Росток

Погода этой весной была в особенности чудесной, Арлерт перебирал пальцами мягкую траву рядом с своей ногой и глядел в даль, пока товарищи, разлегшись рядом, о чем то говорили, перебирали темы — Армин мало следил за их развитием. До тех пор пока Йегер внезапно не встрял со своей спорной, но часто возникающей темой. Подростковый возраст привнес в понимание отношений между людьми чуть больше нюансов. Все они справлялись с свалившимся разнообразием чувств, как могли, потому что рано повзрослев учились всему, чему учат родители самостоятельно. — Разве может существовать любовь там где каждый день умирают люди? — Эрен морщился, тема теплоты человеческой для него была как будто табуированный или проще говоря смущающей. Он каждый раз делал вид, будто сам не влюблен в Микасу по уши и жужжал не переставая, когда кто то заводил тему дел любовных. В прочем, это было очень даже в характере Йегера. Как говорил дедушка «в своем глазу бревна не видеть» —Хочется верить, что может, — Армин по своей натуре был наверное слишком мягким, чтобы так отчаянно отрицать существование, чего то столь теплого как любовь. Он смотрел в небо, искал в облаках силуэты, но долго взгляд не задерживал. Перевел его на Жана, тот уже смотрел в ответ, потому что все ждали его мнения, а Кирштейн не знал к чему вообще был поднят этот вопрос. — Может конечно, не бывает черного без белого. Сечешь, Йегер? — отвечает он, не отрывая взгляда от Арлерта и перекладывает одну ногу на другую, зажав губами травинку. Не будь мы солдатами, может быть нам что нибудь и святило бы, а так… Каждый день последний, — Вроде бы правда, а вроде Армин был с этим мало согласен, хотя бы просто потому что сам, с тяжестью на душе, но существование любви в жестоком мире чувствовал на себе почти ежедневно. За завтраком, в комнате, в коридоре, каждый раз когда до ушей доносился знакомый голос он улыбался, потому что не знал другого выхода для своих эмоций. Он любовался, если на то была возможность, потому что на Жана Кирштейна невозможно было не любоваться. Первое время было стыдно признаться. Зерно чувств, попавшее к нему, кажется, совершенно случайно, медленно прорастало в душе, как в теплице. В мире было до того холодно и страшно, что любовь находила покой внутри Армина и по первой совсем не ощущалась. Казалось, что смотреть на Жана хочется только потому, что он хорош собой, как эталон мужского поведения. Смелый, с лидерским умом и сильным духом, такие бывали в книжках и не задним планом, а главными героями. Они спасали человечество, жертвовали собой ради любимых и родных, отдавались делу на все сто процентов, а часто и вовсе все вместе взятое. Встречаясь с такими на страницах, Армин невольно думал, что идеальная картинка слишком выбивается из реального мира, чтобы проникаться такими персонажами полностью, а потом случайно пересекся с живым героем рассказов. Жан был забавным, дружелюбным, понимающим, справедливым. С ним можно было поговорить на спорные темы, хоть и не долго, Жан любил и поспорить. Армин мог перечислять его качества вечно, потому что каждый раз находились новые, которые без капли сомнения можно было приписать Кирштейну. Хорошие или плохие (однобокие понятия) — не важно, все в Жане сочеталось в человека безмерно сильного. Он, в тоже время был не терпеливым, взрывным и грубым. Когда ему не хватало терпения, он не стеснялся полезть в драку, но Арлерт привык к этому поведению, потому что второй стороной конфликта был такой же раздраженный Эрен. Он был командным, в противовес неловкости Армина, но от того у идеального, по его мнению, Жана хотелось учиться и Арлерт внимал каждое слово, каждую минуту которую проводил с сослуживцем, а для себя все еще назвал это «восхищением» Со временем зерно пригрелось, росток чувств показал свои первые листья. Внимание перешло на другой уровень. Жесты у Жана в попад характеру — резкие. Он мало жестикулировал, но когда спорил махал руками и в завершении всегда складывал их на груди. Он тыкал пальцем в предметы с особой жесткостью, дергал плечами когда его донимали и. Закрывал руками уши. Армину довелось увидеть это лишь единожды, случайно. Он вернулся позже чем должен был, Ханджи рассказала ему о своих мыслях о титанах, а Армин послушно слушал, потому что понимал что гореть чем то — высший дар для человека. Комната была тихой, в ней только сопели его соседи на двухъярусных кроватях, а Жан отчего то не спал. Закрывал руками уши и жмурил глаза, как дети проснувшиеся от кошмара. Однако сквозь веки он заметил полосу света и отдернул себя. В этот момент показалась другая сторона смелого и сильного Жана Кирштейна. Израненная душа, быстро повзрослевшего подростка, а с ней и нервная система, старалась сглаживать углы. В тишине созданной руками Он находил успокоение, прятался не только от мира, но и