Яд в игристом

      Ран стоит перед Айко на коленях, целует исхудавшие женские руки предельно жадно, покрывая каждый миллиметр её потрескавшейся кожи касанием своих мягких губ. Он так извиняется, выпрашивает у неё снисходительного отношения к себе, но в то же время даёт Хошизоре шанс быть понимающей и мудрой женщиной: раз он сам просит прощения, значит, она обязана его простить.       — Айко, ты же не глупа, — шепчет Хайтани и прижимается щекой к её голым бедрам, которые покрыты блестящими шрамами. — Знаю, что не глупа. Так почему ты не понимаешь с первого раза?       Хошизора не отвечает, потому что у неё болит прикушенный язык и выбиты два здоровых зуба, осколки которых всё ещё сидят в дёснах. Ей больно. Больше морально, нежели физически, но от этого не становится ни капли легче.       Её кожа — фарфор, трескающийся под напором Рана; её глаза — рубины, темнеющие в те моменты, когда Хайтани стоит к ней спиной. Она не ощущает себя человеком или кем-то живым и полным чувств. В ней едва ли горит чёрный огонь: маленький, еле заметный, но именно он греет её мыслями о том, что она может быть свободной. Айко мечтает наброситься на него со спины под стать хищному зверю, что выслеживает жертву и выжидает лучший момент.       Однако лучшего момента девушка пока не видит.       Взгляд Рана выжигает на её бледной, нездорового оттенка коже клеймо собственничества, и Айко кажется, что со скотом обращаются намного человечнее, чем с ней.       — Ответь мне, — он быстро теряет терпение и огрызается, — что тебе ещё нужно? Я прошу просто быть рядом, Айко.       Её ведь даже не Айко зовут. Хайтани называет её этим именем, потому что оно очень нравится ему. Ран считает, что оно подходит ей.       Ай — любовь.       Айко — воплощение его глубокой зависимости, твёрдые корни которой обитают на дне Марианской впадины. Далеко-далеко, глубоко-глубоко. И ей никак не разрубить их, какой бы острый топор ни был.       — Айко, ответь же, — почти умоляет Хайтани.       Ран кривится, когда мысленно сравнивает себя с наркоманом, который сидит на этой чёртовой игле любви. Дозы ему не дают уже долгое время — естественно, Хайтани готов лезть на стенку от того, как ему хочется вновь ощутить на себе её тёплый взгляд. Ему мало.       Мало. Мало. Мало.       Он хочет больше чувств от неё, больше проявлений эмоций, которые со временем становятся совсем пустыми. Айко такая по-блядски скупая, до невозможности жадная на демонстрацию к нему любви.       Ран не верит. Знает, что эта любовь есть. Нужно просто достать её из глубины, сломать рёбра, вырвать сердце и выпотрошить его, чтобы добраться до ядра. В этом ядре должно быть спрятанное Айко тёплое и нежное чувство, что будет греть Рана по ночам. Потому что её холодные руки и пустые глаза в интимном полумраке перестали нравиться ему, перестали приносить удовольствие и жажду. Он хотел большего.       — Айко, не молчи, — рычит Хайтани нетерпеливо, ожидая от неё ответа. Сжимает бёдра сильнее, и это приводит её в чувства.       — Ничего не нужно. Ты рядом, Ран. Это всё. Этого достаточно.       Айко снова его прощает: кивает, опускает взгляд к его горящим аметистам, которые царапают её душу острыми краями. Душа кровоточит, свербит от жалости к себе и ненависти к нему.       Пока в её взгляде можно найти нити покорности и глубокой потерянности, внутри — за душой и сгнившими органами — стержень уверенности становится всё слабее. Ломается, истончается с каждым разом и, кажется, вот-вот исчезнет.       Очередная попытка побега снова проваливается. Её треск неудачи смешивается с недовольным, тихим и грубым голосом Рана, когда тот находит её на месте преступления.       Хайтани мгновенно вскипает: жалкая воровка посмела так нагло украсть его сердце, а теперь намеревается сбежать вместе с драгоценным органом? Возможно, Хайтани проживёт без сердца какое-то время, но без неё — нет. Абсолютно точно нет.       