За княжной к Кощею

Пла́мена при дворе выживала благодаря яркой, под стать огненному имени, внешности: синим сапфировым глазам, румяным щекам, пухлым красным, словно волчья ягода, губам, пышной высокой груди, широким бедрам и крупным рукам. Девушки рядом с ней меркнут, кажутся тонкой веткой, норовящей сломаться под дыханием ветра. И это всегда спасало. Стоило Пламене приподнять намешливо густую светлую бровь, как тут же острые злые языки умолкали. Она не позволяла никогда даже оскорбительному взгляду упасть безнаказанно, давила льдом глаз и резала грубым словом. Слуги ее боялись, но любили (тайно, конечно) за сдержанность и справедливость, от того молчали, когда видели в руках княжны после пяльцев или лютни, тонкий изящный лук; молчали, когда видели, как княжна отпускает главного разбойника из темницы глубокой ночью и в мужицких штанах с длинным тонким мечом сражается с ним на равных, отбивает выпады и смеется звонко, отлетая на несколько шагов под натиском нечеловеческой силы, или когда княжна лечит этого разбойника от ран и болезней. Князь на Пламену внимания никогда не обращает, принимает почтительный поцелуй руки, позволяет сидеть рядом за столом, изредка любуется дочерью, находя в ее чертах черты любимой, умершей после родов от горячки княгини. Не обращает внимания, пока Пламена не встает перед ним на колени и не произносит тихо, но твердо: — Я верну княжну Елену, позвольте выдвинуться в путь. Князь долго спорит, кричит на непокорную дочь, но, глядя в льдистые глаза, понимает: все бессмысленно. На рассвете Пламена ворует собственного белого коня и скачет в густой лес. Сестра говорила, что за ней охотится нечисть, а значит глаз на нее положил Кощей Бессмертный, рассказывала о и том, что Кощей давно посылал князю предупреждения, требовал прекратить палить леса, иначе уничтожит его род, но князю ничего не оставалось: земля быстро истощалась и давала слишком мало урожая, приходилось выжигать лесные участки, чтобы добывать плодородную почву, иначе умрет не только княжеский род, но и народ. Тем не менее кража всеобщей любимицы и красавицы Елены стала причиной скорби всего двора. Пламене было, по большей части, безразлично, ее волновала только грядущая свадьба с ненавистным Ярославом — одним из лучших воинов князя. Сама мысль о том, что ее, Пламену, вручают, словно приз, за битву с соседним княжеством, поднимает тошноту. Мысль о том, что ее тела будут касаться грубые от меча мужские ладони, подобна смерти. Лучше гибель в бою за сестру, нежели жизнь под мужем. Поэтому она скачет долго и упорно по карте, начертанной старым разбойником, прямо к каменному дворцу, затерянному в густой чаще. Острые ветки царапают лицо, будто пытаются выколоть глаза, и весь лес кажется враждебным. Теплые, светлые лучи солнца не пробиваются сквозь густые кроны елей и берез, а если им удается проскользнуть мимо листвы, тонут во тьме. Тишина давит на уши, редко-редко когда где-то начинает петь какая-нибудь птица, чаще лишь дятел сосредоточенно выстукивает какой-то причудливый ритм. Но в один момент раздается и сладкое пение. Пламена останавливает коня, вспоминая: — Услышишь, поет кто, иди на голос, туда тебе надо. Дом Бессмертного окружен нечестью, птица сирин в их числе. Главное, не позволяй им подойти. Пламена уверенно направляет коня, успокаивающе проведя по шее ладонью, когда тот протестующе упирается копытами в землю. — Идем, идем, она скорее меня погубит, нежели тебя, — бормочет одними губами и ударяет пятками в бока. Нежное пение приближается, и его сладость томительно оседает на легких тонким слоем. Пламена кусает пухлые губы, плотнее сжимая в пальцах поводья, и внимательно всматривается в ветки деревьев. Вскоре она замечает сирин и зачарованно выдыхает. — Думала, богатырь какой скачет, а это… девица, — девичье приятное лицо с тонкими чертами, человеческая бледная кожа создают удивительный контраст с черными мощными крыльями, заменяющими руки, и крупными когтистыми птичьими лапами. Нежные бледно-голубые глаза, напоминающие гладь озера, глядят с любопытством. — Давно у нас мужи оставили битвы девкам? Пламена ничего не отвечает, только разглядывает пристально бледные скулы, бесцветные губы и тонкую паутину синих вен под прозрачной кожей. — Боишься? — сирин легко усмехается и подлетает к коню, вынуждая того испуганно заржать и подняться на дыбы. — Скажи, куда путь держишь, укажу дорогу. — Неверную? Сирин возмущенно вскидывает голову, откидывая спутанные белые волосы с застрявшими в них листьями, и произносит обиженно: — Нужна ты мне больно! Путать тебя, была бы ты молодцом, может и заманила куда, а ты… что взять с тебя? — К Кощею мне нужно. Он украл мою сестру. — Кощей? — сирин хохочет, а заметив недоуменный взгляд, задумчиво произносит. — Интересно… — а потом продолжает тем же смешливым тоном. — Так нет его. Морена — жена его — убила его. Они и года вместе не прожили. — Как это? Как это убила? Да разве ж можно, чтоб жена мужа… — Можно. Ежели ты Морена. Она ему говорила: «Убью, пальцем тронешь, убью до смерти», — а тот не послушал, украл, снасильничал. Ну и сгинул через пару лун. — Куда ж Елена подевалась? Неужто Морена ее украла? — Поди спроси. Дорогу я тебе укажу, как обещала, — сирин взмахивает крыльями и улетает вперед на несколько шагов. — Поезжай за мною. Удивительно, но конь внезапно перестает чувствовать нежить и ведет себя остаток пути скромно.

