Мой Прекрасный Нянь

Как только они заходят в дом, Хао ставит Сяоюй на пол, чтобы дать ей немного пространства после недавнего испуга, и со смехом наблюдает за тем, как дочь, едва избавившись от тёплых слоёв одежды, бежит к своим игрушкам, по-видимому, уже позабыв о случае с совой. Доктор поворачивается к Ханбину и забирает у него часть контейнеров, помогая отнести внутрь. Между двумя мужчинами сохраняется небольшое напряжение из-за внезапного объятия несколькими минутами ранее. Пока они направляются в кухню, Чжан Хао украдкой наблюдает за светловолосым нянем, изучая едва заметные реакции, играющие на чертах его молодого лица. Ханбин молчит больше обычного и избегает прямого зрительного контакта, предпочитая вместо этого рассматривать интерьер или обрамлённые фотографии на полках – защитный механизм, явно предназначенный для того, чтобы скрыть любые личные мысли или чувства, которые могут бурлить под поверхностью. Чжан Хао обнаруживает, что ему хочется... снять эти слои, раскрыть личность, скрывающуюся за тщательно созданным фасадом. Это странное желание, которое он нечасто испытывает, особенно когда речь идёт о человеке, которого он едва знает. Даже когда они вместе погружаются в привычную рутину распаковки продуктов, Хао не может не поглядывать на парня, заинтригованный таинственной аурой и естественным обаянием, исходящими от него. Ханбин двигается с целенаправленной грацией, ловко раскладывая содержимое контейнеров по расставленным тарелкам; в его карих глазах время от времени вспыхивает веселье при взаимодействиях с Сяоюй, которая неустанно показывает ему свою внушительную коллекцию мягких игрушек. Хао не упускает того, как пальцы няня нежно разглаживают складку на скатерти, а его широкие плечи слегка напрягаются, когда он концентрируется. Эти маленькие детали очеловечивают профессиональную внешность, делая молодого человека более понятным, даже милым. Когда Ханбин замечает, что на него смотрят, Чжан Хао быстро отводит взгляд, притворяясь, что убирает лишнюю посуду в шкаф. Но несмотря на невысказанное напряжение, всё ещё сохраняющееся в воздухе, Хао обнаруживает, что его тянет к успокаивающему присутствию другого взрослого в доме, чего ему так не хватало в последнее время. Мужчина приписывает эти ощущения моральному и физическому истощению, но в глубине души знает, что за этим стоит нечто большее. Когда они наконец садятся за стол, Сяоюй шустро забирается на колени няня, вероятно, соскучившись по нему после целых суток, проведённых вдали. Она взволнованно болтает о своём дне, а Ханбин внимательно слушает, периодически задавая вдумчивые вопросы. Нежный обмен вызывает слабую улыбку на губах Чжан Хао. По мере того, как еда продолжается, молодой человекй терпеливо отвечает на беспрестанные вопросы Сяоюй, даже когда они затрагивают такие неясные темы, как динозавры или астрономия, что вызывает восхищение вперемешку с укореняющимся уважением. В знаниях Ханбина есть глубина, которая предполагает любовь к обучению, качество, резонирующее с собственной страстью Хао к медицине. Лёгкость, с которой нянь справляется со сложностями воспитания, одновременно успокаивает и сбивает с толку. То, как он почти по-матерински вытирает испачканные уголки рта девочки, мягко рассказывая ей сюрреалистичные истории своим воздушным голосом, резко контрастирует с отсутствующим стилем воспитания самого Хао. Потягивая свой натуральный сок из стакана, Чжан Хао в очередной раз не может избавиться от назойливой мысли, что он во многом потерпел неудачу, как отец – пренебрёг потребностями своего ребёнка, преследуя успех. Мужчина пытается отодвинуть тревоги в сторону, вместо этого сосредотачиваясь на оживлённой болтовне и хихиканье, доносящихся из угла, где