Вожак

«Выслушать прежде, чем сказать свое слово, выяснить все прежде, чем судить, понять прежде, чем решить, и всегда помнить, что в любом человеке заложено как хорошее, так и дурное начало. Вот она, основа мудрости государя.»

997 г.

Замок в Уэссексе был окружен глубоким рвом, обмельчавшим в период долгой и мучительной засухи — он теперь напоминал грязную лужу, в которой то и дело находили мертвечину после неудачной осады несколькими годами ранее. Длинный деревянный мост скрипел под копытами мулов, тащащих повозку с зарезанными молочными поросятами, ягнятами и куриными тушками. Город, расположившийся в низинах холма и растянувшийся далеко на восток и запад, еще не оживился после холодной ночи — наступление осени в этом году стало для Англии роковым событием после того как засуха и пожары вынудили землю обновиться. Однако короля не беспокоило минувшее лето — лорды с окружных земель сообщили: «Урожая хватит, чтобы не думать о голодной зиме», имея в виду продовольственные запасы замков, военных лагерей и летних домиков господ. Королю не пристало голодать. Ворон, пролетев мимо раскидистых крон деревьев в небольшой роще, предназначенной для прогулок и молитв, миновал грязный ров, деревянные башни с прогнившим основанием и сел на железный выступ, с которого стекала застоявшаяся вода, копящаяся под окнами из цветного стекла. Птица повернула умную голову, глядя на то, что происходит внутри. Зала, в которой король потчевал и нередко принимал гостей, была сравнительно небольшой, но богато украшенной. Тяжелые гобелены с изображением крещения английских королей, морских сражений и сцен охоты, покрытые слоем пыли, таили под собой прогнившие стены. В каждом углу стояло по резному столику, на которые водрузили массивные шкатулки с золотыми узорами и крупными драгоценными камнями, бывшие пустыми внутри и лишь служившие декором. Глиняные вазы с ручной росписью, казалось, занимали слишком много места в столь небольшой зале. Алые шторы, привезенные из Рима, закрывали единственное узкое окно, пропускавшее свет, отчего на обеденном столе короля свечи горели даже днем. Но никакой полумрак не мешал англосаксонскому королю Этельреду, второму своего имени, из Уэссекской династии, в народе прозванному Неразумным, принимать важные государственные решения. — Герцог Ричард Нормандский прислал ответ на ваше письмо, сын мой, — омега средних лет с темными волосами, которые щедро затронула благородная седина, отвлекаясь от позднего завтрака, обратилась к своему сыну — королю Этельреду. Король, чья внешность прослыла так же не благостно, как и его прозвище, лишь недавно вышедший из-под регентства собственной матери, взглянул на омегу широко раскрытыми глазами, откусывая при этом кусок жирной кабаньей ноги. Этельред недавно вернулся с охоты, где его личный сквайр заколол вепря, и уже второй день угощался мясом убитого зверя, получал от доезжачих и собственной матери поздравления. Король с радостью принимал на свое имя все почести, дарованные за то, что его слуга вонзил в животное копье со словами: «Во имя короля!». — Славно-славно, — отозвался король, облизывая перепачканные в сале губы. — И что же он пишет об этих тварях? Этельред отнюдь не был красив. Молодой король, несколько лет просидевший на престоле лишь в качестве лица для портретов и народа, наблюдавший за ходом правления матери без особого интереса к политике, был лишен как очарования, так и ума. Овальное лицо с раздвоенным выпяченным подбородком, чуть выдвигало королю нижнюю челюсть, а длинный нос раздавался вширь, будто у поросенка. Большие и круглые темно-карие глаза были близко посажены, придавая тем самым королю глуповатый вид, в особенности когда тот пребывал в скверном настроении. Его мать — волевая омега, не слывшая красавицей, но бывшая неглупой ровно до наступления родов, не могла налюбоваться своим сыном и всегда разговаривала с ним, глядя прямо в глаза. Она считала его взор «столь же строгим и сильным, как у его отца», и с младенчества называла его «луноликим». Подобное прозвище оправдывало крючковатый подбородок и смешные глазки, но так осмеливались называть короля за спиной только слуги. В остальное время Этельред был просто Неразумным. — Герцог очень обеспокоен оборотнями. Нормандия скоро совсем потеряет покой… Королеву-регент прервал громкий стук в дверь. Слуги оповестили короля о прибытии во дворец гонца из Кента. В обеденную залу, тяжело ступая после долгой дороги верхом, вошел рослый мужчина с посеребренной бородкой, но еще не растерявший силу своих юношеских лет. Широкоплечий и грузный, тот тяжело дышал орлиным носом, и каждый шаг его в высоких кожаных сапогах для верховой езды сопровождался шумным выдохом. От мужчины несло лошадиным потом, чесноком и похлебкой, которую