***

Дворец темный, словно сотканный из ночного неба, но с большим садом перед входом. Пламена успевает заметить крупные яблоки и золотое сияние вдали, когда ее сносит что-то с седла. На груди сидит крупный черный ворон. Он оглушительно каркает, и едва она тянет руку к кинжалу в сапоге, как тут же птица взлетает и резко вонзает когти в плечо, вырывая вскрик, на которой слетается целая стая огромных ворон. Пламена, превозмогая боль, вытаскивает меч из ножен, ловким ударом сбивает одну из птиц, но дальше не заходит. Ее никто не трогает, только кружат вокруг, не давая ступить и шагу. Пока кто-то не хватает за длинный волос, заплетенный в тяжелую косу, и обезоруживает несколькими движениями. В глазах плывет от запаха гнили, и тяжелое дыхание на ухо вызывает тошноту. На нее рычат и толкают ко входу во дворец. Внутри оказывается достаточно уныло и скудно. Деревянный пол под ногами скрипит, несмотря на плотный слой ярко-красного ковра с высоким ворсом. Вскоре ее перестают куда-то тащить и толкают в спину, вынуждая упасть на колени рядом с небольшим возвышением. В поле зрения попадают только острые носки черных сапог и темно-зеленая, цвета ели, юбка из тяжелой даже на вид ткани. — Так-так, кто это у нас тут? — раздается обманчиво ласково. Пламена поднимает взгляд, отмечая мысленно хрупкость рук, широкие плечи, смуглость кожи, тонкие губы, иссиня черный волос и темные острые глаза. — Я Пламена, княжеская дочь, пришла освободить Елену. — Эту плаксу, принцессу Несмеяну? — девушка приподнимает насмешливо густые брови, — перевелись на Руси богатыри? Неужто сразиться больше некому, а, княжеская дочь? Морена поднимается с каменного трона и медленно обходит Пламену вокруг, рассматривая. — Ты сначала девицу одолей, потом уж на богатырей целься. Пока я только воронов да упырей встретила, невелика охрана. — Для того, кого кинули мне в ноги, ты молвишь излишне дерзко. — Я требую боя. За Елену. Морена усмехается и быстро хватается за косу, тянет с силой ее вниз, задрав голову кверху. Пламена чувствует у горла холод металла и нервно сглатывает. — Считай, ты проиграла… княжна, — произносит на ухо Морена и надавливает на кинжал сильнее, пуская из-под лезвия тонкую дорожку крови. — Но… я могу отпустить твою сестричку. Останься взамен нее. — Зачем? — хрипит та. — Рабыней будешь. — Что тебе, нечисти мало? — Мало. Хочу человеческой крови. Так что? Идет? Кинжал впивается сильнее, и Пламена быстро говорит: — Идет, — лучше потерпеть немного тут, а потом… Убегу, улучу момент и убегу.

