Первый бал Натаниэля

За этой стеной виднеется кусочек темноты, спокойная, бережливая и обнимающая природа которого по своим свойствам и является истинным светом. Дверь открылась. Позади остаётся светский мир — здесь свет является праздностью, свет не добр, не греет, по свойствам не является таковым и никакая даже самая красивая люстра не знает мой настоящий секрет. Люстра своим многочисленным деткам-хрусталикам рассказывает тихую историю за дверью, мирно распространяя синеватый колыбельный свет. Эту историю можно услышать, чутко обнаружив, где живёт именно настоящий свет. Юный помещик Натаниэль Вайненбергер очень любит такие истории. Это он оставил светский вечер позади, открыв дверь в полутёмный коридор и познакомившись с истинным светом этой люстры. Он рассматривал её и все предметы, пребывающие в темноте, прикрыл дверь и, заведя руки за спину, прислонился к стене. Натаниэль Вайненбергер — юный помещик, толстенький, небольшого, совсем девичьего роста. Он по натуре своей очень печальный. Вот и сейчас он убежал от своего первого бала и думал что-то своё грустное. Он вспомнил, как его собирали на бал. Его снова очень растрогала его любимая книга Руссо, он сидел в углу своей комнаты и плакал. Служанка по наказу родителей выдернула его прямо из высшей точки сентиментальных переживаний, поставила перед зеркалом и начала предлагать наряды. Нужно сказать, что Вайненбергеры были не очень богатыми помещиками, но для своего сына они не жалели ничего. Они не знали, как ещё его развеселить и успокоить, как доставить ему хотя бы немножко радости в жизни, так что они нанимали ему лучших учителей, очень хорошо кормили и шили лучшую одежду. Вот и сейчас он видел в открытом шкафу множество нарядов всевозможных цветов, он выбрал тёмно-синий костюм, который очень подходит к его глазам. Этот костюм очень красивый. Он составляется из тёмно-синего удлинённого камзола, фиолетовых брюк, голубой рубашки с изящными кружевными манжетами и нежнейшего шейного платочка из органзы, переливчатого от светло-голубого к синему и фиолетовому, на котором пляшут маленькие серебряные камешки. Как замечательно было смотреть на себя в этом наряде! Воспоминания не о костюме, но о процессе его одевания заставили юношу вздоргнуть. Он опустил себе руки на круглый животик и погладил его. Служанка тогда опять захотела затянуть его в корсет. Он держался за свой туалетный столик, она очень туго его затягивала, он сдавливал белую жирную плоть на круглом пухлом животике, юному помещику стало плохо и трудно дышать и он упал без чувств. — Как всё непонятно — думал Натаниэль. Он должен был не любить своё тело, но в глубине души он понимал, что любил смотреть на себя в зеркало, чувствовать нежность белоснежной откормленной плоти, её мягкость. Он очень хорошо кушал, но его душе всегда чего-то не хватало. Он очень любил читать любимые книжки под своим любимым деревцем на полянке. Всё, что он мог не любить в себе, обнаруживалось лишь требованиями общества. Он читал о героях прошлого века и представлял себя на их месте, потом думал, что с ним такого не может быть, потому что девушки не любят полных. Учителя поначалу журили его за полноту, но он не понимал, почему так происходит, почему он должен чувствовать вину за своё тело и тоже горько плакал. Он всегда был толстым, с самого детства. Он очень замкнут в себе. Деревенские мальчишки с ним не играли и обзывали его «девицею», а ровесников из соседних поместий он всегда очень стесняется и сторонится. Натаниэль посмотрел на свои белые пухлые руки, освещённые лунным светом, который отражался мелкими калейдоскопными камешками благодаря хрусталю. Эти руки замечательно вышивают сентиментальные картины, играют на пианино романсы, трогающие настолько тонкие струны его сердца, что начинают дрожать и достают тонкий батистовый платочек, чтобы