В тот момент Ран зовет Айко настоящим именем, заставляя испуганно замереть. Её собственное сердце взлетает к горлу, вызывает приступ горькой тошноты, а затем резко опускается к пяткам и трескается на мелкие кусочки от осознания безысходности.       — Кибо.       Она спотыкается о собственные ватные ноги и летит вниз. Мечтает разбиться и больше никогда не вставать, но снова выживает.       Её секундного ступора хватает достаточно, чтобы Ран схватил исхудавшее женское тело, оттащил в ванную комнату и приковал наручниками к горячему змеевику.       Хайтани жесток, когда злится. Местами и вовсе безрассуден, если гнев закрывает ему глаза, а здравому смыслу — рот. Ран не понимает, с чего бы ей вообще жаловаться на жизнь. Он готов ей весь мир к ногам кинуть и целовать места, по которым ходят её стопы, а она лишь скалится на него.       Кибо чувствует неприятный жар на холодном теле и страх, заполняющий мозг беспокойными мыслями. Почему-то раньше у неё хватало смелости и дерзости смотреть ему в глаза, сейчас — нет. Силы остаются лишь на то, чтобы разглядывать его ноги. На то, что находится выше, она смотреть уже не может.       Поэтому Айко прекрасно видит, как носок его идеально лакированного ботинка точно ударяет в голень. В самую косточку. Тело содрогается от резкой боли. Она поджимает колени к себе в надежде избежать нового удара, хотя знает, что это бесполезно.       — Возможно, так ты поймёшь, — хрипло шипит он ей в лицо, приподнимая её голову за отросшую чёлку. — Своенравная до скрежета зубов, чертовски непокорная… Меня это раздражает, понимаешь? Нельзя меня раздражать. Тебе же будет хуже, Айко. Мы ведь это уже проходили, не так ли?       Хайтани оставляет её так на всю ночь, а проверяет лишь утром, когда заходит, чтобы принять душ. Встаёт перед ней, медленно стягивая с себя домашнюю футболку. Ловит на себе женский взгляд — немного сонный и затуманенный, — и рот его искажается в недоброй улыбке.       — Попросишь освободить? Руки онемели, да? — Ран касается её подбородка, приподнимая голову вверх. Айко болезненно стонет, упрямо отводит взгляд и ненавистно поджимает губы, когда его палец очерчивает контур её рта. — Попроси же. Скажи, что больше в твоей голове не появится и мысли уйти от меня.       Член дёргается от этой картины. Да, его возбуждает её бессилие, и он считает это нормальным. Что в этом плохого? Это естественно, думает Ран, ведь его тело именно так реагирует только на неё: жаждет до сводящих в зуде конечностей и сухости в горле. Хайтани готов наброситься на неё, но сдерживает себя. Он не животное в период спаривания, но и далеко не святой: Айко нужно преподать урок за попытку оставить его одного. Немного напомнить, где её место.       Ран заставляет свою пленницу смотреть, как он удовлетворяет себя перед ней, пока тёплые капли воды скользят по его поджарому телу.       — Айко, смотри, — свободной рукой он упирается в верхнюю перекладину душевой кабины, тенью нависая над ней. — Смотри внимательно.       Кибо слышит его сбивчивое дыхание и стоны, которым он позволяет вырваться с сухих губ. Ран далеко не тих в постели, но даже для него в этот раз слишком громко, чересчур наигранно и неестественно. Специально, чтобы получить от неё нужную реакцию: вздрагивание тела, стеклянный взгляд, без интереса следящий за его рукой.       По сравнению с рукой Айко, его рука на члене смотрится неправильно, как-то неестественно. Они оба привыкли наблюдать иную картину, когда её тонкие пальцы обхватывают его ширину, двигаются мягко, не торопясь, под его чутким руководством.       Сейчас всё происходит иначе: Хайтани агрессивен, норовится закончить начатое лишь для результата, а не получить удовольствие. Он берёт всю свою волю в кулак, чтобы не воспользоваться услугами этого рта упрямой хозяйки: Ран теперь лишь представляет, как бы Айко задыхалась, беря всю длину; как бы её милый носик упирался в его лобок, а рубиновые глаза без слов умоляли дать возможность перевести дыхание.       