***

С Еленой ей встретиться не удалось, Морена отказала и на уговоры не пошла, только разозлилась на настойчивость и дала звонкую пощечину, воскликнув: — Помни свое место! Пламена вспыхнула от злости, но стерпела, ей хватает ума не вступать в открытое противостояние со своей повелительницей. Да и Морена мало чем досаждает, мало чего требует, лишь заставляет петь, играть на лютне и есть с ней за одним столом. В остальное время Пламена обживает потихоньку выделенную ей комнату, в которой прежде была лишь кровать да шкаф с зеркалом, а теперь вот на полу лежит мягкий ковер, на окнах висят тонкие шторы, напротив входа стоит туалетный столик, в котором с каждым днем становится все больше и больше украшений, притаскиваемых упырями, чтобы задобрить ее. Вскоре работа в комнате завершается, и Пламена стала выходить на короткие прогулки по саду, завороженно разглядывая диковинные растения и волшебных обитателей. Она с любопытством срывает золотое яблоко с ветки, но то оказывается таким твердым, что надкусить у нее не получается. Мавка — одна из самых близких ей служанок — пояснила: — Юным девица да молодцам ни к чему молодильные яблочки, от того оно и не поддается вам, княжна. Пламена задумчиво покрутила плод в руке и бросила его к корням сказочного дерева. Больше яблони ей понравился ручеек, бегущий по хрустальным дорожкам. Весь он серебрится, переливается от света и превращает любую песчинку в хрусталь, оттого и берега его земляные. Пламена сначала опускает в него травинку, не рискуя прикоснуться, а когда та неожиданно пускает корни, удивленно выдыхает: — Что это? — Живая вода, княжна. Все, окромя металлов да камней с землею, наделяет жизнью. А ежели вы живой ее коснетесь, она залечит раны, скроет на время шрамы. Разве что болезни лечить не умеет. Да для нежити ядовитая. — Не боится Морена держать у себя живую воду? Этак ее и погубить можно несколькими каплями. — Так человек она. Однако же скоро сад перестал удивлять и радовать, чудеса наскучили, и Пламена заявляет Морене за обедом: — Скучно мне. Дай хоть меч да лук, учиться ратному делу буду. Морена, конечно, колкость говорит, но меч и лук приносит, садится напротив, поглаживая крупного ворона на хрупком плече и приказывает показать себя. Пламена и показывает. Танец с клинком в руках, которому выучили ее слуги восточных гостей князя. В мертвой тишине дворца ее едва слышные шаги и выдохи создают музыку сами, ловко сильные руки крутят острый меч, соблазнительно двигаются бедра и плечи под тяжелыми тканями одежды. Морена следит за каждым движением пристально, жадно, зажигает взглядом кожу, и Пламена сама не замечает, как оказывается к ней близко-близко, опаляет губы горячим дыханием и проводит концом меча по груди к подбородку играючи. Каркает предостерегающе ворон. Морена приходит в себя, отстраняет аккуратно меч, небрежно отталкивает и произносит надменно: — Так этому юных девиц учат? Грязным танцам? Этак ты драться собралась? Пламена гордо поднимает голову и предлагает сразиться. Клинок у нее из рук выбивают легким движением за пять минут. С тех пор Пламена старается учиться боевому делу упорнее, оттачивает точность в стрельбе и ловкость в движениях с мечом. Морена иногда за ней наблюдает, иногда сражается, но чаще всего они совсем не видятся, поэтому Пламена удивляется, когда встречает ее в саду и, сама не понимая зачем, прячется так, чтобы можно было наблюдать. Морена в мужском костюме, окруженная воронами, выглядит странно, отталкивающе и все равно эффектно. Она кормит птиц, но как-то странно, поднимает руку с белой мышью в руке вверх, делает какое-то странное круговое движение, ворон повторяет ее жест в воздухе и только после этого получает еду, так с каждым по очереди. Стая разлетается, получив пищу, на ветки деревьев. Пламена ждет, когда Морена уйдет, но та неожиданно наклоняется и поднимает на руки молодого ворона, подбрасывает его, но тот вместо того чтобы взлететь, падает обратно ей в руки: — Нужно было тебя все-таки убить, — вздыхает Морена, почесывая ворона под клювом длинным ногтем, тот вцепляется ей в руку когтями, но сидит так недолго, всего пару секунд, пока его ласкает тонкий палец, потом переползает на плечо, и они уходят. Пламена замечает немного крови на медового цвета коже и задумчиво разглядывает широкую спину. Она выходит из укрытия и робко приближается к воронам, те глядят на нее настороженно, но ни один не рискует подлететь, а стоит сделать к ним шаг ближе, как тут же улетают, оставляя после себя только несколько черных перьев и хлопанье крыльев. Прогуливаться Пламена продолжает в задумчивости, даже не сразу замечает то ли большой пруд, то ли небольшое озеро с белыми водяными лилиями. Она всматривается, стараясь увидеть противоположный берег, понять, есть ли рядом деревеньки, но видит только бескрайний лес. От бездумного разглядывания ее отвлекает тихий оклик: — Княжна. Пламена оборачивается и видит перед собой одну из мавок, прислуживающих ей. — Вас ждет Морена. — Зачем? — Помыть ее. Обычно этим занимаемся мы, но она нас видеть не желает. Пламена морщится: «Где это видано, чтобы княжна мыла кого?», — но старается унять уязвленную гордость и следует за мавкой в купальню, перед этим переодевшись в легкую рубашку, чтобы было проще прислуживать. Рубашка едва достает до колен, сквозь нее хорошо видно очертания груди, соски и паховые белокурые волосы, но Пламена не стыдится себя, проходит мимо нескольких слуг, гордо подняв голову и распрямив плечи. Пристальные похотливые взгляды обжигают, однако же не пугают, лишь вызывают усмешку, что-то ей подсказывает, ни один упырь не решится напасть на нее. Морена не позволит. В купальне пахнет сосной и какими-то травами. В небольшое окно пробиваются солнечные лучи, они падают на обнаженную кожу Морены, на ее удивительно худые ноги, выпирающие тазобедренные косточки, на впалый живот и родинку меж маленькими грудями, острые ключицы путаются в длинных тяжелых волосах, тонут в них, не справляясь с их мраком. Пламена скидывает с ног сапоги и осторожными шагами приближается к Морене, та молча протягивает ей банный веник из березы и ложится грудью на мокрую лавку. — Парить, надеюсь, умеешь. Работай, княжна, — произносит насмешливо. Пламена улыбается мстительным мыслями и ударяет по пышным ягодицам со всей силы, вырывая тихий удивленный выдох. Она кусает губу и повторяет движение уже слабее, но спине достается сильнее, на медовой коже остаются красные полосы, перекрывающие несколько белых шрамов чуть выше поясницы. Открытие старых ран несколько смягчают затаенный гнев, и веник опускается уже бережнее. Тихие выдохи учащаются. Пламена чувствует, что сходит с ума от духоты бани. Она поправляет намокшую рубашку, отлепляя тонкую ткань от тела, вздыхает, но продолжает покорно махать веником по спине и плечам, на которых будто только сейчас появляется уродливый шрам, кожа будто сморщилась, Пламена видела такое только у старой поварихи в княжеском доме, когда у той зажила ошпаренная кипятком рука. Она пораженно замирает, замахнувшись, но не опустив руку. — Ну, чего возишься? — Морена поднимается с лавки и недовольно глядит из-под черных бровей, обжигая едва заметным гневом. Но Пламена не чувствует пылающей кожи, разглядывая открывшиеся взгляду ожоги на тонкой шее и плечах, спускающихся почти до самой груди уродливыми дорожками. — Шрамов не видала али любуешься мною? — Морена поднимается с лавки и садится, чтобы взгляд поднялся с плеч в глаза. — Кто же это тебя так? — шепчет Пламена хрипло. — Много будешь знать — быстро состаришься, — хмыкает Морена и забирает березовый веник себе, — ложись. Пламена испуганно делает шаг назад, но вскоре отстраняет страх и следует указаниям, стянув с себя мокрую рубаху. — Не волнуйся, тот, кто это сделал, давно мертв, — доносится до нее, перед тем как на спину опускается веник несильно, но ощутимо. И до мурашек хорошо.

