снова начать.       Они ненадолго замолкают. Тай смотрит на него чистым шоколадом глаз, Юнги кажется, что его лицо создано для того, чтобы рисовать с него реалистичные картины и продавать за миллиарды долларов, но хочет, чтобы эти черты принадлежали лишь ему одному. Тай вздыхает, медленно протягивая руку и прикасаясь к бледному от недостатка солнца лицу. К уставшим чертам и мимическим морщинам, возникшим у глаз преждевременно из-за пагубного влияния химии в организме Мина. Тай гладит его лицо так, что Юнги кажется, будто он в раю. Досрочно сдох из-за собственной глупости, а этот ангел — лишь его проводник к пучинам ада.       И тут в разум проскальзывает мысль: а что будет, если Юнги в конце концов изменится? Что будет, если Тэхёну не будет больше нужды его спасать? Потому что Юнги страшно, что Тэхён просто мазохист, и интерес закончится ровно в тот момент, когда ему не потребуется поддержка или же крепкое плечо, не будет нужды в том, чтобы снова и снова вытаскивать из ямы его — непутёвого наркомана, живущего последними грошами и вдохами, граничащего с тем, чтобы оказаться не просто на дне, а пробить его, сваливаясь ещё глубже. Что, если Тэхён и его любовь — эфемерная иллюзия синдрома спасателя, и Юнги окажется за бортом, как только постарается хоть малость избавиться от изъянов?..       — Ты любишь меня? — вдруг выскальзывает вопрос между пересохших от вечного обезвоживания губ.       — Не люблю, — так легко выпархивает голосом Тай, что сердце снова замирает, но в этот раз от ужаса.       Потому что Тай — единственное, что у него есть. Не осталось ни семьи, ни друзей, ни увлечений. Только чёрная дыра в космосе его существования, медленно поглощающая всё без остатка.       — В «люблю» не хватит звуков и символов, — пожимает Тай мечтательно плечами. — «Люблю» можно чем-то обосновать и мотивировать, а мне не нравится, что подобному чувству причислили материальное значение. Мне не нравится слово «любовь». Всё то, что я к тебе испытываю, я не хочу оценивать и обозначать. Оно просто есть.       — Но если не любовь, тогда что тебя держит рядом с человеком, уничтожающим и себя, и тебя? — глухо спрашивает Юнги, не слыша ничего вокруг, кроме собственного сумасшедшего сердцебиения.       — У этого нет слова, — снова жмёт Тай плечом, наблюдая за спектром эмоций на обычно каменном лице напротив. — У этого нет единицы измерения. Оно просто есть, поэтому я рядом. Оно сильное и светлое, как и ты, несмотря на то, что считаешь ты себя чем-то тёмным и безысходным. Если бы ты был таковым, этого бы не существовало.       Юнги сглатывает слюну и отводит взгляд. Мысли снова не дают покоя, они терзают неосязаемыми стальными когтями, вынуждая сомневаться. Он не писал ни текстов, ни музыки после последнего передоза, просто не смог. А сейчас желание сотворить что-то такое же необыкновенное, как Тай, для него и этого, витающего между ними, зудит с силой притяжения Меркурия. Тай лишь молча наблюдает, дав простор для размышлений Юнги.       — Почему ты никогда не просил меня остановиться? — осипше спрашивает он.       — Потому что пока ты не захочешь справиться, я не смогу тебя заставить. Ты будешь возвращаться раз за разом, снова и снова умирать, усугубляя.       — Ты чего-то ждал?       — Да, момента, пока у тебя появится нечто важное, ради чего бы ты хотел измениться сам.       Юнги задумывается, чешет предплечье, стараясь не поднимать рукав слишком высоко. Тай знает обо всех следах и шрамах, о всех точках-синяках, возникших после губительных инъекций, просто это уже привычка — скрывать каждую частичку тела, которая может показать отвратительность Юнги.       — А если будет трудно и я не справлюсь? — безнадёжно и убито спрашивает Юнги, потому что ни один наркоман не готов признаться в своих прегрешениях и зависимостях.       — Я буду рядом, как нахожусь сейчас.       — Ты мазохист.       — Я нахожу чертовски привлекательным удовольствие в том, чтобы падать в бездну вместе с тобой, Юнги. Но только лишь от того, что знаю: мы выберемся.       