Вот только Кибо всегда хреново сосёт, потому что не хочет этого делать. Задевает зубами его чувствительную плоть, прикусывает и бьёт его по бёдрам, когда Ран насильно прижимает её за затылок к себе. Бывает, он обхватывает её голову даже двумя руками, игнорируя протесты, и грубо трахает. Это происходит довольно редко. Только тогда, когда Рану невтерпёж, а Айко попадается под горячую руку.       Сейчас Хайтани даже не трогает её, но Кибо чувствует себя предельно униженной: сперма пачкает выпирающие ключицы, стекая капельками в ложбинку меж грудей. Ран не удосуживается убрать за собой и уходит готовить себе завтрак. Делает это намеренно, наказывая. Хошизора остаётся сидеть в ванной с этим отвратительным засохшим пятном, фантомным ощущением противного поцелуя на губах на прощание и чувством полного изнеможения.       Айко истончается. Его повсеместный контроль одновременно размывает края её истинных и навязанных Раном чувств, а ещё упорно очерчивает границу между «можно» и «нельзя».       Айко точно знает, что можно соглашаться с ним во всём; можно ублажать его по ночам; можно говорить с ним на разрешённые темы; можно дышать свежим воздухом на балконе; можно смотреть только определённые каналы на телевизоре; можно любить-боготворить-жаждать только его.       Айко опытным путём знает, чего делать нельзя.       Нельзя перечить, хамить и огрызаться.       Нельзя выходить за пределы квартиры.       Нельзя воспринимать его как врага.       Нельзя противостоять ему.       Нельзя общаться с родственниками и друзьями.       Нельзя касаться его ноутбука и телефона.       Нельзя заходить к нему в кабинет.       Нельзя открывать дверь кому-либо.       Нельзя говорить ему «нет».       Нельзя причинять себе боль.       Проще говоря: нельзя всё, кроме пунктов «можно», которых не так уж и много.       — Умница, — Ран улыбается искренне, убирая с её глаз солёные слёзы. — Моя ты умница. Ну же, не плачь, красавица. Хочешь, я куплю тебе одежду? Украшение? Я видел, как ты листала журнал. Ты хочешь новое кольцо? С рубином, как твои глаза?       — С аметистом, — поправляет Айко его, и Ран расплывается в довольной улыбке от услышанного, — как твои глаза.       Хайтани радуется, когда все идёт так, как хочет он, ведь контроль — идеальное оружие.       Подчинение Айко — его жизненная цель.       — Расскажи мне, как прошёл твой день? — один и тот же вопрос звучит постоянно, изо дня в день.       — Хорошо, — на автомате отвечает Кибо, сдирая кожу с губ зубами, и добавляет: — Было скучно.       — Так займи себя, — он пожимает плечами, вырисовывая большим пальцем круги на теле. Губы лениво посасывают её кожу. — Книжку почитай. Разве зря я тебе их покупал?       — Они неинтересные.       — Или ты слишком глупа, чтобы найти в них нечто интересное.       Его руки обхватывают её бедра, пальцы вновь касаются шрамов на коже, и он задумчиво рассматривает каждый. Ему не нравится. Айко должна быть идеальной. Если шрамы и есть, пусть он их не видит. Потому что Хайтани прекрасно знает, что причина этого недостатка — он сам. Рана это гложет, а он не любит чувствовать себя виноватым.       — Спрячь это, — резко меняется его настроение. — Портит весь вид. Мне хватает твоего недовольного лица по утрам.       — Ты сам сказал носить шорты, — понуро замечает девушка. Вспоминает его слова, как способ ткнуть мордой в его собственную оплошность. Он злится.       — А теперь говорю: прикрой это либо избавься от этих меток, — Ран встаёт и с пренебрежением оглядывает женское тело, — хотя ты не можешь этого сделать, не так ли? В таком случае остаётся один вариант.       — Тебе противно?       — Да, — резко отвечает он, — да, Айко, мне противно.       Ещё Рану противно от её взгляда, в глубине которого он видит огоньки ненависти. Ему нужна её любовь, ненормальная зависимость и всё то, что он даёт ей, — Хайтани не выносит, когда Айко становится холодной к его подаркам или к знакам внимания. Ран старается изо всех сил вернуть благосклонность, но получает лишь одно — безразличие, от которого он готов выть.       