***

Пламена прекрасно понимает, что никто из нее рабу делать не собирается, но все равно не позволяет себе забывать свое положение, поэтому, когда видит на кровати новое платье, начинает подозревать неладное. — Морена приказала вам надеть его. Сегодня у нас будут гости, — говорит мавка. — Что за гости? — Леший да внучка Яги. — Зачем же я им? — Вы красивы… петь умеете. Раньше Морена меня просила прислуживать, а теперь вы будете. Пламена вздыхает, но подчиняется, покорно позволяя себя переодеть, украсить яркими красными бусами и золотыми браслетами. Она бы не надела такое платье сама: запястья открыты, вырез излишне глубокий, юбка не достает до пола, обнажая лодыжки. И цвет странный, похожий на цвет голубики. Однако же Пламена все равно любуется своим отражением в зеркале, а потому выходит к гостям уверенной походкой и со спокойным взглядом, кланяется им, но остается на расстоянии от заставленного едой стола, лишь изредка подходит, чтобы подлить вина, убрать грязную посуду, поднести еще блюда. Морена равнодушным взглядом скользит по ее лицу и телу, но всегда возвращается к беседе с низким мужчиной с грязно-зелеными, опускающимися до широкиих плеч волосами, и полной девушкой, совсем не замечая, как ее пристально разглядывают, стараясь отыскать открытые в бане шрамы. Больше всего внимания Пламене достается от лешего. Тот часто оборачивается на нее, скользит болотными глазами по телу, марая чем-то мерзким и грязным на дне больших зрачков. Пламена даже умудряется разглядеть заплывшие, круглые черты: большие щеки, объемные губы, крупный нос. Она давит в себе желание поморщиться и лишь сжимает пальцами складки юбки, сминая ткань. — Это что ль рабыня твоя? — поворачивается на нее внучка Яги и режет острыми небольшими глазами, поднимается из-за стола и подходит немного косолапо. — Марьянка, — Морена неожиданно резко вскакивает с трона, но ничего не произносит. — И на кой она тебе? — Марьянка насмешливо указывает на нее пальцем и хватается за подбородок костлявыми пальцами, едва не царапая когтями. — Танцует больно хорошо, — неохотно отвечает Морена, — да личико симпатичное. Пламена замечает, как меняется в лице Марьянка, как в ее темных глазах загорается что-то похожее на злость, а губы поджимаются, поэтому неловко отстраняется, но та грубо притягивает к себе за талию и резко наклоняется к шее, вдыхая запах с открытой кожи и выдыхая: «Сладко пахнешь». Пламена зажмуривается, скрывая в один миг заслезившиеся глаза. — Марьяна! — кричит зло Морена. — Трогать мое будешь только после разрешения. Марьянка ухмехается и отстраняется. — Отдай ее мне, — произносит спокойно, — подари на свадьбу. — Нет. — А что так? — Плох подарок. Пламена испуганно вжимается в стену спиной и сглатывает ком в горле. Подарок. Глаза вновь стремительно намокают. — Хочешь, станцует нам, не более, — продолжает Морена холодно. Через мгновение в руки Пламене всовывают тонкий меч. — Танцуй, — звучит приказ, а после насмешливое, — княжна. Пламена давит в себе глупые, злые слезы и все-таки танцует, хотя и гораздо хуже, чем когда это делала только для Морены. Ноги и руки не гнутся, губы противно дрожат, меч норовит рухнуть. Постепенно обида уступает место злости, и движения становятся более резкими и хаотичными, хотя не лишенными грации, клинок рассекает воздух и останавливается в паре миллиметров от горла лешего, тот в один миг напрягается и испуганно глядит то на острие, бликующее от мерцания свеч, то на спокойную Морену. — Хороша, — нервно бормочет он, сглатывая судорожно, — Морена, может ты это… — Что такое? Страшно тебе? — смеется та в ответ. — Девчонки испугался? Марьянка вторит ей хохотом, жадно разглядывая полные руки Пламены, сжимающие легкий меч. В ее глазах по-прежнему горит что-то темное и злобное. И Пламена, когда отходит от испуганного лешего, присматривается к Марьянке внимательнее, считывает каждый ее жест и взгляд, с удивлением замечая затаенную нежность к Морене, частые прикосновения, от которых Морена, в свою очередь, молчаливо уходит. Удивление только растет, когда леший уходит ненадолго, и между Мореной и Марьянкой завязывается короткий разговор: — Противен он мне, — произносит Марьянка резко и отпивает немного вина, глядя в глубокие темные глаза. — Зачем же замуж за него идешь? — А то меня кто спрашивал. Бабка всунула в руки ему и была рада радешенька. — Убила б его, первый что ль, — хмыкает Морена. — Коли б ты попросила, убила б. Морена качает головой, ничего не отвечая. Она бросает быстрый взгляд на Пламену, и та внезапно ощущает стыдливый жар на щеках.