готовили в трактирах вдоль королевского тракта. Альфа измерил площадь обеденной залы длиной своих широких шагов и остановился перед столом, заставленным яствами минимум на четверых человек, хотя обедали только двое. Гонец преклонил колено сразу и перед королем, и перед его матерью. Дождавшись разрешения встать, озвученного Этельредом с мясом на кости во рту, гонец передал королю письмо из англосаксонского королевства Кент, присоединенного Уэссексом со времен гептархии. — Можешь удалиться, — Этельред забрал письмо и отмахнулся от гонца, кивнув тому в сторону выхода. Мужчина поднял свое тяжелое тело воина, вынужденного вместо боев за своего короля и город развозить письма. Проходя мимо королевы, гонец одарил омегу неоднозначным взглядом, но этот взор, как и всякие томные моменты и, нередко, немаловажные для самого короля события, требующие внимания, остался королем незамеченным. Держа в правой руке обглоданную кость поваленного на охоте вепря, а левой сломав восковую печать и небрежно раскрыв письмо, Этельред объявил: — Письмо от архиепископа Кентерберийского, — король усмехнулся и замолчал до тех пор, пока не дочитал послание. — Матушка, старший епископ также, как и герцог, шлет жалобу на оборотней в своих землях, — Этельред обсосал кость, чтобы на ней не осталось жира, — они оскорбляют церковь тем, что отказываются от постройки монастыря. — Король свернул письмо и передал в руки матери. — Якобы на месте церкви должен стоять их молитвенный дом. Эта языческий алтарь. Даже мерзко называть это святым местом. Я простил оборотням их выходки в данелаге, но Кент — не их земля. Они обязаны следовать канонам той религии, что процветала в государстве еще до их нашествия. Этельред дал себе время подумать, поглядывая то на мать, придававшую письму преувеличенную важность и внимательно его читавшую, то на бумагу с церковными чернилами, в которой призывали короля к помощи в ведении религиозной войны. Внезапно Неразумный объявил: — Я дам ответ архиепископу. Уэссекс не останется в стороне от этой напасти. Пора показать этим собакам где их псарня. Альфа швырнул кость за спину, и та ударилась о мозаику из цветного стекла, напугав ворона. Птица дернулась от удара, пристально глядя через стекло на происходящее в обеденной зале. Издав громкий крик, разнесшийся по лесу и напугавший Этельреда Уэссекского, ворон улетел в лес.

⚔⚔⚔

Морские птицы летали низко над водой. Мелкие ребристые волны, несущиеся с глубин, пенились у берега. На горизонте, сквозь сгущающиеся тучи, показались очертания кораблей, на носу которых возвышались, вызывая у жителей за пределами холодного моря страх, туловища и головы драконов. Драккары датских викингов возвращались из Франции. Со стороны поселения раздался петушиный крик, а за ним, будто вторя птице, прозвучал с деревянной башни протяжный звук из рога, оповещающий о прибытии войска ярла Берна Зверствующего. — Сейчас все сбегутся к берегу встречать воинов, — тоненький омежий голосок негромко прозвучал в стенах старенького сарая, принадлежащего прибрежному храму. — И они нам помешают… — тонкогубая улыбка не сходила с круглого лица молодого и единственного сына языческого жреца Симеона — старого вдовца, заставшего за свою жизнь правление третьего по счету ярла. Поговаривают, что жрецы, пользующиеся особым расположением у богов, тем более, столь хитрые и подобострастные, как Симеон, живут долго. Порой даже слишком долго. — Главное, чтобы нас не поймали, — вторил омеге развеселый громкий шепот молодого альфы, который был старше своего любовника на четыре года. — Юноша приподнялся на локтях, подмяв под собой свежее сено, колющее голую спину и щекочущее ноги, и украл у золотоволосого короткий, практически мальчишеский, поцелуй в губы. — Особенно твой отец. Лиам, прозванный Тонкокостным за свое худенькое тело, в свои семнадцать был крайне очарователен, и вызывал большой интерес у альф, желающих на нем жениться. Сын Симеона перенял все самое лучшее от матери, по счастью, лишенный всякой схожести со своим отцом — сухим и жилистым, но чрезмерно энергичным для своих лет альфой. Симеон был женат пять раз, и имел восемь детей-альф, которые заняли важные посты в Сильхе, а также близлежащих и даже отдаленных поселениях оборотней в Дании. Девятый сын от покойного мужа, умершего при родах из-за молодого возраста и слишком слабого тела, был назван Лиамом. Симеон Кривокостный лелеял мечту удачно выдать замуж единственного в роду омегу, и все думы жреца были направлены в сторону действовавшего вожака, заполучившего власть после убийства предыдущего ярла, который женитьбой мог бы дать жрецу возможность заработать еще больше денег. На нужды храма. И свои собственные. Особую любовь старик питал к золотым украшениям и был