Стабильность

      Скомканный лист бумаги одиноко покатился по полу, пока не врезался в горку своих собратьев. Закатные лучи свободно текли сквозь окно и стелились среди бардака на столе доктора Цзи. Тяжёлое дыхание прерывалось нервным, резким шорохом карандаша. Иероглифы нехотя ложились на бумагу, которой через секунду суждено было покоиться там же, где и её предшественникам. Цзи Байлань спихнул локтем мусор со стола и бессильно упал на него. Правая рука дрожала от напряжения, а боль сводила пальцы судорогой. Он зажал запястье здоровой рукой и закрыл глаза, но даже с опущенными веками солнечный свет слепил его.       Болезненный процесс регенерации завершился пару дней назад, но организм всё ещё не привык к новым конечностям. Если с хромотой он постепенно справлялся, то с рукой всё было куда сложнее. Ведущая рука доктора Цзи — правая, но сейчас он заново учился держать ею карандаш. Как же это раздражало.       Коммуникатор оповестил о новых сообщениях, но Цзи Байлань не стал их читать. Он не может вернуться к работе прежде, чем не научиться писать. Когда боль утихла, он взял чистый лист и снова попытался вывести на нём заученную со школьных лет фразу.       Громкий стук в дверь, и у последнего иероглифа появился длинный, кривой хвост. Цзи Байлань с раздражением отбросил от себя карандаш.       — За время моего лечения ты научился стучаться? Как мило.       Дверь отворилась, но он не оборачивался. Лу Фэн остановился, заметив, в каком беспорядке была комната. Цзи Байлань не ожидал услышать от него ни слов поддержки, ни вопросов о самочувствии. Он ожидал только одного.       — Ты зря переводишь бумагу, — сухо сказал Лу Фэн, мгновенно подтвердив его мысли.       — Тогда можешь не переводить зря свои драгоценные слова. — Доктор откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.       Лу Фэн не ответил. Цзи Байлань разочарованно вздохнул и посмотрел в окно. Перед его глазами распластался дикий лес, в котором ещё недавно маленькая царапина несла человеку смертельную угрозу. Сейчас же он предстал перед ним в золотистом одеянии заката, словно пейзаж из древних времён стабильности, которых он никогда не знал.       — Рад, что тебе лучше, — сказал Лу Фэн, когда солнце упало за горизонт. Комната сразу погрузилась в тень.       Цзи Байлань взглянул на свою правую ладонь.       — Без руки было удобнее.       По его тону было сложно понять, шутит он или нет. Лу Фэн поднял с пола клочок бумаги и развернул его.       Если отказаться от мудрствования…       И снова Цзи Байлань принялся дрожащей рукой выводить один иероглиф за другим. Компания Лу Фэна не раздражала его. Он знал его давно, так давно, что не боялся дать волю своим новым слабостям. Словно ребёнок, который ещё не умеет писать, он старался изо всех сил. Но яростно скомканный лист вновь летит к ногам полковника.       Если отбросить человеколюбие и справедливость…       Было больно. Когда руку и ногу оторвало жвалами гетерогенного насекомого, было очень больно. Обычно чистый, белый халат стал жгутом, насквозь пропитанном кровью. Но обращать внимание на кровь было нельзя.       — Вам больно? — спросил тогда голос из коммуникатора.       — Я ранен.       «Да, мне очень, очень больно. Да, я не верю, что останусь в живых. Не верю… но я продержусь. Ещё полчаса. Обязательно…».       Он потерял слишком много крови, чтобы оставаться в сознании. Смерть — единственная стабильность, доступная ему в этом странном мире. Даже если он выживет, это не будет жизнью. Всего лишь жалкое существование посреди умирающего мира... Или нет.       Если забыть лукавство и выгоду…       — Почему именно это?       Лу Фэн безразлично рассмотрел бумажку. Его голос заставил Цзи Байланя вздрогнуть.       — Не знаю. Это первое, что пришло мне в голову.       Посеревший лес за окном угрожающе качнулся под натиском ветра.       — Мы были детьми, когда ты нашёл книгу из прошлой эры и прятал её под кроватью. — Цзи Байлань не оборачивался, но в этот момент ему почудилось, что полковник слабо улыбнулся. — Ты всё ещё тоскуешь по чужой эпохе, Байлань.       Доктор Цзи устало вздохнул.       — Что было, то было. Теперь человечеству некуда падать. Мы на дне. Мы потеряли всё, что можно, и…       Лу Фэн беззвучно подошёл к двери.       — Интересы человечества превыше всего, — произнёс он затёртую до дыр фразу, ставшую тенью каждого судьи прошлых лет. — Даже если человечества больше нет. — Он напоследок окинул взглядом мусор на полу и дёрнул ручку. — У тебя много работы. Не задерживайся.       Дверь захлопнулась, и доктор Цзи раздражённо стукнул карандашом по столу.       — Ты невыносим, полковник Лу! До ужаса невыносим.       Но никто уже не слышал его. Только глухие шаги за коридором звучали всё тише и тише, пока не растворились совсем. Цзи Байлань устало откинулся на спинку кресла и заложил руки за голову. Пустой потолок перед его глазами стал ещё темнее.       На самом деле, их с Лу Фэном судьба была предрешена в ещё детстве. Интересы человечества превыше всего. Жизнь каждого в новом мире железной цепью была прикована к этому лозунгу. Он извратил её так, что один Цзи Байлань мог разглядеть в судье ответственность и любовь к человечеству. Судья защищал их хрупкий мир, а сам он защищал надежду, привнесённую из древних эпох. Цзи Байлань сделал всё, что мог. Человечества, как такового, теперь не существовало.       Но, может, это и есть спасение?       Он слабо улыбнулся. В каком-то смысле, мир действительно обрёл стабильность. Теперь у них появился шанс. Ведь сейчас человечество только что оттолкнулось от самого дна.        Доктор Цзи снова взял карандаш и, невзирая на боль, ровным почерком написал последние иероглифы. Ему больше незачем переводить бумагу зря.       «Если отказаться от мудрствования — можно стать во сто крат счастливее. Если отбросить человеколюбие и справедливость — можно вернуть почитание родителей и любовь детей. Если забыть лукавство и выгоду — можно избавиться от грабителей и воров. Только так можно вернуться к первозданной простоте».       Оставив на столе исписанный лист, Цзи Байлань накинул лабораторный халат и вышел из комнаты. Впереди у него действительно было очень много работы.