***

Дни идут один за другим стройной чередой, однотипной и скучной. Пламена часто гуляет по саду, поет с мавками, обучая их заунывным балладам, стреляет из лука, решившись отказаться от меча, наблюдает за Мореной, постепенно раскрывая ее для себя с разных сторон: как жестокую правительницу тьмы, когда она без жалости и сожаления убивает одного из упырей, утащившего у нее колье; добрую, когда одна из мавок падает в колени, умоляя не отдавать водяному, и Морена вздыхает, отсылая вместо нее золотой кубок. И податливую настолько, что сердце начинает щемить от смешанных чувств, потому походы в баню становятся одинаково желанными и нелюбимыми. Пламена теперь не хлещет Морену веником со злостью, а старается действовать мягко, не оставляя полосы на коже, но заставляя ее подрумяниться. Когда ей удается выверить нужную силу удара, Морена перестает утыкаться лицом в сложенные руки, теперь она расслабленно лежит на них, иногда поворачиваясь к Пламене. Единственный момент, в который к ней возвращается собранность и скованность: когда Пламена проводит жесткой мочалкой по ее телу и изредка, поддаваясь желаниям, касается горячей смуглой кожи, наслаждаясь нежным вздрагиванием, а порою и тихим сладким стоном, после которого Морена всегда быстро отстраняется. Пламена и раньше ее не боялась, лишь осторожничала, а потом и вовсе стала чаще дерзить, наслаждаясь усмешками и искрами в темных глазах. Распалять хладнокровную хозяйку — любимое занятие. Все существование свелось к хождению по краю пропасти, к танцу с мечом. И разговорам ни о чем, в которых Морена часто подшучивает над ней и редко, едва слышно говорит ласково: «Дурашливая», — Пламена могла бы обидеться на нее, но почему-то чувствует вместо едкой злости что-то сладкое и тягучее, как мед. Однажды череда серых будней прерывается. — Княжна, — зовет мавка, и Пламена отрывается от пяльцев, — Морена ждет вас у себя. Пламена удивленно поднимает брови, никогда прежде Морена не звала ее к себе, они пересекались во дворце, гуляли в парке, ходили вместе в баню и сражались на мечах, но на этом все. — Что ей нужно? — Не знаю. Нам лучше поторопиться. Пламена кивает и следует за мавкой по длинным путанным коридорам в небольшую комнату. Морена сидит на кровати в одной ночной рубахе. Одного взгляда хватает, чтобы понять: у нее жар. — Знаешь ли ты, как лечить людей, княжна? — хрипит она, откидываясь на подушки спиной. Пламена робко кивает, разглядывая непривычно бледную хозяйку. Она осторожно подходит, не спуская глаз с болезненного румянца и потрескавшихся, сухих губ. — Хорошо, — шепчет Морена, — вылечишь меня, отпущу, если нет… со мной сгинешь. Пламена испуганно вздрагивает. — Я ж не лекарь, как я?.. Но Морена не отвечает, устало откидываясь на подушки. Пламена вздыхает, и начинается череда бессонных ночей. Она заставляет пить отвары, протирает мокрое от пота тело прохладной тряпкой и мысленно просит очнуться. — Вы бы могли сбежать, пока Морена… — говорит мавка ей, подавая еще студеной воды. Пламена некоторое время молчит, разглядывая тяжело дышущую Морену, тяжело вздымающуюся грудь и потное лицо. — Ты тоже могла бы сейчас жить при водяном, как царевна, а не раба, но ты здесь, — произносит негромко. — Принеси живой воды, сможешь принести? Мавка смущенно потупливает взгляд, поправляет длинные спутанные гладкие золотые волосы синеватыми пальцами и прикрывает мутные глаза белыми ресницами. — Принесу… Это другое, княжна. Я жизни другой не знаю… знаю, что водяной меня опустошит и умертвит. А вы… вы живая и даже крестьянской жизни не ведали. — Так ежели уйду я, она, — кивок на Морену, — помрет. — Вам ли не все равно, — шепчет мавка. Пламена делает вид, что не услышала ее. Духу в ней не хватает сбежать, оставив Морену на верную смерть. Да и Морена обещала ведь отпустить на волю, нет причины ей не доверять, поэтому Пламена ухаживает за ней трепетно и со всем старанием, иногда обводя уродливые шрамы подушечками пальцев. Морена красивая, хотя и необычная. Она угловатая и костлявая настолько, что ее хочется откормить, чтобы бедра стали мягкими и округлыми, руки пухлыми, но в этой остроте тела скрывается хрупкая красота цветка: тонкого, гибкого и нежного. Пламена и прежде замечала пленительность хозяйки, но теперь, когда та лежит в кровати беспомощной и слабой, в груди жалость, порожденная шрамами, разгорается ярким жадным пламенем и прикрывает собой едва дышущую нежность. Иногда, когда жар усиливается по ночам и кидает Морену в бред, глаза начинает жечь от подкатывающих слез. Однажды Морена приходит в себя и шепчет: — Дурашливая, чего слезы льешь? Бежала б, — слабо так шепчет, одними потрескавшимися губами. Пламена только зажмуривается и головой качает из стороны в сторону, хватая крепко тонкую слабую руку. Постепенно Морене становится лучше, она уже большую часть времени не спит, а следит темными глазами за Пламеной, за тем, как она управляет мавками, учит их делать отвары, формирует меню на день, вышивает на пяльцах. А еще спустя пару дней они начинают разговаривать, и Пламена даже пару раз посмеивается над чужой сварливостью и вызывает несколько улыбок рассказами о своих детских проделках. — Где ты выучилась знахарскому делу? — спрашивает Морена. — Приходилось самой раны лечить, а иногда и горячку у разбойника, больше некому было учить с мечом сражаться, да из лука стрелять… отец нанимал знахарок, дабы они все поясняли. Он во многом навстречу мне шел. — Чего ж ты бежала от отца? Замуж поди не хотела? — спрашивает Морена. — Не хотела. За воина меня отдать думали, как награду за победу. Тошно. — В рабстве не тошно? — хмыкает Морена. — Крестьянам хуже, — пожимает плечами Пламена и лукаво стреляет глазами, говоря неожиданно для себя же, — лучше уж служить красивой повелительнице тьмы, нежели обслуживать грубого мужа. Морена снова хмыкает, потупляя взгляд.

***

Теперь, когда Пламена видит Морену в саду, она не прячется, чтобы наблюдать, а подходит к ней, пугая воронов своим появлением. — Княжна? — удивленно произносит Морена. — Пламена, — с лукавой улыбкой слегка кланяется та, — что вы делаете? — Обучаю воронов. Не думаешь же ты, что они сами нападают на пришлых? Я учу их командам, они выполняют. — Можно? — с любопытством спрашивает Пламена. Морена удивленно приподнимает бровь, но хмыкает и протягивает мертвую крысу, чуть наклоняя голову на бок, словно забавляющаяся кошка. — Покажи им еду и сделай так, — Морена указала пальцем на большой камень у дороги. Пламена поднимает крысу, внутренне содрагаясь от ощущения мягкой и холодной плоти под пальцами, повторяет жест и резко выдыхает, когда крупный ворон резко опускается на камень, вонзает в него когти и откидывает в сторону, после чего подлетает к крысе, требовательно каркает, чем вынуждает кинуть ему еду. — Как странно, — проговаривает Пламена. Морена пожимает плечами и продолжает тренировку. Солнце красиво подсвечивает ее медовую кожу и черный волос, лучами утопает в темных глазах. Мужской костюм подчеркивает тонкость и хрупкость ног. Руки, вымазанные в крови, выглядят несколько диковато, и Пламена чувствует потребность отмыть тонкие пальцы и украсить их драгоценностями. — Откуда у тебя столько воронов? — спрашивает с любопытством. — От Кощея остались. Жалко мне их, не стала убивать. Волков пришлось, больно верные были. Пламена опускает задумчивый взгляд. — Неужто ты убила своего мужа? — говорит она тихо. Морена почесывает севшего на плечо ворона под клювом, застывает на несколько секунд. — Это он тебя так? — спрашивает Пламена, не дождавшись ответа. Морена неожиданно хохочет. — Ежели он это был, он здесь был бы. Так просто не отделался, — проговорила холодно. Пламена судорожно сглатывает, вздрагивая от обжигающих затаенной злобой глаз.

