У нас

Олег его слушает. Олег ему верит. Олег его принимает. Серёжа... чувствует, что всего этого не заслужил. Пять выстрелов эхом звучат в голове, когда он смотрит на Олега. Олег готовит им ужин на маленьком кухне в старой квартирке в богом забытом месте, а Серёжа видит кровь и чёрные перья. *** Осенью всегда становилось тяжелее, но сейчас — особенно. Олег держится на расстоянии вытянутой руки, не прикасается вообще, иногда даже в его сторону не смотрит. Серёжа думал сначала, что просто противно, что не доверяет, а потом понял — Волков за него боится, за них. Между ними всë такое хрупкое, они только-только это "всë" снова нашли, и страшно, что снова рассыпаться может. Серёжа понимает, и ему от этого плакать хочется. Но он, конечно, себе этого не позволяет. В конце сентября резко похолодало, и Олег говорит ему, чтобы прекращал ходить босиком. Серёжа вроде слушается, но все равно постоянно забывает про носки и тапочки. Он с таблеток уже давно слез, а отходняки все никак не проходят: конечности просто ледяные, руки все ещё трясутся, сонливость и растерянность не спешат прекращаться. Он поэтому и не замечает сначала сквозняки и холод по ночам, а потом и недомогание вместе с головной болью, но это нормально: главное, что самое ужасное уже позади, самое страшное прошло, самое жуткое больше не беспокоит. Это нормально. *** Олег вроде не замечает, и это тоже хорошо. Лекарств у них и нет особо никаких, да и разводить панику вокруг обычной простуды Серёжа не хочет. Олег с ним и так натерпелся, будет он ещё его беспокоить со своей температурой. О том, что температура вообще есть, он тоже узнаёт не сразу. Находит день на третий в шкафчике на кухне термометр, ртутный, из прошлого, наверное, века ещё. Замеряет втихую, в ванной, чтобы Олег не узнал, и утаскивает потом к себе в комнату. Волков его пару раз спрашивает, все ли в порядке. Серёжа отмахивается: "Просто нехорошо немного, тремор этот еще, не беспокойся, ты лучше тоже потеплее оденься, тебе мерзнуть нельзя". Олег надевает свитер поверх футболки, улыбается ему уголком губ. Сереже как будто и легче становится. *** Он уверен, что все пройдёт само. Некоторые простуду вообще не лечат, и ничего, живут себе спокойно. Если лечить — пройдёт за семь дней, не лечить — за неделю. За семь дней становится только хуже, термометр показывает тревожные тридцать девять, уже и сорока недалеко. Сережу колотит, с кровати вставать не хочется и не очень можется, но надо — Олег позвал, он все утро завтрак им готовил. Серёжа идёт по стеночке, а в глазах темно, дышать трудно. Тело ватное, движения вялые какие-то, как под водой, а с поверхности вроде Олег зовёт, но Серёжа не отвечает, Серёжа занят тем, что падает, а потом темно становится повсюду. *** В себя приходить тяжело. Глаза открываются с третьей попытки, и Серёжа видит перед собой Олега. Олег пахнет улицей, осенним холодом и собой. Олег смотрит обеспокоенно, трогает лоб, размешивает что-то в чашке на тумбочке рядом с кроватью. Олег поправляет ему подушку. — Олеж, ты что, на руках меня тащил? — хрипит Сережа. — Тебе нельзя тяжёлое поднимать, ты чего? — Серый, — Олег тоже хрипит, но он теперь хрипит всегда, а в голове раздаются пять... — Уж кто бы говорил о здоровье. На вот, жаропонижающее купил. Это ж надо было, а... Олег ворчит, но Серёжа вглядывается пристальнее и понимает: не злится. Снова терпеливо разгребает все, что Серёжа наворотил, ещё вот на улицу сунулся, в аптеку для него пошёл. Разведённая в кружке бурда на вкус просто ужасна, но Серёжа пьёт залпом и даже почти не морщится. Марево лихорадки постепенно рассеивается, а Олег ему на лоб холодное полотенце кладёт, и становится совсем хорошо. — Спасибо. Олег вздыхает. — Почему не сказал? Сколько ты уже простуженный ходишь? Серёжа отводит глаза, бубнит куда-то в сторону от Олега. Стыдно. — Не хотел тебя беспокоить. Прости. Прохладная ладонь стирает с горячей кожи щеки влагу, и Серёжа понимает, что глаза жутко слезятся. То ли из-за болезни, то ли потому что плакать очень сильно хочется. Олег собирается уже убрать руку, но Серёжа слабыми пальцами её хватает и возвращает на место, поворачивает голову, чтобы лицо в чужой ладони спрятать. К нему так давно не прикасались с такой нежностью. Так давно не прикасался Олег. Он все-таки плачет. Горло внезапно сдавливает рыданием, и Серёжа больше не сдерживается. — Серый, чего ты... — шепчет Олег и вторую руку на голову кладёт, по волосам гладит, и Сережа от этого только сильнее расклеивается. — Прости, — выходит на грани слышимости, воздуха не хватает. — Не уходи, Олег, пожалуйста, побудь со мной... Он цепляется за руки Волкова и садится на кровати, подползает поближе. Его все ещё немного трясёт, но ему так плевать. Лишь бы Олег продолжал к нему прикасаться. — Сереж... — Олег смотрит на него сочувственно, с нежностью и грустью. — Ну все, все, родной. Давай, поплачь, если нужно. Серёжа издаёт несчастный скулёж и падает вперёд, головой на чужое родное плечо, а сильные руки тут же обхватывают его и прижимают к себе. — Все хорошо, — хриплый, глухой голос Олега звучит ласково, успокаивает, укрывает любящим одеялом. — Все у тебя будет в порядке, мой хороший. — У нас, — всхлипывает Серёжа, проталкивая слова через солёный комок в горле. — Олеж, пожалуйста? У нас? — У нас все будет отлично, Серенький. Серёжа судорожно кивает в уже мокрое от слез плечо, хватается за Олега крепче. У них все будет отлично. Серёжа и Олег это "отлично" зубами выгрызут, если будет нужно. Вместе.