частым гостем в домах ювелиров. Омега, хихикнув, обхватил шею альфы тонкими руками и, простонав в чужие губы имя «Чонгук», опустился на чужие бедра. Свежая солома щекотала его голени и больно впивалась в заостренные бледные колени, но Лиам, одурманенный запретными увеселениями, продолжавшимися уже третий месяц, думал лишь об удобном члене сына корабела. Альфа, носящий имя Чонгук, прозванный Младший сыном за то, что был шестым ребенком у своего отца, крепко ухватился за округлые бедра и огладил бархатную кожу, подбитую белым пушком. Волосы у Лиама, доходящие до лопаток, были распущены, и отливали на солнце золотом, а в тени казались белыми, словно пенка на молоке. — Вот так вот… — шумно выдохнул Чонгук, подбрасывая омегу мелкими, частыми движениями бедер, пытаясь закончить их игры побыстрее — солнце уже встало, и прибывшие с похода викинги поднимут ненужный шум. — Да… Молодец. Лиам вцепился бледными пальцами в загорелые плечи молодого оборотня и, пытаясь сдержать рвущиеся наружу нервные стоны, помогал альфе быстрым темпом. Он постоянно сжимался на члене, принимая в себя лишь половину, но Чонгуку и этого было достаточно. Лиам был у него первым. Был ли Младший сын первым у Лиама — он не знал. Тонкокостный, увлекшись, дернулся и случайно задел стопой металлическое полотно лопаты, упавшее на сухую землю и повалившее за собой другие инструменты. Шум не успел улечься, как деревянная прохудившаяся дверца сарая на скрипучих петлях отворилась, впустив внутрь яркий солнечный свет и морской воздух, разрядив запах феромонов и пота. На пороге стоял мужчина, одетый в длинную шерстяную рубаху, под которой виднелся ворот льняной ночной одежды, и темные штаны из ситца. На шее висели, зацепленные на веревку, костяные и деревянные руны, как и подобает всяким жрецам, представляющим пантеон языческих богов. Однако ни осунувшееся, словно от постоянного недоедания, лицо, ни седые борода и виски, выдающие возраст, ни вырезанные угловатые руны не скрыли чужого начала: на груди, вместе с посланиям к идолам, болталась золотая цепочка со вставками из изумрудов и гранатов, а руки были завешаны браслетами, которые то и дело скрывали потрепанные рукава одежды. Нетрудно догадаться, что это Симеон, носящий второе имя Кривокостный, за свою врожденную тонкость, кривые конечности и смешные коленки. Жрец в ужасе, широко раскрыв большие близко посаженные глаза, глядел на своего сына, сидящего на естестве у молодого оборотня, и пытающегося скрыть свою наготу свежим сеном — одежда небрежно лежала в самом углу сарая. — Немедленно встань! Щенки! — закричал своим тонким противным голосом жрец и, ринувшись вглубь сарая, схватил сына за руку. Лиам, до этого визжащий, напуганный неожиданным визитом отца, который должен был в это время находиться в храме в ожидании воинов, желающих помолиться, вскрикнул снова — на этот раз от того, как член выскользнул из его нутра и со скудным всплеском оросил бедра альфы спермой. Омега застонал, сжимая бедра, чем окончательно взбесил Кривокостного. — Одевайся! — гаркнул Симеон, толкнув Лиама на землю к брошенной одежде. Омега поспешно стал искать свое ночное платье, — а ты… — взгляд светло-карих глаз впился в Чонгука, что пытался встать на ноги после неудачного быстрого секса. — Ты, выблядок! Да как ты посмел?! Чонгук поморщился от чужого крика и хотел было взять свою одежду, но жрец набросился на него, вцепившись в горло костлявыми руками. — Жрец Симеон, — начал молодой темноволосый альфа, обезоружено вскинув руки. Жрец был невысокого роста, как и сам Чонгук, но даже так молодой самец был практически на полголовы выше слишком живучего старика, — я могу все объяснить! Я… — альфа часто заморгал и глаза его забегали с лица Кривокостного на его сына, поспешно натягивающего платье, — я хочу… мы хотим… Мы женимся, и я хотел, да, точно хотел прийти к вам со сватовством. — Младший сын вновь посмотрел на Лиама, выжидая согласия, но Тонкокостный не ответил. На аккуратном личике омеги молодой корабел застал лишь изумление. Жрец, взбешенный и тяжело дышащий от ярости, тоже не остался доволен затянувшимся молчанием. — Я тебя уничтожу… — заговорщицким шепотом обещал Симеон, и Чонгук не нашелся, как себя защитить. — Я сообщу обо всем вожаку. О том, как ты опорочил моего сына, который предназначался ему! Ты испортил его, щенок! Испортил!.. — Кривокостный перешел на крик, но резко закашлялся — Чонгук не вытерпел летящей в его лицо слюны и оттолкнул от себя старика, взбесившегося от собственной ярости. Его большие глаза раскраснелись и намокли, и в уголке сухих тонких губ проступила влага. Старый альфа оскалился, пытаясь запугать молодого оборотня. Чонгук обнажил в ответ собственные клыки: — Я же тебе объясняю, старик! — рявкнул он. Симеон