промокнуть крупные слёзы, спускающиеся по пухлой щеке. Он поправил свой переливающийся сине-фиолетовый шейный платочек из органзы с серебряными камушками, маленькими, словно совсем миниатюрные горошинки. Действие наше происходит в 1842 году, и поэтому юный Натаниэль чувствует, будто ему ближе время конца 18 века — он очень сентиментальный, открытый к чувственному и любящий природу. — Какой грустный вальс… какой печальный вальс… — думал он, слыша отзвуки. Как бы ему хотелось, чтобы его закружила милая маленькая девушка, чтобы она не стыдилась его, благодаря чему он бы не стеснялся себя! Но, увы — его семья пришла на бал, мама очень поддерживала сына, но на него не обращали никакого внимания. Девушки крутились около стройных юношей, а даже если родители и знакомили своих дочерей с Натаниэлем, то они замечали маленького, толстенького юношу, всего кругленького и жирненького, с круглым откормленным животиком, сочной, пышной, словно у полной девушки, грудью, испуганное бледное лицо с большими синими глазами, пухлые, словно нарочно нарумяненные щёки и округлые формы. Юные барышни отгораживались веером и исчезали навсегда. Все вокруг начали танцевать, родители тоже ушли по своим делам — отец пошёл играть в вист, а мама — щебетать впечатления от театральных постановок с подругами. Перед Натаниэлем снова выстраивался неправильный мир — стройные юноши обнимали девушек, они кружились перед его большими чистыми глазами, и ему очень хотелось потерять сознание. Но он скоро оправился, стал рассматривать залу и обнаружил столик со сладостями. Он сидел в одиночестве, брал воздушное печенье, кремовые пирожные, отпивал чай из чашки с розовыми цветами. В животике появилась привычная приятная тяжесть. Он спокойно наелся, привёл состояние духа от сентиментально-тревожащего в сытое гастрономическое и вышел в коридор. В этих воспоминаниях у Натаниэля всё равно наворачивались слёзы. Он дошёл до середины паркета, которая составляла сердцевину цветка в орнаменте. Отзвуки всё больнее начали трогать его сердце. Он достал плюшку с сахарной пудрой из синего камзола и слопал её, чтобы заглушить боль, но белые пухлые руки всё равно закрыли личико юного помещика и он горько и тихо заплакал. Люстра захотела успокоить бедного юношу, она начала укачивать своих хрустальных деток, и по паркету закружились синие лунные камушки. Натаниэлю стало любопытно. Он начал рассматривать их. Они уходили в даль коридора и направляли его к двум бежевым колоннам. Он приблизился к проёму и услышал, как кто-то печально и тихо плачет. Он даже проверил, не он ли это сам, достал из второго кармана зеркальце, посмотрелся и подрумянил щёчки. Если мужчины и пользовались косметикой, то по обыкновению белились, а Натаниэль любил здоровый румянец, который так шёл его пышной фигуре. Он услышал шелест платья. — Ах! — незнакомцы ахнули одновременно. Девушка приподняла платье и побежала в сторону зала. Отзвуки стали совсем тихими. Натаниэль воскликнул: — Постойте! — и, ему показалось, что он даже схватил неизвестную барышню за руку. Это была очень красивая и маленькая девушка в персиково-розовом нежном платье. — Как Вас зовут… — Алина. — Какое необычное имя… Это имя было действительно необычным и составлялось на русский манер, — в этой немецкой губернии была мода на такие имена. Алина рассматривала Натаниэля, а он — её. Лунный свет позволял им увидеть всё, что сейчас нужно. Натаниэль увидел тонкие черты лица, рубиновые отблески на платье, невероятно красивый цвет всех его мечтаний. Алина же увидела, как лунный свет подчёркивает округлые изгибы синего камзола, который пышная плоть обтягивала волнами на ручках, голубые манжеты, сладкую, даже томную натянутость пуговичек на животе и неведомо, желанно и так чисто открывающийся белый пухлый животик между пуговицами. Юноша смущённо втянул было животик, как