Formidable

      — Они сказали, что убьют тебя, если я этого не сделаю. Ему хочется заплакать. Ему хочется рассмеяться. Булькающие звуки застряют в горле, и вместо смеха выходит что-то хриплое и уродливое. Томас не помнит многих вещей. Тот ад, что в его голове — это каша, собранная из кучи и кучи беспорядочных вещей. Мысли, размышления, планы. Сожаления. Чувство вины. Размышлять — это то единственное, в чем он, безусловно, превосходит всех. Это то, что его спасает от полного схождения с ума. Томас не помнит своих родителей. Его мать, смутно плавающая образом в задворках сознания, со словами «все будет хорошо», её теплые руки вокруг его тонких плеч и слезы, когда его уносят прочь. Его отец даже на периферии сознания не приходит. Томас чисто логически может представить, что он умер от вспышки. Томас очень плохо может вспомнить жизнь до лабиринта. ПОРОК, белые халаты, запах медикаментов, спирта и хлорки. Он помнит ряд пробирок, висящие экраны с мелькающими картинками, кипа бумаг с личными делами, которые он никогда не вспомнит в деталях. Субъект, субъект и ещё один субъект. Это горько-сладко. Он тоже, в конце концов, остался ещё одной лабораторной крысой. Томас помнит Терезу. Он не может определить, кем они были, не может выделить ни один внятный разговор с ней до испытания; он даже не хочет — это прошлое, и Ньют однажды ему сказал, что те, кем они были в прошлом, так и остались в прошлом. Томас склонен доверять Ньюту, даже если он больше не знает как вообще доверять. Он не знает почему, но он помнит, как справиться с болью. Раньше, как не удивительно, он не задумывался об этом, но в тот момент, когда тупая боль от копья пронизывает его бок, он вспоминает. Это рефлекторно. Мозг удивительный орган, он сам выбирает что и когда должно выйти на первый план. Так что, когда Тереза, с решительным выражением лица, бьет его копьем, он может с этим справиться — продышать эту боль, перетерпеть. Он мыслитель, всегда терялся в собственных размышлениях, и в этот раз — это спасает ему жизнь. Наверное. Больно не физически. Больно, когда спустя несколько часов, вдали от его друзей, кучка незнакомых девушек, предназначенных его убить, соглашаются с его планом и оставляют его живым и невредимым, но Тереза все ещё тащит его дальше и говорит, что ему нужно умереть. Томас не помнит, что такое любовь, но он знает, что это не она. Это не та боль, о которой принято говорить. Это больно не потому что Тереза целует Ариса на его глазах. Это то, что она говорит ему в процессе. Это осознание, что она всё это время, с первого дня, манипулировала им. Что она заставила его доверять ей. Что она заставила его думать, будто он чего-то стоит. Томас все ещё не может причинить ей боль. Она нравилась ему немного в самом начале, когда пришла в сознание; это было болезненная созависимость, он знает, но он не может стереть всё то время, когда искренне боялся и заботился о том, что с ней произошло, когда она исчезла, буквально, из его головы. Он немного сопротивляется Арису, но, когда Тереза снова бьет его и толкает за дверь газовой камеры, он просто прикрывает глаза; устало прислоняется к бетонной стене и ждёт, когда это закончится. Возможно, так было бы даже лучше. Это больно, но в том глубоком смысле, о котором парни не говорят вслух. Это глупо, Томас не помнит практически ничего, но он вряд ли клеил бы ярлыки. В Глейде мало кто позволял себе говорить о чувствах. Хоть он и пробыл там едва ли две недели, некоторые нюансы он выучить успел. Это больно, потому что, единственное, что он может чувствовать — это стыд. За то, что позволил Терезе залезть себе под кожу, за то, что позволил ей приблизиться. За то, что все это время напрягал всех вокруг разговорами о ней. Это больно, потому что он отчетливо понимает, как убедительно он лгал самому себе. *** Когда Томас приходит в себя, ему нечем дышать. Горло дерет от жажды, тело вялое и непослушное. Он едва регистрирует чужие руки на нем, беспокойные голубые глаза и голос. Тереза гладит его лицо прохладными пальцами, и его тошнит. Он подозревает, что дело не в отравлении газом. — Они заставили меня. Томас знает, что это правда. ПОРОК — тот, кого можно без сомнения назвать злодеем. Но он так же знает, что все ядовитые слова накануне тоже были