содрогнулся и отскочил на шаг назад. От подобной реакции Младший сын растерялся. — Уходим! — Симеон вдруг поспешил убраться, утягивая сына из сарая за локоть. Лиам, ошарашенно взглянув на Чонгука, запинаясь, посеменил за отцом. Чонгук остался один. Он слышал, как Симеон проклинает его, шипит в его адрес ругательства, даже когда они потерялись из виду. Сын корабела, немного постояв, выругался и быстро оделся. Кинув взгляд на упавшие инструменты, альфа глухо рыкнул и, захлопнув деревянную дверь, решил в первую очередь найти своих братьев. Жрец Симеон славился не только своей долгой жизнью — настолько долгой, что храм Одина при нем перестраивался дважды, и все разы Кривокостный оставался главным жрецом, но и подлым нравом с особой любовью к доносам. Си́льха было небольшим прибрежным поселением оборотней в восточной части Дании. Из его порта корабли выходили сразу в холодное море, и течение несло их прямо к берегам Англии, поэтому работа кораблестроителей здесь была в почете. Однако семья Отто Золоторукого насчитывала пятерых сыновей, и все были альфами, а потому вырученные деньги уходили лишь на еду. Они бедствовали, в особенности зимой. Старшие братья работали батраками в лесу и в поле, а Чонгук, как самый младший и единственный щенок в последнем помете, по-прежнему оставался в доме и помогал отцу строить лодки. Чонгуку уготовано дохаживать за родителями в старости, чтобы унаследовать дом. Старший из его братьев, первенец Ульфрик, уже женился на молодом сыне мясника, второго по старшинству брата Йольфа, матушка намерена была свести с сыном хозяина пивоварни и, признаться, ей это удавалось с завидным успехом, а третий и четвертый сыновья Отто, прозванные Ивар и Йоар, еще были молоды для женитьбы. Обоим было по двадцать три года. Старшие сыновья, согласно обычаю, обязывались построить собственные дома. Двадцатиоднолетний Чонгук не знал трудностей, кроме голода, до этого дня. Первым делом Младший сын решил отыскать Йольфа, чтобы посоветоваться, как поступить со жрецом Симеоном. Ульфрик разгневается, и его гнева Чонгук боялся, а Ивар и Йоар тотчас донесут отцу. Лишь на Йольфа Младшего сын мог положиться в трудный час. Солнце еще далеко от наивысшей точки на небе, но жалоб жреца вожаку стоит ожидать уже к обеду. Тот не заставит себя смолчать и ни за что не лишится возможности сжить со свету ставшего ему неугодным щенка Отто. После того, как два года назад Отто Золоторукий отказался мастерить жрецу поломанную табуретку за два медяка вместо трех серебряников, Симеон затаил на него обиду. Заставить и без того небогатого Отто уплатить большой долг за нанесенное ему и его слабому на задок сыну оскорбление, стало бы для Кривокостного долгожданной местью. Дорога до дома, расположившегося на небольшой равнине близ леса, недалеко от центра поселения, лежала через рынок. Несмотря на ранний час, кричащих куриц, несущих поутру яйца, и перекликающихся с одного дома до другого петухов, жизнь в Сильхе кипела. Спустившиеся на воду воины тащили в длинный дом сундуки с награбленным, вели за собой стонущих рабов — как молодых альф, плененных для работы в поле, половозрелых омег для плотских утех и работ по дому, детей до отроческого возраста, чтобы разбавить в поселении кровь, так и молочных младенцев, которых обездоленные матери смогли уберечь от мечей захватчиков. Другие же воины перегоняли часть уцелевшего скота, а тех животных, кто издох по пути, несли в медовый зал, чтобы пустить на жарку в честь возвращения воинов Берна Зверствующего домой. Чонгук шел быстро, огибая снующих торговцев, вставших раньше петухов, чтобы разложить товар, поскольку теперь воины могли свободно тратить деньги; едва не сталкивался с мальчишками, бегущими к медовому залу, куда, если верить шуму на рынке, уже прибыл вожак. Младший сын не мог побороть любопытство и высматривал в толпе вернувшихся с войны оборотней — диких, опьяненных удачей и трофеями, оголодавших по мясу с холодным пивом и сокам омежьего тела. Достигнув конца рынка, альфа повернул на запад и спустился с пологого холма, направившись по широкой тропе вместе с повозками, с запряженными в них низкорослыми лошадьми, в сторону своего дома. Крыша его деревянного жилища, отстроенная в прошлом году, покрытая свежим дерном, выделялась новизной среди других одиночно стоящих глиняных домов. В поселении было запрещено носиться в волчьем обличии тем, у кого, как у Младшего сына, в волосы вплетены всего лишь парочка небольших колокольчиков вместо множества маленьких, обозначавших охотников и воинов, или одного большого, символизирующего о женатом мужчине. Потому Чонгук ускорил шаг. Медлить было нельзя. С каждым шагом два средних металлических колокольчика, вплетенные в наспех собранную черную косу, издавали