Алина сказала: — Ах, не стоит, Вы очень прекрасны. Вы истинно очаровательны. Юный Натаниэль очень засмущался. — Я вижу в Вас невероятную глубинную красоту. Позволите ли Вы мне дерзость, которая является для меня счастьем? Не доставите ли мне удовольствие, которое для меня сейчас — высшая небесная честь? Юный помещик взволнованно вздыхал, всё его пышное тело приподнималось от встревоженного сердцем дыхания, ручки слабо дрожали, ресницы то и дело прикрывали глаза, выдавая смущение хозяина. Ах, как он мило хлопает глазами, словно куколка! — подумала Алина. Натаниэль слабо кивнул, но не от принуждения или искусственности согласия — напротив — его душа от волнения не могла воплотить ничего более чистого, трепетного и нежного в эту трогательную минуту. — Позвольте! — сказала Алина более ясно и громко. Она протянула Натаниэлю руку. Персиковый изящный рукав потянулся к синему рукаву, набитому, словно мягкая игрушка, нежной сочной плотью. Души соединились в маленькой ладошке и белой пухлой руке. Алина взялась второй рукою за округлый изгиб его пышного животика, Натаниэль робко положил свою ладошку на стройную талию. Алина сделала первый шаг к центру залы, в которой за ними наблюдал лунный свет, люстра и цветочек на паркете, и повела юного помещика в нежном танце. ♪ Раз-два-три, раз-два-три… Свет лунного лучика начал показывать все свои самые различные краски — от тёмно-синей до разбавленной чистыми белилами небесно-голубой. Он освещал миниатюрные серебряные горошинки на платочке Натаниэля и рубиновые украшения, струящиеся по всему платью Алины. Натаниэль и Алина кружились в вечном вальсе. Она вела его очень осторожно, совершая лишь небольшие движения, чтобы не закружить, чтобы он не устал и чтобы не волновать больное, трудолюбивое и нежное сердце юного помещика. Влюблённые безотрывно смотрели друг на друга. Иногда сердце Натаниэля подсказывало ему вести Алину, он становился более смелым, часто персиково-розовое платье совершало более заметные кружения и вело милую круглую фигурку по комнате. Сегодня на светском балу собралось множество гостей, юных и взрослых. У них была своя большая и насыщенная жизнь, гости танцевали, кавалеры приглашали дам, но есть ещё комната, в которой нет толпы, и всё предоставлено только двум душам возлюбленных. Свет, свет, свет — вот основа нашей Вселенной, всего мироздания, это есть энергия, и отзвуки вальса сейчас поют истинную природу света — он есть свет двух влюблённых милых душ. Это был их самый первый, самый чистый и самый искренний вальс, который можно только себе представить на нашем свете. Алина иногда чуть зажимала талию Натаниэля, чувствуя, как в ладошке и между пальчиками наливается сочная плоть. Юный помещик смущался, но ему очень хотелось, чтобы кто-нибудь его так любил. — Ваше тело тоже прекрасно — сказала Алина. Натаниэль еле сдерживал чистые слёзы. — Я невероятно рад, что встретил Вас. Вы замечательны… И через несколько кружений прошептал: — Я чувствую в душе совсем новое чаяние… Они прижались друг к другу ближе. Алина отвечала: — Я едва осмелюсь произнести это, но я… Они не осмелились произнести этих слов, они чувствовали, что нужно постараться сделать это важное дело. Здесь нет никаких светских рамок, нужно просто действовать. Всё благословляет их на этом свете. — Я люблю Вас — сказал Натаниэль. — Я люблю Вас — сказала Алина. Они крепко обнялись. Чудесная тишина зазвенела по всей комнате. Сегодня произошло волшебство, и две души обрели друг друга. — Пойдёмте, я познакомлю Вас со своими родителями. Алина повела Натаниэля к залу. Можно зажечь свет, чтобы он появился не обязательно на светском балу, а затем примирить всё, возвратив новый огонь в семью. Сегодня лунный свет очень помог и зажёг свет в душах двух влюблённых. Люстра, её хрустальные маленькие детки и Натаниэль очень любят такие истории.