от себя. Тяжело разрешить себе даже иногда спрятаться от страшной правды, особенно когда ты надежда человечества и самому тебе положиться не на кого. Армин не нашел сил обсудить это с Жаном, хотя очень хотел бы знать о том, что его тревожит. Улыбался Кирштайн искренне, оттого редко, но как красиво. Он смеялся с особым упоением, когда Саша наконец доняв его смогла довести до хохота — ох как она гордилась! А Конни возмущался, до того шутка Саши была идиотской, а потому для Жана такой смешной. Правда Армин сейчас и не вспомнит о чем она была, смотреть и слушать хотелось только Жана. Смех его мелодичный и душевный щекотал ему уши и вызывал глупую улыбку. А его почти детский хохот, самый радостный что Армин когда либо слышал. Бывало улыбался и нежно, когда среди вещей находилось что то напоминающее о хорошем и добром прошлом, о теплом доме и наверное матери, тогда он еще пол дня ходил с налетом легкой-легкой улыбки, воодушевленной и красивой как летний рассвет. А иногда отчаяно и грустно, когда сил переставало хватать, но он находил что то приятное, то ли в своей голове, то ли в бесцветных пейзажах разрушенного мира. Тогда от его улыбки Армину скорее хотелось рыдать, но она все еще оставалась искренней, а потому самой красивой. Теперь «восхищение» как будто уже перестало подходить под то, что Армин ощущал, но имея эту форму, чувства все еще вставали в общую картину, пусть и не совсем ровно. Стебель ростка окреп, занимая место здравых смыслов и прошлого острого ума. Рядом с Жаном Армин глупел, не в силах произносить простейшие предложения, мялся, сваливался с ног на ровном месте, а потом нежно хватался за протянутую руку помощи и таял. Руки. Арлерт был готов поклясться в те моменты оторваться от ладоней Киртшейна он не мог. Шершавые на ощупь и часто грязные они все равно были самыми нежными, особенно, когда осторожно поддерживали за талию, если идти становилось невозможным. Армин получал не мало травм, а потому бывало возможным оказаться так близко, что голос его, томный и мурчащий, был в считаных сантиметрах от ушей и окончательно доводил до беспамятства и бреда. Но на ладонях было бы странно остановится? Внешность у Жана утонченная: ровный нос, аккуратные брови, красивые карие глаза с легкой игривой хитринкой, ровно вычерченная линия лица. Армин не боялся громко говорить самому себе, что Кирштайн идеальный. Внутренне и внешне. Весь Жан — складный и поддтянутый, а с возрастом весьма мускулистый, был явным подарком небес и их же проклятьем. Рядом с ним становилось жарко, нещадно краснели щеки, Армин отдергивал себя каждый раз, когда при любой возможности задерживал взгляд на Кирштайне слишком долго, но делал вид, что оценивать тело сослуживца как «чертовски хорошее» — это обычное дело, ведь он мог давать оценки многим вещам особенно, если они так хороши. Но головой он уже явно понимал, «восхищаться» это о Ханджи и ее чувствах к титанам, а Армин о Жане попросту мечтал. И дерево достигало своего пика. Армин не знал какое оно, но оно явно было раскидистым и красивым. Он перебирал в своей голове даже самые невозможные сюжеты, в своих мыслях он мог позволить себе прижиматься к Жану щекой, зарываться руками в волосы и гладить их, он чувствовал на своем лице поцелуи, а на талии эти широкие ладони, в которых он при желании поместиться весь. Господи, как Армин хотел эти руки. Они ползли ему под рубашку, гладили кожу, они ласкали его и лелеяли. Армин при желании мог бы тратить на свои фантазии сутки напролет, ведь только ему и известно, как дерзки были его мысли, и как мала была вероятность существования его влажных мечт в реальности. С ростом чувств не изменилось важное — то как сам Армин воспринимал самого себя, но это не мешало сделать широкий шаг к тому, чтобы четко осознавать: он влюблен и это лучшее, что он мог бы испытать. Последней каплей стало предательство от собственной головы. Любовь дала свои плоды и Армин окончательно влюбленный уже не только думал о Кирштейне, но и видел во снах и с каждым разом эти издевательства становилось все развратнее, все правдоподобнее и желаннее, просыпаться становилось тяжелее, взгляды дольше и все чаще они пересекались, щеки краснее, мысли все более спутанными — все было о Жане Кирштейне и Армин сваливался в это с мучительным удовольствием, прикасаясь к себе так как хотел бы, чтобы прикасался Он. Никогда в жизни он не думал, что стал бы заниматься чем то подобным, но уже даже не стыдился себя. Весна его не пощадила: он хотел Жана Кирштайна и любовь кружила ему голову. Эрен страшно ошибался, когда считал, что любовь перестала существовать в тяжелых обстоятельствах, она в них только крепла, набираясь сил в теплый душах и давая там свои крепкие корни. Прямо здесь и сейчас Армин и еще кое кто жил этой любовью не подозревая как на самом деле она важна.