Жестко и мягко

Если Олега спросить, как он пришёл к тому, что состоит в отношениях с двумя личностями, которые делят одно тело, он вряд ли ответит. Сложно назвать конкретный временной промежуток. Они с Серёжей вместе почти всю жизнь; сойтись в конце концов с Птицей было неминуемо. Птица ведь тоже часть Сережи. Ебанутая, наглухо отбитая, но все же часть. Точно так же, как и Серёжа — часть Птицы. Их разделить уже невозможно, они как сросшиеся в утробе близнецы, которым бывает слишком тесно от того, насколько они разные. Олега этот парадокс иногда очаровывал. Не то чтобы он собирался в этом кому-либо признаваться. *** — Олег. Птица дразнит. Весь вечер мотает нервы, красуясь в своём шёлковом халате на голое тело, прикасается игриво и ластится, выставляя напоказ молочные бёдра с россыпью веснушек, зная, как Волкова от этого ведёт. Олег держится до последнего, зная, чего хочет Птица. Чего хочет он сам. Сорваться в один момент, прижать, укусить, чтобы было жёстко и дико, до криков и удовольствия на грани. Птица, когда появляется, почти всегда в таком настроении. Серёжа потом долго рассматривает синяки и засосы на теле, валяется в кровати измученный, но не возражает: Олег каждую отметину зацеловывает, вылизывает долго, нежничает и ласкает. Птица любит жёстко, жестоко почти, Серёжа — мягко и сладко. Олег никому из них не отказывает. — Халат сними. Из комода достань наручники и смазку, потом ложись на спину и не возникай. Голос Волкова звучит ровно, но в животе скручивается предвкушение. Он встаёт с кровати, где выжидал последние полчаса, и наблюдает за тем, как Птица послушно устраивается на мягких простынях, выгибается и чуть ли не мурлычет, а рука уже ползёт от груди к паху. Олег становится одним коленом на матрас, тянется вперёд и резко фиксирует обе руки Птицы над головой, сжимая за запястья. Манжеты затягивает плотно, но не пережимает. Хватит и того, что вырваться у Птицы не получится, как бы он ни пытался. Одежду снимает не спеша, аккуратно складывает на стул. Олег тоже умеет дразнить. Птица дёргает за наручники, пожирает глазами и ловит свой кайф—любит эти игры, любит осознавать, что за ними последует. Волков с ним не церемонится, хватает за лодыжку и отводит ногу в сторону, сгибает в колене. Одной рукой открывает смазку, льёт её Птице на живот и собирает пальцами. Кусает за белое бедро, болезненно высасывая гематому, и вталкивает сразу два пальца. Серёжу он растягивал сегодня с утра, а Птица... Птица шипит, потому что холодно, больно и жжёт, и все равно подаётся на пальцы, ему больше нужно, он хочет так, чтобы потом все тело саднило. Несколько грубых толчков пальцами, пару раз провести по простате —и сверху раздаются нетерпеливые стоны. Птица пытается податься ближе, взять глубже, но Олег снова кусает, сжимает бедро до синяков и пальцы вытаскивает. — Продолжишь в том же духе — я тебе ноги распоркой зафиксирую и так оставлю, чтобы над поведением своим подумал, — рычит Олег, устраиваясь между разведённых ног, размазывая по своему члену остатки смазки. Внутрь толкается сильно, сразу полностью, но все равно осторожно. Птица замирает, откинув голову, из горла вырывается слабый хрип. Олег его ноги подхватывает под колени, сжимает крепко, впиваясь ногтями, и покрывает шею жёсткими поцелуями, подминая под себя так, что дышать трудно. — Олег, — задыхается Птица. Волков поднимает голову и сцеловывает его вздохи. Птица пронзительно смотрит своим поплывшим взглядом. —Выеби меня так, будто ненавидишь, — шепчет в губы. Олег выжидает ровно один глубокий вздох и начинает двигаться. Сильно, глубоко, быстро. Птицу выламывает от острого удовольствия, которое рождается из боли. Вот так, пока он ещё не привык, пока член распирает почти невыносимо и ходит внутри слишком жёстко, слишком хорошо, просто слишком. Сильные руки с бёдер перемещаются на ягодицы, приподнимают над кроватью. Птица кричит, когда угол меняется, скулит, когда Олег с размаху опускает ладонь на бедро и прикусывает нежную кожу на шее. Руки в манжетах дергаются, но не чтобы попытаться вырваться, а для того, чтобы ощутить, что он в чужой власти, что Птица возьмёт все, что Олег захочет ему дать, без сопротивления. Слишком хорошо. Великолепно больно. Волков цепляет зубами ключицу, вбивается сильнее и чувствует, как мышцы сжимаются на его члене. А потом тело под ним резко каменеет. Раздаётся жалобный всхлип, ноги на его талии начинают дрожать. Олег тормозит и поднимает голову. Серёжа. Серёжа растерян, уже на грани паники. Ему больно, глаза на мокром месте, во взгляде непонимание и страх. — Олеж?.. Голос так дрожит, у Волкова сердце сжимается. — Серёжа, — шепчет он, руки мгновенно оказываются на чужих щеках, вытирая скатывающиеся слезинки. — Тише, маленький. Больно, я знаю. Прости, мой хороший. Сейчас, сейчас все сделаю, все пройдёт, не переживай, родной. Олег старается лишний раз не двигаться. Его тоже страх за горло схватил и не отпускает, всегда так, когда Серёже больно, но сейчас нужно о нем позаботиться, успокоить, побыть рядом. Сережа дёргается и жалобно всхлипывает, когда Олег выходит. Волков бережно опускает его согнутые ноги на кровать и начинает расстегивать манжеты, ласково массируя каждую затекшую в таком положении руку. — Олеж, — хрипит Серёжа, — что произошло? Я ничего не понял, меня выбросило... — Тихо, тихо, — Олег целует его в щеку, в лоб, убирает с лица волосы и заправляет их за уши. — Мы потом разберёмся. Давай я воды тебе принесу и полотенце. Или чаю сделаю, хочешь? Разумовский мотает головой из стороны в сторону и цепляется трясущимися пальцами за его плечи. — Не уходи, пожалуйста, — все ещё плачет, дрожит. — Обними меня? Олег тут же садится обратно, обхватывает Серёжу руками, тянет к себе на колени. Тот заползает на его бёдра и обнимает за шею, пряча голову под чужой подбородок, сопит куда-то Волкову в грудь, успокаиваясь. *** Уже чуть позже, когда Серёжа после душа в свежей пижаме сидит на кухне и наблюдает за тем, как Олег готовит им полуночные терапевтические оладьи, он вдруг просит: — Ты его особо не ругай потом, Олеж. — Птицу-то? — спрашивает Волков, поливая сиропом готовые оладушки. Серёжа согласно мычит. — Не буду. — Он и сам, наверное, не понял, что произошло. Он мне никогда специально больно не делал. — Я знаю, маленький, — Олег ставит перед Серёжей тарелку и целует в макушку, улыбаясь тому, как тот довольно жмурится. — Осторожно, горячо очень. Разумовский поднимает голову и тянется вверх, к Олегу. Олег наклоняется и целует.