***

Она давно уже может уйти, несколько мавок намекали ей на это, сама Морена говорила, что ее может провести до людей берегиня, но Пламена медлит, раздумывая над своей судьбой. Она вернется домой, а там Ярослав, вынужденный брак и жизнь, задавленная хваткой мужа, всю молодость сгубит, сама изойдет в ненависти, желая смерти в битве кормильцу. Все будет так, как ей не хотелось. Ее путь сюда был полон надежд на смерть: погибнуть в бою за княжну и освободиться, унестись духом к небу, превратившись в птицу. А что теперь? Бежать из места, в котором хозяйка богатого замка относится к ней с уважением и добром? Зачем? Поэтому Пламена расспрашивает мавок о близлежащих деревнях, где можно было бы остановиться. И ловко уходит от расспросов Морены. Кажется, будто Морена хочет уже скорее избавиться от нее, и от этого становится горько, настолько, что однажды Пламена вспыхивает и упрекает ее: — Неужто надоела тебе? Рабыню желала, теперь что? Не угодила тебе? — вскрикивает, резко вскакивая со стула и опрокидывая его. — Так какая раба из тебя? И ведра поднять не в силах! — фыркает Морена и откидывается спиной на спинку трона и отпивает немного вина из кубка, несколько капель остается у нее на нижней губе, а она слизывает их. — На что ты мне? Али ты рабою быть желаешь? Готовить не умеешь, мыть не умеешь, с тебя только тело брать, желаешь к ним пойти? — Морена сухо кивает на упырей. — Ах ты… — Пламена задыхается от возмущения. — Завтра же с берегиней уйду! — Скатертью дорога. Пламена резко разворачивается и быстрым шагом выходит из столовой, практически бежит в сад, за ней едва успевает идти мавка, поэтому часть пути проходит в кромешной тьме дворца. Она даже останавливается на пару мгновений в коридоре, делает глубокий вдох и наугад ступает вперед, упираясь в дверь, но, когда пихает ее от себя, попадает не на солнечный двор, а в еще более темную комнату. Под ногами мягкий ковёр, даже более мягкий нежели в комнате Морены, но он будто затягивает в себя, а не дарит уют. — Туда нельзя! — вскрикивает мавка. Пламя от свечи в ее руке освещает часть комнаты. Пламена разворачивается и выхватывает из холодной руки подсвечник, после чего проходит вглубь. Комната большая, в ней могло бы разместиться сразу человек двадцать совершенно комфортно, но в ней практически ничего нет, только кровать у стены напротив двери, тоже большая, на которой могло бы лечь и не касаться друг друга четверо человек. Вокруг валяется множество черных перьев ворон, над кроватью несколько подсвечников с остатками черных свечей (скорее всего, воск смешан с чьей-то кровью). Пламена подходит ближе к кровати и выдыхает: постель смята, как после битвы, валяется несколько кубков с засохшим вином, судя по красному цвету на стенках, и кинжал, усыпанный изумрудами, вымазанный запекшейся кровью. Пламена задумчиво берет в руку кинжал, сцарапывает ногтем кровь и замечает на лезвии символы, такие обычно рисуют, прося помощи у Перуна и Хорса. Она бросает оружие обратно на кровать и разворачивается, сталкиваясь лицом к лицу с Мореной. Морена стоит даже без свечи в руке, сжимает руки в кулаки, но ничего не произносит, поглядывая то на кинжал, то на Пламену. Ее острые скулы словно становятся еще острее, темные глаза сияют яростью. — Ты убила Елену? — дрожащим голосом произносит Пламена и подается спиной назад, врезаясь в стену. Пламена хохочет, но в одно мгновение становится серьезной. — Нет. Однако же… ты близка. Тут испустил дух Кощей. — Ч-что? — глаза Пламены удивленно расширяются. — Здесь я потеряла свою честь, — продолжает Морена. — Я потом зарезала его, убила до смерти. — К-как? — Показать? — Морена поднимает насмешливо бровь. — Он муж твой! Разве ж можно! — А можно красть девиц? Насиловать можно? Пламена опускает горящие глаза. — Можно, — шепчет, ощущая жжение слез. Морена криво усмехается, внезапно вынимает остаток черной свечи из подсвечника, хватает за руку Пламену и тянет за собой, та слабо сопротивляется, но быстро покоряется и позволяет увести себя в комнату Морены. — Садись на кровать и жди, — звучит приказ. Вспыхивает огарок, и пространство начинает заполнять сладкий едкий запах. Пламена, ничего не понимая, делает глубокий вдох и резко закашливается. В груди начинает печь, и жар опускается все ниже и ниже, заполняя тело собой, расслабляя его и словно поджигая. Тело горит, и ткань его не просто раздражает, а будто раздирает на части. Пламена трясущимися руками снимает широкий пояс, платье, даже тонкую рубашку сдергивает с пылающей кожи. Но огонь будто только усиливается, особенно внизу, там, куда она стыдилась даже смотреть. — Можно же? Так ты промолвила? — произносит Морена и накрывает прохладными ладонями грудь, а после льнет к губам, касается их медленно и вместе с тем жадно, срывая звонкий стон. — О-обожди, — слабо упирается в плечи руками Пламена, но жар быстро вытесняет все мысли, и она уже сама прижимается ближе, поскуливая от ласковых ладоней на спине и животе. Морена заставляет ее лечь, нависает над ней и начинает покрывать поцелуями грудь, опуская ладони на внутреннюю часть бедра, а после туда, где печет сильнее всего. Пламена задыхается, всхлипывая от жара и наслаждения, и уже хочет поднять Морену, чтобы поцеловать ее, но та, словно ошпаренная, отскакивает от нее, потом быстрым движением тушит остаток свечи, неожиданно отчаянно говорит: — Нет, — и выбегает. Пламена сначала вскакивает, чтобы броситься следом, желая вновь окунуться в холод нежных рук и успокоить жар, но внезапно ее отпускает, она стыдливо загорается красным, дрожа всем телом натягивает одежду, и только тогда начинает рыдать от осознания произошедшего, рыдать громко и истошно, все еще ощущая остатки жара и призрачные прикосновения. Между ног продолжает печь, а еще там как-то странно, мокро так, что хочется тщательно вымыться. Ее начинает тошнить от отвращения. — Насиловать можно? — всплывает в памяти холодным голосом Морены. — Нельзя, — отвечает воспоминаниям Пламена, всхлипывая. Она встает на дрожащие ноги, берет отнятые у мавки свечи и выходит из комнаты. В этот раз выход во двор найти удается.