правдой. — Я делала это ради тебя. Он все ещё не может собраться с мыслями, когда чувствует сухие губы на своих. Томасу хочется отвернуться, но голова свинцовая, слишком тяжелая для резких поворотов, и он позволяет этому случиться. Это тот момент, когда он знает, что не любит её. Никогда не любил. В любом случае, не так. Это справедливо, потому что Тереза его тоже не любит, он знает, хотя она сама, кажется, уверена в обратном. Они такие испорченные, и от этого тоже больно. Поцелуи Терезы всегда с привкусом соли. Этот всего лишь второй, но это закономерность, которую Томас не может не отметить. Она всегда плачет, когда целует его, будь то в хижине посреди Ожога, или сейчас — это всегда горечь и соль. Он знает, что так не должно быть. Забавно, что в этот раз он вспоминает Бренду. Развязную, немного пошлую, но, по крайней мере, честную в своих намерениях. Забавно то, что в тот раз, когда Бренда целовала его, — мокро и беззастенчиво — он галлюцинировал о Терезе. Чертов замкнутый круг. Ради Бога, могут ли они все перестать его целовать? Поход обратно странным образом молчаливый. Когда, они все объединяются снова в одну большую компанию, Тереза все ещё цепляется за его руку, в надежде выискивает взглядом что-то на его лице. — Мы все ещё в порядке? — спрашивает она. Томас втыкается взглядом куда-то мимо её плеча. Фрай сидит, сгорбившись, вслушиваясь в то, что ему говорит Минхо. Они нервные, все дергающиеся и уставшие, и у Томаса болит сердце. Его плечи сжимаются, как и ладони, как и челюсть, что зубы буквально скрипят; и чертовы лёгкие отказываются работать правильно — он обнаруживает, что не может дышать. И это почти паническая атака, он готовится к тому, что кислород просто закончится, что голова взорвется от того количества беспорядка, в который он ввязался. Ему удается слегка сфокусировать взгляд — острая челюсть, россыпь редкий веснушек по скулам, сжатые в тонкую линию рот, прямой нос, рядом с которым тянется бледно-розовый шрам, почти незаметный. Беспорядочные отросшие светлые волосы и длинные тонкие пальцы, собирающие их в неаккуратную булочку на затылке. Когда Томас пересекается с карими, почти черными, глазами — становится тихо. Наконец-то тихо. — Мы в порядке, — его голос сиплый, непривычно высокий, — Прости, мне нужно кое-что обсудить с Ньютом. Тереза кривится в гримасе боли и смущения, но отворачивается, стыдливо пряча глаза. Томас не особо запоминает, как пересекает несколько метров, разделяющих его с глейдерами, он смутно ловит: «наконец-то, ты, шанк» от Минхо. Его друзья сидят втроем на каком-то бревне, и Томас не заботится, чтобы поместиться — просто падает на голую землю рядом. Его плечо расчесывается о колени Ньюта, и всё что он может слышать это: — Эй, Томми! И он наконец-то может вдохнуть полной грудью. Грубый голос и забавный акцент — и Томас снова может дышать. Так, словно событий последних суток не происходило. Словно, они все не на грани смерти. Это так, словно они снова в безопасности. Снова в Глейде, переплетая пальцы, держась за руки с Ньютом, обсуждают все подряд. С Ньютом это всегда было безопасно. Говорить о своих чувствах, страхах, обсуждать планы на будущее, не бояться осуждения или смеха за то, насколько он, оказывается, всегда был голоден к простым прикосновениям. Изогнутые в маленькой, легкой ухмылке губы, от чего всегда в уголках глаз скапливались веселые морщинки. И Томас невольно ловил себя на мысли, что слишком пристально вглядывается в чужое лицо. Красивый. Блядь, такой красивый. Минхо спрашивает его, что произошло, но Томас просто пожимает плечами и отмахивается. Слишком много всего, что испортит момент, в котором Томасу хочется остаться подольше. Сухая ладонь прижимается к его затылку, медленно опускаясь к задней части шеи. Томас проводит языком по внезапно пересохшим губам. Чувствительная кожа ловит шероховатые мозоли на пальцах Ньюта — последствия работы в садах. Это странным образом успокаивает. Томас многого не помнит, но это чувство легкое, простое и ясное. Болезненно ясное. Словно бродячая собака наконец-то нашла своего хозяина. Ему даже не стыдно вот так определять собственную принадлежность. Это просто Ньют. Тот, чьего одобрения Томас искал всегда. — Ты в порядке, Томми? Теплая ладонь потирает