Ночь снова обманула

Прохладный воздух дует от старых, потрепанных временем и древесными грызунами половиц, настойчиво вынуждая подвинуться ближе к огню. Джейс, стиснув зубы, повинуется. Хмурится, подкидывая новый сук в камин, кочергой переворачивает догорающие угли и совсем не дергается, когда слабая искорка почти обжигает его пальцы, исчезая в полете. Надвигается зима. Зиму Джейс не любит. Он вообще мало что теперь любит, только терпит или относится с молчаливым принятием. Сердце его, джейсово, кажется, тоже где-то сгорело, вот и ходит он теперь, как печка без огня. Холодно ему. Еще одно полено летит прямиком в пестрое пламя. Оно вмиг дергается, благодарно принимая пищу, извивается, как быстрый уж в траве, лижет каменные стенки своей клетки, но этого все равно оказывается недостаточно. Странно — он пережил травму, пережил смерть и получил новое тело — добротное, такое же крепкое и здоровое, как прежде, но вот разум почему-то излечить не смог. Болеет, мерзнет ранним утром и кутается в огромное одеяло, прижимаясь ближе к неожиданно ставшему таким же теплым и здоровым Виктору, а по вечерам сидит тоскливо у камина, потухшими глазами следя за огнем. Как сторож, как статуя, как потерянный пес. Поджимает под себя ноги, утыкается виском в рядом стоявшее старое кресло, теребя ногтем обшарпанную старую темно-синюю ткань. Ставшая грубой и поцарапанной от тяжелого труда кожа каждый раз цепляется за выемки и катышки, но он давно не обращает на это внимание. Что-то такое давно знакомое, как работа — в деревенской кузне, в саду и внутри самого жилища — оставляет после себя необходимое чувство контроля и не дает потеряться в том, что сейчас он называет своей новой жизнью. Джейс даже научился размышлять молча. Раньше Виктор только бы посмеялся над этим, довольно отметив, что в лаборатории теперь наконец станет немного спокойнее и тише, и тут же получив какой-нибудь быстрый и наигранно-обиженный ответ, что-то из разряда «она никогда такой не будет, пока в ней есть ты со своей тягой к драматичности и взрывам». Это все определенно переросло бы в новые шутливые обвинения и споры, от которых, случайно невовремя зашедшая Скай только закатывала глаза и, извиняясь, быстро уходила. Затем их бы обязательно что-то отвлекло, какая-нибудь новая мысль или мельком замеченная деталь на доске, которая могла решить давнюю проблему, и работа продолжалась вновь. О тишине, конечно же, больше никто и не вспоминал до поздней ночи. Сейчас же Виктор отчего-то молчит с ним вместе, печально рассматривая его профиль и оглаживая тонкими пальцами плечи и волосы. Делясь вниманием, любовью, теплом. Джейс от этого только теряется: временами оглядывается расстроенно, измученно, лезет в объятья и подставляет лицо под аккуратные поцелуи; временами хмурится, перехватывает руку и прижимает к собственным губам, с невиданной нежностью и трепетом ее целуя. Гостиная быстро и незаметно теряется в настигавшем ее сумраке, и старый ковер под его ногами похож на разлитое на чертежи чернильное пятно. Неуютно. Неправильно. Джейс ближе жмется к креслу, подтягивая колени к груди и тяжело вздыхая. Закрой глаза, мягко шепчет ему полузабытый голос. Ты не один, мой милый. Джейс ему верит и с легкостью повинуется. Слабо мычит, утыкаясь макушкой в нежно накрывающий ее подлокотник и завороженно ведет рукой куда-то вверх. Пальцы приятно покалывает от фантомного ощущения человеческого тепла на них, и это кажется таким необходимым. Желанным. Будто он никогда не уходил из дома, не оставляя после себя даже письма. Будто стоит ему только открыть глаза и неловко запрокинуть глупую, полную чудаковатых идей голову, что-то возбужденно произнося, и в ответ послышится любимый смех. Джейс цепляется за него жадно и жалко, изгибает в отчаянии брови, страшась отпустить его хотя бы на секунду. Он часто рисует ее, да и всех остальных в принципе, с фанатичностью нуждающегося в воде и пище исхудалого раба оттачивает линии и размазывает карандаш пальцами, выделяя пряди в волосах и мимические морщины от теплых улыбок. Рука всегда тянется к серым щекам на бумаге. Бесполезно и горестно — Виктор за спиной сложным, понимающим взглядом всегда молчаливо жалеет его, боясь испортить момент, но Джейсу плевать на это. Сам он жалеет лишь о том, что может сделать ничтожно мало: запечатлеть в старых блокнотах родное лицо, не имея возможности записать еще и постепенно растворяющийся в памяти голос. Запах развеялся еще давно, и то был первый раз, когда Джейс все осознал и разрыдался, не сумев справиться с болью. Виктор тогда так и нашел его — задыхающегося и скулящего, повторяющего рваным, тихим голосом одно и то же. Мама, мама, мамочка, прости меня, прости, прости, прости, прости. Огонь незаметно затухает подобно его воспоминаниям, вдруг понимает Джейс, открывая глаза. Кидая в него все новые и новые дрова он думает только об одном — он так и не попрощался.