негромкий звон. Поблескивало на свету помолвочное серебряное колечко, вплетенное в одну из прядей. Остановившись на пороге дома, альфа огляделся: постиранное вчерашним днем белье висело на веревках, значит мать была занята завтраком. Толкнув дверь, Чонгук переступил порог. Зрелый омега с темной толстой косой, посеребренной редкими вьющимися волосками, стоял у очага и мешал в чугунке кашу. За небольшим столом сидел отец и точил затупившиеся ножи. — Матушка, — позвал Чонгук, обратив на себя внимание омеги, в ответ одарившего сына мягкой улыбкой, — где Йольф? — В поле, — омега выпрямился, оценивающе оглядев его, — зачем он тебе? — Мне он срочно нужен, я потом объясню, — поторопился Чонгук, глядя за дверь, в сторону поля, виднеющегося на горизонте. — Потом сходишь, сначала сядь и поешь. Заодно отнесешь в поле две тарелки. Ульфрик тоже там. Чонгук открыл рот, намереваясь высказать протест и уйти раньше, чем матушка усадит его за стол, но вместо этого поспешно обернулся — к дому приближалось двое воинов, прислуживающих ярлу. Их было легко узнать по новой одежде и доспехам из свиной кожи. Двое рослых мужчин остановились около молодого оборотня, превосходя того в росте на полторы головы. «Видать, уже пожаловался, старый хрен… — подумал Чонгук, — нужно срочно найти братьев. Они за меня поручатся». — Ты Младший сын? — спросил один из верзил, глядя на сына корабела сверху вниз. Молодой волк кивнул. — Вожак ждет тебя в длинном доме. — Хорошо, — тотчас согласился Чонгук, но сразу после этих слов сделал шаг назад, — я скоро приду к нему. — Сейчас же. — Говорю же вам, я… Сын корабела не закончил — стражник, тот, что повыше, схватил того за плечо и выкрутил его до резкой, нестерпимой боли, отчего молодой оборотень вскрикнул. Второй волк, глядя на мальчишку, усмехнулся. Альфы без слов порешили: чтобы доставить юнца к вожаку потребуется всего один рослый мужчина. «Что вы делаете?!», — протесты молодого оборотня прошли мимо ушей прислужников вожака, как и испуганные крики матери, бросившейся за ними. Потуги Чонгука вырваться совсем скоро закончились: воин крепко встряхнул его за руку, и рыкнул, пообещав сломать ее. Смирившись, Младший сын попытался идти вровень со стражниками, постоянно спотыкаясь из-за попыток поспеть с широким шагом одного из них. Длинный дом или, как его называли иначе, медовый зал, располагался в центре поселения. Выдающееся по своим размерам жилище, растянувшееся с востока на запад, вмещало в себя несколько сотен человек. Поскольку Сильха была небольшим поселением, длинный дом здесь был только один, и совмещал в себе как жилую часть, так и места для гостей и зал для празднеств, куда и направлялись вернувшиеся с набегов воины, неся с собой добычу. Стул ярла располагался в самом сердце медового зала, на деревянном помосте, обложенном трофейными коврами. Чонгука протащили в зал через «мужские» двери на западной стороне дома, минуя загоны для скота, в котором блеяли овцы и кричали козы. Оказавшись внутри, альфа едва не задохнулся от сгустка запахов: дым от открытых очагов, поднявшийся к потолку, выходил через смотровые щели, но по-прежнему оставался густым; успевшие опустошить уже три бочки пива воины, пропахшие потом и кровью, хохотали, хватая омег за груди и задницы; украденный скот загоняли в дом вместе с рабами, и тот одичавши носился между столов. Стражник ярла остановился недалеко от помоста, и Чонгук оказался в шаге от кучки ревущих рабов: одни омеги прижимали к себе грязных испуганных детей, не разделяя на своих и чужих; других утягивали к глиняной стене дома, под факелы, горящие на жире, и обривали; омег с недурными телами и смазливыми лицами воины выбирали, столпившись у живой кучи, словно желали на них жениться, а не единожды покрыть. Чонгук, выравнивая дыхание после спешки за стражником, стоял на подкосившихся ногах, выглядывая в толпе вожака, которого не оказалось на помосте. Внезапно альфа повернул голову в бок, глядя практически себе под ноги: на него смотрел мальчишка с перепачканным лицом и круглыми темными глазами. Он был наполовину голый и не прижимался ни к одной омеге, видать, матери его здесь не было. Младший сын, ощутив, как сердце болезненно сжалось, не успел вдоволь посочувствовать ребенку, поскольку его судьба прослыла не более завидной — он услышал в толпе громкий голос вожака. Толпа расступилась, и Младший сын наконец увидел помост целиком, вместе с вожаком, стоящим подле него жрецом и… Лиамом. Омега мелко дрожал, одетый лишь в свое ночное платье, и, завидев Чонгука, поджал влажные губы. На его лице не было слез — лишь страх. Чонгуку же захотелось выть от отчаяния. Все события, произошедшие за это утро, без устали накладывались одно на другое, и ситуация с каждой минутой все