его затылок, и ему бессмысленно хочется уткнуться лицом в чужие руки, бездумно поцеловать костяшки пальцев. Спрятаться, сжаться вокруг длинных ног и выдохнуть. Он не знает, откуда это чувство, и, матерь божья, когда оно появилось? Но это буквально зудит под кожей. Потребность, которой не было ни с Терезой, ни тем более с Брендой. Томас, конечно, этого не делает, взамен поднимает взгляд на лицо Ньюта. Он хмурится в беспокойстве, и рука Томаса сама по себе взмахивает поближе, разглаживая морщинку на лбу. Фрайпан прочищает горло и толкает локтем позабавленного Минхо. — Ну, мы пойдем поближе познакомимся с девчонкам там. — говорит он, срочно поднимаясь и таща за собой бегуна. — Присоединяйтесь потом к нам. Или нет. Неважно. Томас мысленно делает очередную пометку о том, как сильно ему нравится Фрайпан. Он отличный чувак. Очень понимающий друг. — Я не в порядке, — голос Томаса хриплый и тихий, — но кто из нас такой? Ньют выпускает удивленный смешок. — Ты сейчас, что? Пошутил, Грини? — в его глазах легкие смешинки, а губы скручиваются в привычную улыбку, и Томас умирает, как хочет прижаться губами прямо в её середину. Он пожимает плечами; это впервые, когда у Томаса на самом деле нет слов. Но это нормально. Это комфортно, и Ньют, кажется, понимает всё и так. — Ты заставил нас кроваво волноваться, Томми, — он говорит притворно сердито, но все ещё мягко, почти любовно, — постарайся так больше не делать, ладно? Томас закусывает собственную губу, и стыдливо утыкается глазами в песок под коленями. Потому что знает, что этот пристальный взгляд делает с ним сумасшедшие вещи. Кто бы знал, да? — Я предпочитаю спокойную жизнь. Ты знаешь меня. На этот раз Ньют смеётся. Громко и восхитительно. Это вызывает покалывания в желудке и теплый комок в груди Томаса. Большие, теплые руки все ещё ласково касаются его шеи, путаются в его волосах, и это потрясающе. Его рука дрожаще касается чужого лица, кончики пальцев осторожно проводят по шраму на щеке, и взгляд у Ньюта обжигающий, темный. Заставляет кожу Томаса ползти. Я люблю тебя, думает он. Так люблю. Но нельзя. Томас все ещё испорченный. Надломленный от игры ПОРОКа с его мозгами, от проблем с доверием. Грязный от чужих касаний, губ, и отголоска привкуса чужих слез. Это неудивительно. Это всегда было там, внутри, у него под кожей, на заслонке сознания. Тихим едва заметным голосом в голове. Ньют. Ньют. Ньют. Томас не умеет нравится людям, если быть откровенным. Он и в Глейде никому не нравился, кроме пары-тройки людей. Чак следовал за ним по пятам, но ему изначально приказали, а потом у мальчишки и выбора не было. Не то чтобы Чака нарасхват принимали везде, верно? Минхо впечатлился только после ночи в лабиринте, как и Фрайпан скорее всего. Как и та половина глейдеров, которая, по словам Ньюта, просила его руку и сердце. Так сложилось, что Томасу, чтобы нравиться людям, нужно быть импульсивным, глупо-героическим дерьмом. Толкать вдохновляющие речи, разгадывать загадки по картам, убивать гриверов. Что нужно делать Ньюту, чтобы нравиться людям? Существовать. Томасу даже не кажется это несправедливым. Он тоже влюбился почти сразу, и просто потому что это Ньют. Пусть у него времени и не было, чтобы эту мысль зарегистрировать. Пусть пришлось почти умереть, чтобы подумать об этом. Он может быть иногда идиотом, но размышлять — это то, в чем он хорош, верно? Томас знает, что нельзя. Томас знает, что если приблизится, то скорее всего уничтожит его. Он приходит в себя и стряхивает наваждение. В глазах Ньюта много всего, но больше — надежды, мягкости и чего-то красивого. Такого сильно красивого. Любви, наверное. Он надеется, что не ошибается в суждении. Томас поднимается на ноги резко, слишком поспешно, стряхивая песок со штанов. И, на одну секунду, позволяет себе одну слабость. Тянется ближе, вдыхает легкий запах пота, солнца и чего-то уникального, исключительно Ньюта, а потом трогает волосы на виске мальчика губами. Он скорее чувствует мягкий выдох куда-то себе в ключицу. Проводит пальцами по его пальцам, всего на секунду, просто чтобы вспомнить, или, может, сохранить в памяти. — Нам пора догнать всех. — говорит он. Ньют трет лицо о его плечо, а потом смотрит на Томаса, грызя свою многострадальную губу. Привычка, когда он