сидят его дочь и нянь. В порыве эмоций Сяоюй часто переключается на свой родной китайский, и, зная, что это может вызвать проблемы с пониманием у её нового опекуна-корейца, Чжан Хао аккуратно встревает в диалог, увещевая дочь: – Помни, Сяочжу, при Ханбине мы говорим по-корейски. Ты ведь хочешь, чтобы он нас лучше понимал, правда? – он одаривает Ханбина ободряющей улыбкой, надеясь, что молодой человек поймёт контекст и не озадачится из-за исправления. Доктор прекрасно знает, что двуязычие его дочери – это одновременно и благословение, и проблема, особенно когда речь идёт о воспитателях, которые не владеют обоими языками. – Всё в порядке, Сяоюй. Ты можешь выражать свои мысли на том языке, на котором тебе комфортнее, Ханбини тебя всегда поймёт. – глаза Чжан Хао расширяются от изумления, когда он слышит мандаринский из уст Ханбина – произношения безупречные, почти как если бы молодой человек был носителем языка. На мгновение доктор теряет дар речи, застигнутый врасплох этим неожиданным проявлением лингвистических навыков. Его взгляд мечется между нянем и дочерью, ища любой признак обмана или притворства, но Ханбин просто тепло улыбается Сяоюй, его выражение лица открыто и искренне, а маленькая девочка счастливо хихикает, явно радуясь общему языку. Чжан Хао откидывается на спинку стула, пристально наблюдая за дуэтом, внутренне горя желанием узнать больше об этом загадочном молодом человеке. Тот факт, что он и его дочь говорят на одном языке, добавляет новый уровень связи между ними, который выходит за рамки простого профессионализма. Все вопросы мужчина оставляет при себе. Пока. После ужина, когда вечер входит в свой предсказуемый ритм, Чжан Хао задерживается возле гостиной, где Ханбин читает Сяоюй сказку на ночь, их тихие голоса гармонично сливаются с потрескивающим камином. Сонная малышка удобно устроилась под боком няня, в то время как пальцы Ханбина лениво перебирают её золотистые локоны. Сцена мирная, почти идиллическая, резкий контраст с хаосом, который обычно заполняет эти пространства. Взгляд доктора задерживается на профиле молодого человека, освещённом мягким светом настольной лампы. Он замечает, как Ханбин слегка хмурит тонкие брови, когда сосредотачивается на словах, как его язык высовывается, чтобы смочить губы, прежде чем продолжить. Магия момента вовлекает Хао, заставляя остро осознать тишину, нарушаемую лишь случайным шелестом переворачиваемых страниц. – Не могу поверить, что она уснула до полуночи, – доктор усмехается, подпирая стену плечом. Ханбин поднимает взор, ответная улыбка овладевает его губами, когда он откладывает книгу на столик и смотрит на девочку, мирно спящую возле него. – Может, Вы и вправду фея, Ханбин. Молодой человек посмеивается, качая головой: – Никакого волшебства, мистер Чжан. Ваша дочь просто очень устала, – его голос тёплый и убаюкивающий, идеальный для сказки на ночь. – Отнесу её в постель. Кивнув, Чжан Хао отступает, пропуская вперёд Ханбина, с трепетом прижимающего Сяоюй к груди, словно она является самым драгоценным камнем. Молодой человек излучает спокойную уверенность, которой Чжан редко способен обладать рядом с собственным ребёнком. Он наблюдает за тем, как нянь несёт малышку в её спальню, его взгляд задерживается на ритмичном подъёме и опускании грудной клетки маленькой девочки на его руках. Зрелище, несомненно, согревает сердце, и на мгновение тоска одолевает доктора – тоска по таким моментам с дочерью, которых ему критически не хватает. Когда Ханбин исчезает в детской, Чжан Хао остаётся в тускло освещённом коридоре, прислушиваясь к ласковому шёпоту взрослого и звукам того, как Сяоюй укладывают в постель. Уют и тепло, исходящие из комнаты, заставляют его чувствовать себя