ухудшалась. Вожак, одетый по случаю празднества в кожаные доспехи и лучшие серебряные украшения вместе с резным мечом в ножнах, который часто обнажал, но никогда на памяти Чонгука его не использовал, рыкнул на толпу, призывая к тишине. Через некоторое время шум стих, остались лишь редкие перешептывания. Берн Зверствующий стал ярлом десять лет назад после смерти предыдущего вожака Гарольда Справедливого, правящего датчанами совсем недолго. Гарольд пал в битве с оборотнем по имени Ульфред Свирепый. Берн с малых лет являлся Свирепому другом и сразу после кончины бывшего вожака занял его место. Ульфред же покинул Сильху. Удержав власть ярла с помощью страха и силы, Зверствующий получил свое нынешнее второе имя взамен старому. Симеон, переживший Гарольда и его отца в том числе, как религиозный лидер стаи втирался в доверие к вожаку с самого начала его правления, и даже сейчас поставил личную выгоду во главе приоритетов — позор, обрушившийся на его последнего сына, казался ему не более, чем мостом между шансом озолотить себя и возможностью отомстить. Несмотря на высокие шансы потерять возможность удачно выдать Лиама замуж. Порченного омегу не возжелает не только вожак, но и множество других мужчин. — Какая досада, — грубый громкий голос Берна разрезал воздух, — наше торжество омрачилось таким неприятным случаем… — заговорщицки проговорил вожак, обратив свое внимание на омегу, чье полуобнаженное тело мелко потряхивало, вздернутая молодая грудка топорщилась в ночном платье, соски окрепли от холода, а светлые волосы небрежно растрепались из двух быстро заплетенных кос, являвшихся символом того, что омега не замужем. Ярл демонстративно снял со своих плеч плащ, настолько широкий и длинный, что мог бы послужить ковром — Берн имел высокий рост и массивное, тяжелое тело, с крупными ногами и такими же внушительными кулаками — и одел его на омегу, который сгорбился под тяжестью соболиного воротника и толстого тканного полотна, которое волнами собралось у его ног. Лиам рядом с ярлом казался не толще тростинки. Маленький, молодой и запуганный. Такие мелкие сошки Берна никогда не интересовали. — Чонгук… — словно на пробу, не скрывая насмешки, назвал его имя вожак, — Младший… Младший сын. У нас ведь не принято приставать к чистым омегам против их воли. Посмотри, что ты сделал с бедняжкой, — альфа обнял Лиама за плечо, и Тонкокостный пошатнулся от силы его хватки. Вожак наклонился к омеге и забрал тому выбившуюся светлую прядь за ушко. Красивые голубые глаза Лиама виновато глядели на молодого оборотня, которого стража отпустила только после жеста ярла, — который, к тому же, был обещан мне. В толпе воинов, их мужей, детей и зевак, пришедших в медовый зал встречать вернувшихся викингов, прошелся громкий взволнованный шепот. Чонгука эта новость также ошарашила. Лиам ничего не говорил про его обещанное замужество с вожаком их стаи. Молодой альфа воззрел на Тонкокостного с широко раскрытыми глазами, выдав свое изумление. — Ты ведь принудил крошку, да еще и сына нашего почитаемого жреца… — нарочито громкий и уверенный голос ярла звучал так, словно тот ликовал от случившегося. Берн испытывал особую страсть к назначению «наказаний», выбирая главным образом пытки, зачастую заканчивающие смертью. И чем зрелищнее была пытка, тем веселее становился Зверствующий. — Он ведь принудил тебя, крошка? — улыбнулся Берн, притворно-ласковым тоном обратившись к омеге. Лиама бросило в крупную дрожь. — Я… Он… — омега начал задыхаться, переводя молящий взгляд с лица сына корабела на своего отца, а затем и на вожака. — Он… — Лиам всхлипнул, и дернулся, припав к широкой груди вожака, до которой доставал лишь макушкой. Берн, не скрывая довольства, огладил чужую спинку через ткань своего плаща. — Говори, — потребовал вожак, и в его фальшивой мягкости тотчас стала различима едва сдерживаемая ярость. — Он… — Лиам чуть повернул голову, бросив на Чонгука виноватый слезный взгляд, — он… Принудил меня. Чонгук рухнул на колени, изумленно раскрыв рот. Стражник тотчас вздернул его за руку, поставив на ноги, и пьяные воины расхохотались. — Но мы ведь три месяца спали! — воскликнул Младший сын в попытках себя защитить, но тотчас до боли прикусил язык, осознав, что этим сделал только хуже. — Ах, так значит, три месяца? — ликованию Берна не было предела. У жреца Симеона от ярости раскраснелись белки глаз и запенилась слюна в уголках губ, но тот молчал. Он уже сказал все, что желал, вожаку до прибытия в медовый зал молодого оборотня. — Ты насиловал мою омегу три месяца? Чонгук часто задышал, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Очернить Лиама он не хотел, но каждое сказанное им слово, благодаря Кривокостному, вожак обратит против него. — Тебя забьют камнями, — выдержав