Круги на воде

Пусть говорят что это странно, до того глупо, что смешно —

Если любишь, что может быть важнее

Видеть глаз любимых тепло,

Обнимать тебя, руки разжать не смея.

И понимать, что нет ни границ, ни преград,

Не существенно время и меж мирами расстояние,

Есть дорога одна — к тебе…

И быть рядом навек — сокровенное желание…

***

      Прогулка по чужим воспоминаниям затянулась. Я не отдавала отчёта происходящему, собственные мысли утратили ясность, слепо цепляясь за обрывки минувших событий, отголоски знакомых голосов. Я ощущала душевную боль других, и это странное чувство вскрытого наживо сердца доводило до исступления.       Искажённое пространство давило, монотонный шум, не имеющий источника, вкупе с внезапно обрушившейся темнотой, грозился обернуться вечным кошмаром. Я боялась, что больше не вынесу.       Ноги дрожали, перед глазами плыло, дышать было нечем, точно тьма вязкой чернотой затекала в лёгкие, воруя жизненно необходимый воздух. Пальцы затряслись, как в лихорадке, когда воспалённое сознание распознало любимый голос.       Он прозвучал в моей голове, и в то же время будто отовсюду.       — Лэйн… — короткий оклик, настойчивый, но мелодичный. — Я здесь…       В глазах померкло, а сердце будто насовсем остановилось, парализованное нерешительностью и в то же время стремлением диким — увидеть! Увидеть его немедленно! Такое простое желание, доступное мне лишь во сне или в полночном бреду. Просто посмотреть, побыть рядом. Хоть одну минуточку. В глаза ему взглянуть, запах его вдохнуть…       — Борис… — прошептала даже не удивившись, скорее облегчённо.       Моё спасение, мой тихий свет во тьме. Руки инстинктивно потянулись навстречу родному голосу, и в следующий миг я утонула в объятиях, вырывающих меня из оков кошмара.       Воздух завибрировал, всё вокруг подёрнулось рябью.       Ноги ослабели и мои колени подогнулись, от переизбытка красного резануло глаза, но Борис держал меня крепко, хоть и очень бережно.       Нас выбросило на мелководье — в неизменном месте наших тайных встреч.       Прошибаемая мелкой дрожью, я льнула к нему, желая быть стиснутой любимыми руками до хруста костей. Сердце словно скатилось к ногам, затрещало внутри, заколотилось, что-то сдвинулось больно в груди, застрекотало цикадой.        — Тише, тише, всё хорошо. Я рядом… — Борис шептал, мягко поглаживая меня по волосам, и это приносило мимолётное успокоение.       — Как ты меня нашёл?       — Почувствовал.       — Как?.. Я умерла и переместилась в твой мир? — эта мысль показалась мне самой правильной и доставила мнимую радость.       Ведь только так мы могли вновь воссоединиться. Воскрешение Бориса невозможно, а моя смерть реальна и даже неизбежна. Не такая уж и высокая цена за счастье, всё же лучше бессмысленной жизни, утратившей краски.       Но радость надежды разбилась о рифы боли, проступившей блеском в его глазах цвета ясного неба. Он не желал мне подобной участи.       — Нет, моя хорошая. Ты жива, — тонкие длинные пальцы замерли у моей щеки, так и не решаясь коснуться.       Взгляд невольно сместился и я с ужасом поняла — что-то не так. На руке Бориса не осталось плоти, только голая, до локтя обглоданная кость и золото фамильного перстня на пальце.       — Что с твоей рукой?       — Вытащить тебя оказалось не так просто, как я думал.       — Вытащить откуда?       — Из плена твоего сознания.       — Тебе очень больно?       — Не стоит беспокоиться об этом. Боли я больше не чувствую…       Я нырнула в мягкий шёлк его рубашки лицом, вдохнула свежесть чистоты, сплетённую с мускусным ароматом его кожи. Пахло чем-то согревающим и окрыляющим. Меня поглотило тёплое облако из пряностей, пудры и благовоний — пахло Борисом, головокружительно Борисом. Живым, реальным, некогда ставшим моим единственным счастьем. А теперь недоступным, потерянным, ушедшим за черту…       Я дышала и дышала им, жадно, голодно, не могла оторваться — с глаз безудержно сорвались слёзы, потекли по щекам мокрыми дорожками, утопая в шелковистой ткани. Всё внутри защемило от горькой тоски…       — Прости, что пугаю тебя таким видом.       — Не пугаешь. Мне больно за тебя…       — Перестань…       Борис приподнял мой подбородок, призывая посмотреть в глаза. Взгляды соединились.       — Я просил тебя не плакать обо мне. Ты обещала…       Он начал целовать моё лицо. Сначала в щёки, а потом — в уголки глаз и губ, собирая солёные капли. Почти невесомо, трепетно. Оставляя на коже тихое признание лёгкими выдохами и касанием губ; признание, навечно застывшее в глубине голубых глаз, ясных и бездонных, кричащих, тоскливых.       