***

— А-а, — тянет сирин, подлетая к Пламене, любопытно заглядывая ей в глаза, — это ты Кощея искала. — Я, — кивает Пламена, поеживаясь. Она только в этот момент понимает, что сбежала. Вокруг нее не ухоженный сад, а чаща, кишащая нечистью, и в этот раз в руках нет ни лука с колчаном стрел, ни меча. — Морена отпустила тебя? — Можно и так сказать. — А мы думали, не пустит. Марьянка говаривала, люба ты ей больно. Пламена опускает взгляд, поджимая губы. — Ей-то почем знать? — Дэк, они ж того, как муж с женой жили, докель Кощей Морену не украл. Пламена удивленно приоткрывает рот и рвано выдыхает, а сирин тем временем продолжает. — Уж не знаю, чего они разбежались, да только до тебя Морена Марьянке ни в чем не отказывала, а тут тебя не отдала, даже отогнала от тебя. Марьянка говорит, это значит, нужна ты ей. Пламена стыдливо краснеет, вспоминая жадные поцелуи и касания. Теперь, когда эмоции стихли, все видится ей в другом свете. Между ног снова начинает печь, но она отталкивает яркие образы от себя. — Ты Елену видела? — спрашивает Пламена с надеждой. — Княжну-то? Как не видеть, видела. Берегиня ее к милому вела. — К кому? — К милому. Она ж сама пришла сюда, чтобы с ним бежать потом. Морене в ноги пала, заплатила щедро, да бежала. Пламена почесывает брови, стараясь понять происходящее, и устало приваливается к березе. Несколько слезинок стекает с ресниц, и она тихо присаживается на землю, пачкая платье. — Жениха что ль увела она у тебя? Чего убиваешься? — сирин опускается рядом, накрывая человеческую часть своего тела волосами. Пламена забывает о ней тут же, погружаясь в мысли. Она думает о том, что Елена сама рассказывала о Кощее, о смерти которого никто, кроме нечисти, не знает; о том, что про разбойника, знающего дорогу к дворцу, всем известно; о том, что Морена не показала Елену и ничего о ней не сказала. — Почто Морена оставила меня? — шепчет одними губами, вспоминая первую встречу. — Понравилась, — звучит внезапно ответ. Пламена испуганно поднимает взгляд и сталкивается глазами с Марьянкой, та держит в руках букет каких-то трав и криво усмехется полными губами. — Бежала-таки? — говорит со смешком. — Ладно, ступай за мной. Темнеет уж, утром отправишься в путь до деревни. Пламена нерешительно поднимается, но остается на месте. — Идем, говорю, не трону я тебя. Не слышала, что про меня говаривают? Накормлю, в баньке помою, спать уложу. — Не про бабку то разве? — говорит Пламена. — Про весь наш народ! — звучит гордо. — Идем.

***

Избушка Марьянки отличается от рассказов охотников и ведунов. Как минимум, вокруг нее не стоит забор с отрубленными головами, над крышей не летают вороны. Как максимум, она поворачивается не от заговора, а от хозяйкиного: — Повертывайся давай! Пламена давит смешок, с любопытством разглядывая огромные куриные желтые с острыми когтями ножки и грубо обработанные стволы сосен, из которых собирали саму избу. Избушка опускается на уровень земли, позволяя хозяйке с гостьей забраться внутрь. Марьянка открывает дверь, рукой указывая на вход: — Проходи, гостем будешь. Пламена со вздохом входит, попадая в наполненную запахами трав единственную комнату. Печки, на удивление, нет. Вообще изба походит не на жилой дом, а на склад различных лекарств. Стены и потолок увешаны сухими пучками и букетами, столы (а ими заставлено все) тоже завалены различными цветами. Пустует только одна лавка с подушкой на ней (и то рядом с ней стоит метла, прямо как в сказках: со ступой) да пол. На полу Марьянка и расстилает скатерть, на которой в один миг оказывается множество всего: запеченая курица, мягкий хлеб, рыба, потроха, тушеные в сметане, яйца, фрукты и красное вино. Пламена присаживается рядом со скатертью, поправляя полы юбки, молча берет кусок хлеба и жадно откусывает. Марьянка тоже ничего не произносит, даже не ест, лишь рассматривает внимательно все тем же взглядом с затаенной злостью. Впрочем, может быть не злость это, а ревность. Но то-ли-злость-то-ли-ревность не сказывается на гостеприимстве, поэтому Пламена старается не замечать колких пронзительных глаз. — Куда идешь-то? — спрашивает Марьянка. — Не знаю. Иду да иду. Как бежала, не помню. Куда идти, не знаю, — Пламена пожимает плечами, деланно равнодушно откусывая кусочек козлятины, тушеной с овощами. — Вон оно как, — задумчиво тянет Марьянка, — чего ж бежала? Пламена вновь мучительно краснеет, обжигаясь воспоминаниями. Ей становится стыдно и горько, к горлу подкатывает тошнота, но она все равно упрямо пережевывает и сглатывает мясо, раздумывая над ответом. — Поссорились, — говорит наконец хмуро. — Как она Кощея убила? — Почем мне знать? Говорила, отравила. — Она говорила и что Елену в рабстве держала, да только ложь то было, — бормочет Пламена. «И тот кинжал в крови, соврала Марьянке? Зачем? А зачем лгать мне?», — думает и оттого пропускает слова Марьянки: — Понравилась ты ей, потому солгала, а вот Кощея Морена ненавидела всегда. Для чего ж врать о нем? — Он ее одурманил, — хмуро шепчет Пламена, будто больше для себя, и отставляет от себя дальше еду, не справляясь с тошнотой. — Почем знаешь? — Марьянка щурит и без того маленькие глаза. — Ее не так-то просто обмануть, а дабы одурманить, нужно либо долго дышать свечами, либо и без того желать. — Сама она мне сказала, — огрызается Пламена. Ей вновь становится стыдно. Желала ли она? Да. Только вот не так. Без дурмана. Без ощущения беспомощности и отчаяния. — Значит, долго дышать надо было… Вспоминается смятая, как после драки, постель, два кубка и кинжал, вымазанный кровью, белесый шрам выше поясницы. Только в этот момент Пламена понимает произошедшее. Морена показала часть того, через что прошла сама. Отвращение, стыд, жар, тошнота. И в сердце неожиданно вспыхивает давно зажженная жалость. Какого ей было? Пламена настолько глубоко уходит в себя, что не сразу замечает повисшую тишину и внимательного, изучающего взгляда, а когда приходит в себя, старается как можно невозмутимее налить себе вина, отпить его, но ее глотки такие большие, что все усилия тратятся напрасно. — Сирин сказала, вы жили вместе? Это правда? — Пламена отгоняет мысли и сосредоточивается на разговоре. — Отчасти правда. Она жила в деревне людей, ее ведьмой считали, вот ей и приходилось прятаться в лесу, мы познакомились, полюбили друг друга. — Но сейчас она одна. — Не простила меня потому что. Я Кощею украсть ее помогла. Думала, не тронет, он обманул. — Думала, не тронет, и свечи ему дала? — вскрикивает Пламена, мысленно удивляясь вспыхнувшей ярости и желанию защищать Морену. Так стало горько за нее: обычную девушку, полюбившую ту, которая предала; девушку, утащенную в логово нечисти, обесчещенную и бесконечно одинокую. — Откуда иначе такие познания? Про свечи я ни словом не обмолвилась. — Я до кражи Морены давала… для рабынь. Больше они с Марьянкой не разговаривают. А наутро к ним прибегает знакомая Пламене мавка и испуганно, сбито говорит: — Княжеские люди идут. Морену сгубить хотят! Пламена вскакивает с лавки одновременно с Марьянкой. — Ты! — рычит Марьянка. — Твоих рук дело! И кидается на нее. Пламена хватает метлу и сильным движением ударяет Марьянку в живот, отбрасывая в сторону от себя, а потом поворачивается лицом к напуганной мавке и приказывает стальным голосом: — Веди ко дворцу, — присаживается у стонущей на полу Марьянки и обращается к ней. — Меч есть? Лук со стрелами? Ответа не дожидается, только проклятий, поэтому решает не терять времени, а бежать.