мучительно долгую паузу, победоносно заверил ярл — он был только рад развеселить толпу, которая еще не забыла вкус крови после похода, — затем тебя ждет пытка. И не одна. Для начала… Речь вожака прервал вошедший в медовую залу воин. Высокий омега в доспехах из кожи и металла, нес в руке золотой канделябр. Оборотень небрежно бросил подсвечник в кучу с награбленными драгоценностями, мехами и оружием. Омега остановился в нескольких шагах от вожака и воззрел на него диким взором ярко-зеленых глаз, в темноте напоминавших своим цветом изумруды. Чонгук напрягся и невольно поморщился, когда взгляд его упал на длинный глубокий шрам, изуродовавший лицо омеги, тянущийся от левого виска по щеке, обрывающийся около губы, а затем разрезавший и ее. Черные волосы омеги, влажные от морского воздуха, ниспали на глаза, но от этого взор его не обрел очарования. Лишь стал еще более суровым. Младший сын узнал этого омегу. Тридцатидвухлетним воином был Тэхен Несчастный, прозванный так за свою сломанную судьбу. Чонгук был еще ребенком, когда застал правление Гарольда Справедливого, павшего в бою с оборотнем, бросившим ему вызов. Тэхен принадлежал Гарольду всецело, поскольку был его мужем. Вдовствующий омега получил свой шрам, защищая в нечестном бою своего трехлетнего сына. В тот день Несчастный потерял любовника, ребенка, статус омеги вожака, длинную косу и свою красоту. Признаться, Чонгук и не помнил, чтобы этот омега когда-либо был красив. — Это все, — грубый, низкий омежий голос прозвучал в мертвой тишине длинного дома, обращенный к вожаку. Речь шла о драгоценностях, полностью перенесенных с кораблей в длинный дом. Чонгук дрогнул, когда омега взглянул на него. На лице Берна Зверствующего расцвела странная улыбка. Он вдохнул воздух полной грудью, чуть прищурившись, и вдруг заявил: — Я определился с твоим наказанием. На дне карих глаз вожака плескался недобрый огонь. Тот самый огонь, что загорается с первым истошным воплем волка, нарвавшегося на его гнев, или человека, попавшего под его горячую руку. — Мои решения справедливы, — заявил вожак, выпустив из рук хнычущего Лиама, потеряв к простушке всякий интерес. Берн приблизился к Чонгуку и, чуть наклонив голову в бок, развеселым тоном продолжил: — В честь такого дня… я дам тебе возможность выбрать… — вожак притянул за плечо молодого оборотня в центр медовой залы. — Пытки или свадьба. Чонгук часто заморгал и поспешил ответить: — Свадьба! Я женюсь на Лиаме и мы… — Не с Лиамом, — насмешливо отозвался Берн, и его улыбке вторили смешки пьяной толпы. — С ним, — Зверствующий кивнул в сторону воина, оставшегося стоять на том же месте в ожидании указаний ярла. Младший сын повернул голову, встретившись с бешеным взглядом изумрудных глаз. И ужаснулся. Только сейчас он обратил внимание на засохшую кровь, перепачкавшую одежду, ножны с торчащей из них рукоятью меча, нагрудный ремень с закрепленным на нем кинжалом. На ярость, плещущую на дне узких глаз, направленную на всех без разбора: на вожака, Чонгука и даже на глупо пялящую толпу, затаившую дыхание в томительном ожидании зрелища. На шее у омеги висела вырезанная из кости руна одал. — Как ты знаешь, вдовствующие омеги редко устраивают свою судьбу вновь… — с лживым сочувствием отозвался Берн, глядящий на омегу с нескрываемой насмешкой и каким-то странным, известным лишь ему и Тэхену триумфом. — Некоторые страдают десятилетиями, лишенные мужского внимания, сильного плеча… Живут изгоями на попечении у старых отцов, гниющих на глазах от такого позора… А ты ведь так прославился своими похождениями, Чонгук. Толпа разошлась веселыми возгласами, ругательствами и смехом. Лиам сжался, от позора скрыв горящие щеки под волосами. Его коса практически полностью расплелась. И теперь он был чуть больше похож на шлюх, которые никогда не заплетают волосы и обрезают их длину согласно обычаям. — Да и ты еще молодой… Жизнь твоя дорога стае. Ты еще сгодишься, скажем, — Берн вскинул бровь, окинув оценивающим взглядом трясущегося Чонгука с головы до ног, — для рубки деревьев. Шум толпы усилился. Смеялись не только пьяные воины, но и дети. — А если я скажу «нет»? — голос Тэхена Несчастного на мгновение разрушил гул, образовавшийся в длинном доме. Воины, рабы и даже затихший скот обратились в слух. Взгляд Несчастного впился в довольное лицо ярла Берна, чья ухмылка на сухих губах растянулась шире прежнего, но в момент вопроса исчезла. Вожак быстро подошел к зрелому омеге и, крепко схватив крупной ладонью за предплечье, закрытое кожаными доспехами, злорадствующе прошептал на ухо: — Попробуй. И тогда я похороню тебя рядом с твоим мужем. Ты сам выроешь себе могилу. Зверствующий отстранился. Оскал искривил его лицо, а блеск крупных клыков заставил волосы на коже рабов встать