о чем-то тщательно думает. Смешно, что даже выпрямившись в полный рост, он все ещё не настолько выше сидящего Ньюта. Ему это умереть можно как нравится. Томас не отодвигается, легко рисуя узор пальцем по затертому материалу куртки, и смотрит в глаза. Ньют тоже смотрит, не моргая, сглатывает нервно, а потом наклоняется и целует. И это впервые, даже за весь скудный опыт Томаса, вот так восхитительно. Под веками тьма; никаких чужих образов, никакой памяти о чужих губах — вкус соленого печенья из их провизии, горьковатой воды и Ньют. И это так хорошо, что немного больно. И чужой, мокрый язык скользит прямиком по шву губ, сплетаясь с живым стоном; и его рука зарывается в длинные, мягкие волосы, распуская небрежный узел. Рука Ньюта сжимается на талии, прямо под футболкой, касаясь голой кожи, и это немного щипает в районе синяков и порезов — от копья или неудачного падения на холодный пол — но это неважно. Потому что, это тот поцелуй. Правильный, нужный и нетерпеливый, будто Ньют тоже хотел давно. Он отрывается первым, но остаётся близко, тяжело дыша прямо в опухшие мокрые губы, целует невесомо нос, гладит большим пальцем скулу, и все ещё дышит. Запоминает вкус, запах, давление руки на его талии, взгляд Ньюта на него — голодный и нуждающийся. Они почти забыли, что у них есть публика всего в метрах от них. Тереза смотрит с гримасой боли, обиды и немного принятия. Возможно, она восприняла это как месть за поцелуй с Арисом, но Томас думает, что это неважно. Не тогда, когда Ньют улыбается ему широко, ярко, впервые вот так. Это все ещё потрясающе и почти не больно. Томасу нравится. Хочется всегда заставлять Ньюта вот так улыбаться. — Кровавый ад, Томми, — шепчет он, прикрывая глаза, — Я хотел сделать это с первого же твоего вечера в Глейде. Томас не может не улыбаться, прислонившись лбом о его лоб. — Если бы ты сделал тогда, почти уверен, что я упал бы в обморок. Ньют хихикает, и Томас в очередной раз думает: это восхитительно. Все в Ньюте восхитительно. Он не сдерживается, быстро клюет его в нос, в щеку, осторожно целует закрытые веки, лаская лицо. — Тогда хорошо, что я этого не сделал, — все ещё улыбаясь, говорит он, — ты и без того был достаточно перепуганным. — Скорее, перегруженный количеством ответов на вопросы. Ньют хохочет, откидывая голову назад. Его волосы развиваются на ветру, закатное солнце лучами скользит в пряди, раскрашивая их в медовый оттенок. Бледная кожа почти светится, и Томас вспоминает, как любовался Ньютом в первое утро, на рассвете, когда он почти так же стоял на фоне солнца. У Томаса тогда нелепо дрожали руки, пока он пытался выцарапать собственное имя на стене. Сам от себя отгонял мысли, что дрожь от парня рядом. Он всегда возле Ньюта нервничал, чувствуя себя слишком маленьким под любопытным взглядом. Парень чертовски огромный, ладно? И такой красивый. — Я люблю тебя. Само как-то вырывается. Без участия мозгов, как и впрочем в большинстве случаев. В этом особое очарование Томаса, бежать за своими импульсами. И ему не стыдно. Нет, правда, не стыдно. Единственное, за что хотелось извиниться — что тянул долго. — Ты, блять, будешь моей смертью, Томми, — стонет Ньют, возвращаясь близко. Они не в состоянии держать руки при себе. — Что там вчера у тебя произошло, что ты вдруг такой решительный, как кровавый танк? Томас усмехается и трясет головой, утыкается лбом в твердое плечо. Ньют теплый и вкусно пахнет, несмотря на погоду и которые сутки без душа. А потом на его затылок опускается ладонь. Руки Ньюта — это как отдельный вид любви Томаса, и чувствовать их на себе какая-то особая форма пыток. Пальцы загребают пряди волос, а вторая рука мягко касается шеи. Томас поднимает голову и падает в новый поцелуй — в этот раз мягкий и влажный, от которого коленки начинают сдавать. Он глупо чувствует себя влюбленной девчонкой. Ньют хихикает прямо в поцелуй, вибрируя на губах. — Черт, я это вслух сказал? — спрашивает Томас, лениво усмехаясь. Ньют кивает и тянет его почти впритык, успокаивая руки на бедрах. — И тут я думал, что крышу снесло только мне. Обоим. Потому что дальше только кромешный пиздец. Потому что они не знают выживут ли они, какое испытание будет дальше и дойдут ли они когда-нибудь до Рая. Но это нормально. Это восхитительно.