***

У дворца валяется множество трупов людей и воронов. Пламена хладнокровно присаживается рядом с одним из них и вытаскивает у погибшего из закостеневшей руки меч, но тут же бросает его и отнимает лук и пару стрел у другого воина, после чего бежит внутрь. Только на входе замирает, прислушиваясь. До слуха доносится грубый мужской голос, и Пламена, не помня себя от страха, несется на звук, угадывая удивительно точно, куда нужно ворваться. — Ярослав? — выдыхает пораженно, даже лук опускает на немного ниже. Морена крупно вздрагивает от ее голоса, вся замирает, одеревенев, но головы не поворачивает. Ярослав сжимает в руке направленный на нее меч. — Пламена, — выдыхает он и осторожно поворачивается к ней, — ты живая? Али то морок ведьмы? — Живая, — негромко отвечает она, рассматривая Морену. Как всегда холодную, даже перед лицом смерти. И красивую. — Отойди от нее, Ярослав. Тот понимает ее неправильно и гордо улыбается: — Не бойся за меня, княжна. На меня ведьминские чары не действуют, голову отрублю, отец твой нас честь по чести наградит. Пламена уверенно поднимает лук. — Отойди от нее, — говорит на этот раз тверже. Ярослав на несколько секунд удивленно замирает, а потом вспыхивает яростью и уже заносит меч для удара, когда в него вонзается острая стрела. Меч падает из рук. Следом за ним падает и воин, захлебываясь кровью. Пламена старается не думать о том, что убила человека. Живого, со своими мечтами, целями, воспоминаниями. Еще несколько минут назад жившего человека. Она прогоняет мысли об этом и мчится к все также ни разу не взглянувшей на нее Морене, кладет на плечи руки и внимательно осматривает все тело, чтобы убедиться: цела. — Морена, — выдыхает обессиленно и опускает голову на хрупкое плечо, утыкаясь в него лбом. — Морена… На глаза набегают слезы, и Пламена позволяет им скатиться с кончиков ресниц, а когда ее робко приобнимают за талию, и вовсе начинает рыдать, прижимаясь крепче. Морена вздрагивает, но не отстраняется, вместо этого зарывается лицом в волосы и делает глубокий вдох. — Ты прости меня, — шепчет в макушку. Пламена отрицательно качает головой и приподнимается на носочки, жадно приникая к губам. Морена отшатывается, но тут же сама впивается в губы жарким поцелуем, крепко сжимая талию в руках. — Пойдем отсюда, — шепчет, когда поцелуй прерывается. Пламена и не против. Она бросает беглый взгляд на бездыханное тело со стрелой в горле, содрогается и прижимается к Морене плотнее, когда та проводит ее мимо трупа.

***

Ночью, когда мавки уже убрали все тела и отмыли полы дворца от крови, Пламена рассказывает о себе тихо. О том, как всю жизнь не понимала: почему должна любить их — мужей? за что? Ее влекли женские губы, ясные лукавые глаза и ноги, скрытые полами юбки. Походы в баню были невыносимыми. И особенно невыносимо было терпеть дни, когда подружки обсуждали молодцев, вздыхали и лезли целоваться, чтобы научиться нехитрому делу. — Оттого-то Ярослав и был мне противен. Морена кивает понимающе, но ничего не отвечает. — Нравлюсь тебе? — жадно спрашивает Пламена. — А я тебе? Люба? — Так, как не должна быть, — пылко отвечает Пламена и тянется за поцелуем, требовательно и немного грубо. — Когда ты бежала, — говорит Морена, — я думала, помереть. Что за жизнь в окружении нечисти без единой живой души? Думала, ты возненавидишь меня. Корила себя. А ты жизнь спасла мне… Теперь не отвечает уже Пламена, только молчаливо тянется к лицу Морены и нежно гладит его ладонями, притягивая к себе для ласкового поцелуя, и давит в себе желание довольно улыбнуться, когда к ней податливо прижимаются. Ей все еще неприятно вспоминать этот случай, стыдно, но отвращения к Морене нет. Скорее колкая обида, перемешанная с жалостью. «И это глупо, — думает Пламена, — но не глупее, чем отправляться к Кощею за сестрой, когда ты не добрый молодец».