дыбом. Тэхен немигающим взглядом зеленых глаз проследил за изменениями в лице ярла. Чужое молчание послужило Берну Зверствующему знаком победы — он рассмеялся, и толпа подхватила его смех. — Я… — Чонгук стоял в двух шагах от омеги и в одном шаге от ярла, проживая кошмар наяву. Он изо всех сил намеревался сказать: «Я не хочу», но язык не поворачивался, и удалось выдать лишь слабый, тонкий скулеж, отдаленно напоминавший слово. Вожак оборвал свой смех, и взгляд его карих глаз впился в побледневшее лицо молодого сына корабела, и на миг Чонгук испугался: ярл глядел на него так, словно следующим будет не слово, а дело — Зверствующий вскроет ему горло. Однако черты ярла расслабились и тот неспешно подошел к юнцу, положив тяжелую шершавую руку на его плечо. Младший сын выдохнул, ощутив безумную тяжесть и резкую боль, когда ярл сжал пальцы. От боли альфа даже вцепился в чужое предплечье собственными руками, но побоялся оттолкнуть вожака. Берн медленно приблизился к ошарашенному лицу молодого корабела и проговорил на ухо уже ему: — Смерть или свадьба? Чонгук глянул прямо в глаза ярла. Дыхание Берна было ровным и тихим, когда как стук сердца в груди и шум собственного дыхания оглушал Младшего сына. Альфа разомкнул припухлые дрожащие губы, чуть двинул ртом, но не издал ни звука. — Не заставляй ярла ждать, — назидательно предупредил Берн, и Чонгук шумно вдохнул, прежде чем попробовать сказать слово. — О… Омега, — едва слышно проговорил Младший сын, на что Зверствующий, чуть отстранившись от его лица, громким шепотом, таким, чтобы слышали все присутствующие, огласил: — Славно. Считай, ты дважды родился сегодня — спас себя от пыток и даже решил жениться! — ярл дважды хлопнул юношу по плечу, — этот омега лежал под вожаком. Я бы сказал, даже жирно для такого, как ты, — Берн резко приблизился, тихо добавив, — отребье. Вожак отпустил его, и Чонгук почувствовал, что ноги его не держат: колени дрожат, а тело бросило в холодный пот. — Что ж, теперь дело за малым — устроить свадьбу! — Берн вскинул руки, подхватив радостные возгласы желающей празднеств, после выпитой крови в походе, толпы. — Все ведь согласны? — заговорщицки проговорил ярл, безотрывно глядящий в лицо Тэхену Несчастному. Омега, молча выдерживающий на себе давящий взгляд толпы, резко вынул кинжал, припрятанный в ножнах на своей груди, и в следующее мгновение отрезал себе длинную черную косу. Тэхен вернул кинжал в ножны и бросил волосы в открытый очаг, горящий внутри длинного дома. Распавшиеся грязные пряди, пропахшие потом и солью, прилипли к кровоподтекам на лбу и висках, обрамив глубокий уродливый шрам на щеке. Сознание Чонгука поплыло, а перед глазами все покрылось мутной пеленой. Вдовствующий омега обрезал косу, что означало лишь одно — браку быть. Он коротко втянул носом воздух и еще раз взглянул в лицо зрелого омеги-воина, смотрящего на него с неподдельной, настоящей ненавистью. Юноша пошатнулся: он видел, как резко предстали перед ним полные животного ужаса лица обритых рабов-альф и омег, коих сначала испробуют, прежде чем обреют; в ушах застрял детский плач и крик испуганного пленника; немигающий взор изумрудных глаз Несчастного, и Младший сын почувствовал нестерпимое удушье. Мотнув головой, он увидел ошарашенное лицо матери и печальный взгляд отца, прежде чем свалиться на пол, крепко ударившись затылком о деревянный пол. Младший сын рухнул, раскинув руки в стороны без возможности ими пошевелить. Он задыхался. Внезапно темные тени и яркие огни свечей под крышей рассеялись, и альфа увидел, как на бруске под деревянной крышей сидят два ворона, пристально глядящих на него сверху. «Хугин и Мунин!», — крикнул Чонгук, но не услышал ни своего крика, ни почувствовал шевеления губ — его мысли оказались громче. Альфа, рвано глотая ртом воздух, дрогнул, завидев, как одна из птиц слетела с доски и уселась на его грудь. Страшная тяжесть навалилась на оборотня, из легких вышли остатки воздуха. Чонгук взглянул на крупный острый клюв перед собой, а затем, ужаснувшись, заметил три глаза. Два принадлежали птице, а третий, посреди птичьей головы, был будто человеческим. Чем дольше смотрел на него альфа, тем крупнее становился этот глаз, блестящий от естественной влаги и лишенный ресниц. Младший сын резко отвел взгляд, вскинув тот к потолку, и увидел второго ворона, молча наблюдавшего за ним. Но молчание это длилось недолго. Ворон человеческим голосом, словно многовековой старик, обрушивший на младого проклятие, произнес: «Время пришло!». Ворон, сидящий на нем, стал тяжелее, и Чонгук захрипел от боли, ощутив, как легкие горят. Стоило ему встретиться со второй птицей глазами, как та, издав оглушительный крик, слетела с его груди. Младший сын провалился в беспамятство.

Вожак. Начало.