Осыпанная неприкрытой лаской, я вдруг осознала, насколько изголодалась по настоящим чувствам. По взаимности, теплу, по поцелуям, по нежности беспредельной. В руках Бориса я оживала, и тут же умирала от любви и от невозможности ежеминутно дарить её в ответ.       — Хочу остаться здесь с тобой...       — Нельзя, родная. Тебе немедленно нужно вернуться.       — Когда мы сможем увидеться вновь?       — Когда захочешь…       — Я всегда хочу...       Мы замерли. Лицом к лицу. Глаза в глаза и сердце к сердцу. И лезвием полоснуло в груди, когда губы сами потянулись навстречу, сливаясь в тягучем поцелуе. Руки взметнулись к крепким плечам и обмякли, наливаясь нежностью, зарываясь пальцами в светлые пряди.       Борис целовал меня так, как не мог больше никто. Бархатно, вкусно, глубоко. Жарко и исступлённо. И я отчётливо понимала, что это подарок судьбы — так любить. Жестокий, но редкий подарок. Так сложно, но крайне важно найти своего человека. А Борис был моим человеком. Абсолютно. Во всём. Казалось, я знаю его вечность. Безошибочно узнаю привычки, мимику и жесты… И в то же время не знаю о нём ничего. Чужая душа — потёмки. Так говорят. Душа Бориса светлая, это неоспоримо, но скрытная, раненая, подобно моей испещрённая годами напрасного существования.       Нас до краёв переполняла ласка и отчаянная, безнадежная попытка удержать, урвать у злодейки-судьбы ещё хоть глоток нежности, ещё человеческого, истинного, настоящего и живого. Так мало нам было позволено. Краденые поцелуи, скольжение пальцев, тепло выдохов на коже.       Вода холодила ступни, билась о щиколотки немым прибоем, подавая знак, что мне пора уходить.       Но так отчаянно хотелось верить, что это лишь мираж. И если не поддаться законам этого места, переиграть правила, то не разойдутся круги по воде, не рассоединят нас, не разлучат. А тихие волны перенесут туда, где увековечится шёпот ласковых слов, и свет, и смех, где любовь будет струиться сквозь кожу, где мы останемся единым целым. Одним навсегда, что бы ни случилось…       Любовь бывает разной, имеет разные цвета и оттенки — светлая, алая... Наша же была тёмной, цвета прожилок, отравивших заражённое тело, чёрной и кипящей будто лава. Но она оказалась нерушимой, истинной, не ведающей границ миров.       Я обняла Бориса, вжимаясь в широкую грудь, стараясь не думать о том, что это могут быть последние объятия, последний миг теплоты, последняя возможность побыть рядом. Уткнулась носом в любимую шею, вдохнула глубоко, заполняясь до предела запахом его кожи.       Под ногами стремительно расходились круги — это место выталкивало меня, что-то неумолимо тянуло в реальность, приказывало вернуться. Чёрная воронка закручивалась вокруг меня, и Бориса уносило в даль. Пальцы соскользнули, соприкосновение разорвалось. Видение рушилось, и призрачное место вокруг начинало распадаться на атомы.       Наши руки всё ещё тянулись друг к руку, пока я запечатлела взглядом его удаляющийся силуэт, как редкий, драгоценный кадр. Любовалась, думая о том, какой же всё таки Борис красивый. Необычный. Изысканный, что ли… Будто родившийся не в свой век. На сотни лет позже, чем надобно. Его бы куда-нибудь ко двору в императорские времена, где ценились изысканные манеры, ровная осанка и аристократическая бледность кожи. Где он мог бы быть галантным кавалером, а я его дамой, шедшей с ним под руку в роскошных тканях, мехах и непристойно дорогих украшениях. Где мы вели бы пустые разговоры на вынужденных приёмах, торжественно кружились в вальсе на праздничных балах, тайно желая скоропостижного окончания вечера. А потом, наконец уединившись от лишних глаз, сгорали бы в страсти, скрываемой темнотой ночи. И был бы пурпурный рассвет и шёлк простыней, нежность и прохладный воздух, пузырящий занавеску в нашей спальне, и тепло рук, не выпускающих из плена объятий… И взгляд в затянутые поволокой голубые глаза, и томный шёпот :«Люблю. Я так тебя люблю».       Где-то в другой реальности мы непременно имели бы шанс быть живыми, а не мёртвыми формально и изнутри.       Я смотрела на идеальные черты лица Бориса, и губы ещё горели от поцелуя, и сердце сдавило, завыло, загнанно заболело, и остервенело захотелось кричать! Просто в истерике разораться, завыть, вопить, что всё так несправедливо, уродски, неправильно, не по-людски!       Но красный цвет стремительно утрачивал насыщенность, стираясь серым, мерк и размывался. Всё дальше по воде расходились круги. И образ Бориса неумолимо отдалялся — не удержать, не унести с собой…       И вскоре не осталось ничего, кроме тихой клятвы, донёсшейся до слуха сквозь толщу воды: «Я всегда буду рядом»…