Знает, что заслужил, ведь обманным путём забрал её себе и обрубил все связи с внешним миром. Для остальных Кибо больше не существовало. Чужое мёртвое тело, изуродованное до неузнаваемости, похоронили вместо Айко — нужно было заплатить лишь несколько миллионов йен нужным людям, чтобы обеспечить правдоподобный несчастный случай. Поверили все. Даже он сам — на какое-то мгновение.       Айко встретила его морозным утром. Машина никак не заводилась. Потирая руки друг об друга, она скакала перед открытым капотом, в попытках понять, в чём была проблема.       Ран возник со спины: появился из неоткуда, шагов на хрустящем снегу не было слышно. Его голос, грация в движениях и взгляд, согревающий грудь, запомнились ей очень хорошо. Она не просила о помощи словесно, но её взгляд говорил за неё. Растерянная, замёрзшая Кибо повернулась к нему с ясной надеждой в глазах.       — Аккумулятор сел, — с умным видом сказал тот и улыбнулся, — прикуриватели есть?       В тот момент Кибо не знала, что уже стала жертвой его плана. Ни о чём не догадываясь, она отрицательно покачала головой.       — Пойдём к моей машине. Тебе сегодня повезло, удача на твоей стороне.       Снова обман. Гнусный обман. Была бы удача на её стороне — машина бы никогда не сломалась, а Ран не знал бы о существовании Хошизоры.       С тех пор она жалеет. Жалеет, что пошла с ним, что доверилась и рассказала ему в тот день больше, чем положено, не замечая тёмный блеск в сиреневых глазах. Ран смотрел на неё, почти не моргая, будто не хотел упустить ни одну деталь её внешности: родинки, оставшиеся красноватые пятна после прыщиков, аккуратно выщипанные брови, небольшой шрам около глаза — он запомнил всё. Хайтани сам того не понимая загнал их двоих в ловушку собственных чувств, которые нашёптывали ему одно: сделать её своей.       Хошизора поначалу ничего не подозревала. Ран был мил, галантен, задаривал подарками, даже когда она просила перестать делать это; отвозил на работу, забирал с работы — ему не нравилась мысль о том, что она могла бы сесть в машину к кому-то другому или, ещё хуже, поехать с кем-то на свидание. Хайтани ничего не стоило избавиться от человека, который решился посмотреть на неё не тем взглядом, но действовал аккуратно. Старался не спугнуть. Однако она лишь сейчас стала догадываться о том, куда пропали все её бывшие ухажёры.       Сначала это казалось милым, но со временем его действия приобретали странный оттенок собственничества: в её квартире обосновались его вещи, запах дорогого мужского одеколона витал в каждой комнате, появилась ещё одна зубная щётка в стаканчике и бритва. Любая попытка выйти из дома куда-то ещё, кроме офиса, и без него сопровождалась бесконечным потоком вопросов и недовольством, что она не уделяла ему должного внимания. Позже Ран стал настаивать на том, чтобы познакомиться с её родителями, а сам просил Хошизору пригласить его брата — Риндо — в гости, чтобы узнать друг друга поближе.       Его милая оболочка треснула, когда Кибо решила прекратить их общение. Собрала его вещи в одну кучу у входа, сунула в руки старую спортивную сумку, которую нашла на балконе, и указала ему на выход: из своей квартиры и из её жизни. Холодный взгляд его глаз не сулил ничего хорошего в тот момент, но она не придала этому большого значения.       Хайтани, конечно, не собирался мириться с её поведением, но умело сделал вид, что уважает данное решение. Весьма эгоистичное и глупое, по его мнению.       Не следить за Айко было невозможно. Особенно, когда у Рана были все средства и ресурсы делать это незаметно. Соблазн был велик.       Когда Хайтани перенасытился простым наблюдением со стороны и жгучей ревностью, он приступил к решительным действиям: подстроил смертельную автокатастрофу. Всё прошло настолько гладко, что он поначалу не верил в собственный успех.       