Тай улыбается. У него квадратная улыбка, очаровательная, как самый прекрасный рассвет на Земле. Тай — солнце, Юнги — мрак. Даже не луна. В нём почти не осталось света. И хотелось бы, конечно, поэтично сравнить себя с Луной, которая может лишь отражать солнечные лучи, собственного света не имея, но, пока Юнги гибнет каждый божий день, у него язык не повернётся. Он должен исправиться, чтобы стать достойным своего Солнца.       Тай поглаживает его по щеке, и Юнги не может не ответить. Он тянется всей своей чёрной дырой к мощному светилу, лишь бы согреть озябшее тело о его тепло, о его спасение. Ей-богу, они оба сумасшедшие и зависимые. Юнги — от наркоты и Тай, а Тэхён — от болезненности Мина и его обречённости. Губы мажут по губам, судорожные касания почти вспыхивают сверхновыми звёздами, и Юнги чувствует, как может дышать. Именно дышать, а не довольствоваться крохами, такое возможно только с Тай. Будет ли ему так же хорошо без таблеток с ним? Будет. Потому что каждое касание Тай вынуждает организм безостановочно трезветь, не позволяя наркотическому опьянению владеть рассудком.       Тай ласков, как и всегда, у Юнги складывается чувство, словно этот человек не умеет своими руками причинять боль, но сердцу всё равно больно, потому что отчасти Юнги не верит в его существование. Раз за разом он в бреду задумывается: а что, если Тай — просто плод его наркомании? Что, если после рехаба не останется и следа от Тай и их этого? Юнги возненавидит джаз, солнечный свет и себя. Он не сможет жить в мире, в котором нет настоящего солнца.       Это их первая близость, первая, хотя они уже знакомы долго-долго. Секс — дело насущное, и для Юнги гораздо важнее другое, но в сближении с Тай он ощущает кайф похлеще, чем от экстази. От его смуглой кожи, усыпанной родинками, будто созвездиями и вселенными. Он хочет втягивать губами каждую, ласкать их, обдавая дыханием. Он хочет, чтобы длинные музыкальные пальцы с неторопливой нежностью обвивали его целиком: за худые сухие бёдра, за спину, царапая короткими ногтями лопатки, за шею, чтобы критично не хватало кислорода, и Юнги дышал лишь им. Он хочет впитывать мокрым языком вязкий воздух вокруг них, проводя самым кончиком по рёбрам, выступающим через натягивающуюся кожу в момент выдоха. Он хочет быть с ним, быть им, быть внутри него.       Голову сшибает, будто гильотиной, разум не работает, когда их тела сталкиваются раз за разом, смешивая едва слышные, почти жалобные в своей нужде стоны с хлопками воздуха, перенапряжённого до предела. Тай хватается за него руками, позволяет вжимать в диван; по его груди и шее от натуги стекают капли пота, губы искривляются, словно от боли, но он всё равно тянется к нему — к Юнги, — желая слиться, сплестись, склеиться. Он позволяет ему всё, и Юнги физически от этого больно. Целует, кусает, впитывает, снюхивает только его, идеальная золотая пыль, позволяющая просыпаться из утра в утро. Юнги не хочет больше страдать никакой зависимостью, кроме этой.       Они переплетаются конечностями, мокрые от пота, обнажённые, слипшиеся душой и телом. Тай гладит его дрожащее тело тёплыми согревающими ладонями, зарывается в волосы и лохматит смоляные прядки. Им ничего, кроме этого, не нужно. Влажную кожу неприятно стягивает, но Юнги продолжает утыкаться в шею Тай носом, а тот счастливо жмурится. Глупый. Как будто Юнги действительно лучшее в его жизни, а не деструктивность, раскачивающая маятник Армагеддона.       — Ничего не бойся, Юнги, — шепчет одними губами, но Мин его слышит. — Ничего не бойся, слышишь?       И Юнги правда перестаёт бояться. И зависимости, и того, что Тэхён исчезнет вместе с приходом трезвости, и мыслей о лечении. Он не боится, впервые за долгие годы расслабляясь всем телом, засыпает, ощущая мускусный запах чужой кожи и утыкаясь в неё всем — не просто телом, крохотными атомами составляющего. Тай размеренно дышит, пока тот дремлет. Не ведает, что Юнги снится прекрасный сон.       Сон о том, что Тай встречает его из серого угрюмого здания больницы, выходящего, чтобы заново познакомиться с миром. Тай с чуть отросшими чёрными корнями, с охапкой маленьких сухоцветов, потому что хотелось принести хоть что-то. С квадратной, очаровательной улыбкой. Настоящий, живой, из крови и плоти, любящий, но не дающий этому слова, потому что туда не вместится взрыв смерти звезды, полыхающий между ними.       Тай не знает, что снится Юнги, но он исполнит этот сон-мечту.