Но вот она — его испуганная и милая Айко, что сидела на коленях на его кровати, одетая в его футболку, и горько плакала, умоляя отпустить.       — Мне нравится, когда ты рыдаешь, — большой палец рвано убрал слезу с щеки, — это возбуждает.       Ран не лгал, и она убедилась в этом сама, когда он положил её дрожащую руку на твёрдый член. Кибо не хочет вспоминать ту ночь: такую мучительно долгую и бесконечную. Он не отлипал от неё, привязывал к кровати, чтобы та не сбегала, завязывал рот, когда ему уже надоедало слушать крики боли. Под конец даже лёгкие поцелуи казались розгами, которыми наказывала её сама судьба за наивность, а ласковый шёпот превратился в проклятие. Нужно было бежать с самого начала, но теперь Хошизора винила только себя: подпустила опасного зверя слишком близко, сама приласкала его и дала надежду. Смертельный механизм был запущен, а она застряла меж шестерёнок, вот-вот готовая распрощаться с жизнью.       На утро Ран снова просил прощения: королевский завтрак в постель, тёплая ванна с маслами, успокаивающий массаж, нежные поцелуи в места, где красовались яркие синяки, и пустые обещания.       — Я перегнул палку, милая, — звонкий поцелуй заполнил паузу. — Клянусь, в следующий раз я буду нежнее. Просто пойми, это всё сделано не просто так. Это наш мир, понимаешь? Наш маленький мир, где только ты и я. И больше никого.       Кибо умна. Айко — нет. Айко ведёт себя так, как должно нравиться Рану. Кибо прячется за Айко, но не от страха — она выжидает лучшего момента. Просчитывает свои ходы и его, чтобы вырваться из цепких лап мучителя.       Кибо начинает с малого: анализирует его привычки, рабочее расписание; ненароком видит пароль от телефона и сейфа, спрятанного в его кабинете; запоминает вкусовые предпочтения; знает то, как он спит, что ест и где осторожничает. Она ничего не записывает, чтобы Ран ничего не понял. Кибо запоминает. Каждую мелочь. Каждую. А затем складывает пазл воедино.       Ран обожает игристое вино. Пьёт его в среду, пьёт в субботу и иногда в воскресенье, если в понедельник ему никуда не надо, но такое бывает очень и очень редко.       А ещё у Хайтани аллергия на цитрус и орехи. Вероятно, очень сильная, потому что тот всегда носит с собой пачку антигистаминных. В пиджаке во внутреннем кармане, в ванной за зеркалом в шкафу, на кухне в аптечке и, главное, в спальне на прикроватной тумбочке.       Первым делом Кибо убирает все таблетки прочь.       Старается делать это незаметно: почти вся квартира напичкана камерами, поэтому она осторожничает. Для получения нужного результата Кибо перестраховывается: мелкие таблетки смывает в унитаз, а упаковки режет на кусочки, прячась в туалете, где, к её счастью, нет камер (возможно, капля благородства у Рана всё ещё остаётся), и выкидывает в мусорное ведро партиями, незаметно, смешивая с другими отходами.       Пропажу он может заметить сразу, поэтому она переключает его внимание к себе каждый раз, чтобы у него не было возможности даже призадуматься о том, что чего-то не хватает.       Тянуть нельзя. У неё есть в запасе максимум сутки, чтобы провернуть начатое.       Самое сложное заключается в другом: заполучить нужные ингредиенты, так как закупками занимается исключительно Хайтани, запрещая ей выходить из дома. В их квартире не бывает таких продуктов. Никогда.       Приходится ослаблять внимание Рана: долго и упорно, пока тот не разрешает ей размять ноги и отправиться вместе с ним в магазин. Рискнув, она засовывает несколько апельсинов и лимонов по карманам своего худи, опасливо оборачиваясь вокруг. Плевать, если увидят остальные. Главное, чтобы не видел Ран.       И, кажется, происходит чудо — Кибо остаётся незамеченной. В нужный момент включает дурочку, растерянно объясняясь перед ним, что заблудилась с непривычки в таком огромном магазине и потеряла его из виду. Он верит.       Наверняка Хайтани даже не догадывается, что она знает так много. Однако со временем мужчина понимает, что происходит что-то странное: Айко вдруг становится ласковой и покорной, словно её подменили. Целует по утрам, с улыбкой встречает вечером, ночью — без кривляний и ненависти в глазах раздвигает ноги. Даже минет делает настолько хорошо, что у него мгновенно сносит крышу.       Всё складывается слишком идеально, и Рана это начинает напрягать.       Вдруг он понимает: Хайтани очень сильно скучает по своенравной Кибо. Перчинка в отношениях пропадает и вдруг становится пресно. До отвращения. Мужчина перестаёт понимать себя. Это именно то, чего он хотел. Так почему же не приходит удовлетворение?       — Ты приготовила пирог, — скептично говорит Хайтани, принюхиваясь, — пахнет странно.       — Я добавила слишком много корицы. Ты не будешь?— она делает расстроенное выражение лица, надеясь задеть нужные струны его души. — Я очень старалась, Ран.       — Буду, — он шепчет, целуя её в висок, и вдыхает поглубже. Её волосы пахнут выпечкой и чем-то домашним. Это ослабляет его бдительность. — Но сначала…       Сегодня среда. Кибо косит взгляд, наблюдая, как Ран открывает новую и дорогую бутылочку игристого, что подарил ему один из заказчиков, и ищет свой бокал.       — Держи, — она протягивает стакан из тёмного стекла, — остальные в посудомойке.       — Решила прибраться? — с подозрением уточняет Ран, но берёт в руки предложенную вещь.       — Хочу, чтобы всё было чисто, — слабо улыбается в ответ она. — Нальёшь и мне?       — У нас сегодня праздник?       — Да. Мой второй день рождения.       — Разве?       Ран облизывает губы. Вкус вина перебивает нотки чего-то отдалённо знакомого. Сначала он думает, что это просто такое игристое. Затем пробует её пирог. Спустя время снова делает глоток. И ещё один. И ещё.       А затем ему становится нехорошо.       — Открой окно, — слабо требует он, ослабляя галстук. Когда видит, что Айко не двигается, он повышает голос. — Окно! Душно.       — Мне холодно, — спокойно отвечает она, внимательно наблюдая за ним. — Тебе плохо? Принести воды?       — Что ты добавила в этот чёртов пирог? — его суженный взгляд падает на духовку.       — Только яблоки, — лжёт Айко, — и корицу. Ты в порядке?       Ему становится тяжелее дышать. Рука нервно ищет во внутреннем кармане таблетки, но натыкается на пустоту. Паника глушит воспоминания, но у него и нет времени размышлять, где он мог оставить препарат. Качающимся шагом он открывает шкаф с аптечкой, выбрасывая в сторону ненужные коробочки.       — Айко! — хрипло рычит Ран. В горле ощущается неприятная сухость, голос становится осипшим. — В ванной комнате за зеркалом… Таблетки. Принеси.       — Там их нет, — снова спокойно отвечает она, смотря ему в спину. — Я всё выкинула.       — Ты — что?       Ран медленно поворачивается к ней, спотыкаясь, когда делает шаг. Хошизора смотрит слишком торжественно. Рука Хайтани обхватывает её шею, сжимая, но силы покидают его — дышать с каждой секундой тяжелее. Вдохнуть полной грудью не получается, и Ран издаёт лишь свистящий звук при дыхании. Горло скоропостижно отекает, а паника накатывает — впервые за долгое время.       — Я выкинула все лекарства, — медленно повторяет Кибо, — смазала края и стенки стакана соком лимона, а ещё добавила цедру в пирог и мелкие-мелкие кусочки мякоти с измельчёнными орехами. Понимаешь, что это значит?       Он не говорит ей ни слова, отталкивая от себя. Подумать над тем, как обжигают её слова и ранят действия, он не в состоянии. Первостепенно — спасти себя, но Кибо не даёт ему это сделать, толкая Хайтани к стене. Его тело не слушается, превращаясь в неконтролируемую массу. От недостатка воздуха виски стучат, как барабаны, а голова кружится. Ран скатывается вниз по стене и не может встать, так как силы окончательно покидают его. Последнее, что он видит, — её исчезающую фигуру в проёме двери.       Затем — пустоту.

***

      Кибо пытается всё забыть как страшный сон. Меняет кардинально внешность: отрезает длинные волосы, носит цветные линзы, красится и даже одевается иначе; с трудом меняет своё имя и фамилию, место жительства и род деятельности.       Становится новым человеком, а главное — свободным.       Её никак не беспокоит то, что она убила человека. Её волнует другое: почему по её душу ещё никто не пришёл? Убийство одного из верхушки Бонтен — это непростительное деяние, весьма громкое событие, которое нельзя оставить без внимания.       Так почему же Кибо ещё жива?       Дело далеко не в её великолепном умении скрываться. При необходимости Бонтен достанут мёртвого из-под земли, она знает.       Хошизора перестаёт быть уверенной в другом: действительно ли он мёртв? Кибо ругает себя каждый день за то, что не осталась проверить дыхание Рана и пульс, после того, как опустошила его сейф, полный денег и оружия. Однако жажда свободы заполонила её разум, и Кибо совершенно забыла сделать самое главное — убедиться, что Ран больше не представляет угрозу.       В своих раздумьях она живёт полгода, словно в тумане.       Затем проходит ещё год. Год, полный тишины и забытого спокойствия. Кибо наконец-то позволяет себе расслабиться и начинает общаться с другими людьми, выходить в социум. Посещает небольшие вечеринки, дружеские встречи…       И постепенно забывает тот ужас, длиною в полгода, в который заманил её Ран.       — Предлагаю сходить завтра вечером прогуляться по набережной, — стоя у двери в квартиру, говорит ей мужчина. Молодой доктор, с которым она познакомилась через общих друзей. Хорош собой, ласков и не обладает тревожными звоночками — Кибо есть с чем сравнить. Она опытна. Поэтому не кривит душой дать шанс и ему, и себе.       — Буду ждать тебя в десять, — игриво склоняет Хошизора голову, подставляя лицо.       Его поцелуй на щеке остается приятным покалыванием. Кибо касается кожи и с мягкой улыбкой заходит в дом, мечтательно напевая.       Не сразу замечает, что дверь в спальную комнату открыта. Это странно, потому что она всегда закрывает внутренние тоже.       Понимает это лишь тогда, когда глаза замечают большое пятно в темноте угла комнаты, из которого сверкают два сиреневых огонька. Злых. Страх приковывает к земле, а крик застревает в горле.       Окна её комнаты как раз открывают прекрасный обзор на улицу. Это значит, что он видел её с другим мужчиной.       Тихий щелчок, — и лампа около кресла резко зажигается, тёплым светом освещая знакомые черты лица. Мужчина не улыбается, его лицо не выражает ровным счетом ничего — ошибочно можно подумать, что это лишь манекен.       Но нет. Это Ран Хайтани. Живой.       И очень, очень злой.       Он встаёт с кресла медленно. Не торопится, потому что знает, что Хошизора уже не рискнёт убегать. Её приковал к полу не только страх, но и сам взгляд Рана, в котором светится предупреждение. Мужские шаги, твёрдые и уверенные, затихают, когда Хайтани останавливается напротив Айко. Его Айко, что не осмеливается даже поднять на него своего взгляда. Это обижает мужчину, ведь в этих рубиновых глазах — его спасение и погибель.       — Кибо, — Ран склоняет голову, рассматривая её с ног до головы, и с разочарованием качает головой, когда та не реагирует. — Ты не умеешь играть в кошки-мышки. Нужно либо дальше убегать, либо лучше прятаться.       Хошизора не слышит его издевательский тон, не чувствует холодного касания к её шее и не отвечает на поцелуй.       Единственное, что её сейчас держит в реальности — это заряженный пистолет в руке Рана, который направлен в её скулу.       И дикое желание жить.