чужаком, зрителем сцены, частью которой он должен быть. Через пару минут дверь в комнату девочки скрипит, и появляется нянь, вытирая глаза тыльной стороной ладони – каким бы энергичным он ни казался на первый взгляд, продолжительная работа с детьми всё-таки сильно выматывает. – Всё в порядке, мистер Чжан? – спрашивает Ханбин, видя глубокую задумчивость мужчины. В тоне его помимо банальной вежливости проскальзывают нотки искреннего беспокойства. – Сяоюй уже крепко спала, поэтому я не стал её тревожить и донимать процедурами. Чжан Хао прочищает горло, пытаясь стряхнуть сентиментальную дымку, окутавшую его плотным кольцом. – Да, да, всё хорошо. Вы отлично справляетесь, Ханбин... – "в отличие от меня", хочется завершить предложение доктору, но он замолкает, не желая показаться бесполезным и отчаявшимся. – Не возражаете, если мы с Вами выпьем по чашечке чая? В холодильнике должны быть очень вкусные шоколадные пирожные. Ханбин секундно колеблется, а потом кивает с небольшой улыбкой, оценивая предложение: – Чай звучит хорошо. Пока чайник закипает, Чжан Хао занимается приготовлением напитка, его движения эффективны и отработаны, что свидетельствует о его напряжённой жизни хирурга. Ханбин молчаливо сидит напротив него, аккуратно сложив руки на коленях – поза проста, но собрана, как будто он привык к этим интимным обстановкам с родителями своих подопечных. Чжан Хао также не может игнорировать то, что теперь, когда они остались наедине, Ханбин вновь стал более сдержанным. Мужчина мысленно задаётся вопросом, что может вызывать такую отчуждённость в ком-то столь молодом и очаровательном. Возможно, это происходит из прошлого опыта, в результате работы в сфере услуг, где эмоциональная отстранённость необходима в целях сохранения нервной системы. Какова бы ни была причина, это оставляет Чжан Хао со своеобразным чувством меланхолии, необъяснимым желанием прорваться сквозь бетонные стены, которые Ханбин воздвиг вокруг себя. – Итак, Ханбин, – мужчина протягивает чашку с ароматным йоркширским чаем няню, который принимает его с благодарным кивком. – Должен признаться, я удивлён, что моя дочь так быстро к Вам привязалась. – осторожно начинает доктор, пока плохо соображая, на какие темы, помимо Сяоюй, можно вести диалог с этим немногословным человеком. – Мы поменяли столько нянек, и молоденьких, и пожилых, но ни у кого до Вашего появления не получалось справиться с её характером. Я нахожу это поразительным. Ханбин делает глоток чая, наслаждаясь насыщенным вкусом, прежде чем ответить. Слабая улыбка играет на его губах, в уголках глаз появляются морщинки, когда он встречается взглядом с Чжан Хао: – Я думаю, это потому, что я понимаю её, мистер Чжан. Дети – это не просто маленькие взрослые, у них уникальные личности и потребности. Речь идёт о том, чтобы общаться с ними на их уровне и обеспечивать правильную среду для роста. – он ставит чашку, сцепляя пальцы вместе. – Что касается того, почему я нравлюсь Вашей дочери... Я всегда считал, что дети тяготеют к стабильности, постоянству и искренней привязанности. Когда они маленькие, они жаждут безусловной любви и внимания. А когда ведут себя плохо, им нужно руководство, а не наказание. – тон Ханбина нежный, но твёрдый, что демонстрирует глубокое понимание детской психологии. Чжан Хао молчит некоторое время, осмысливая то, что услышал, а потом выбирает самое большое пирожное и, выложив в тарелку, пододвигает младшему мужчине. Когда Ханбин тянется за предложенным угощением, Чжан Хао неотрывно следит за тем, как двигаются его руки, тонкие и сильные, способные как ухаживать за детьми, так и выполнять тяжёлую работу. Точность и нежность, с которыми Ханбин разрезает десерт, многое говорят о его характере – скрупулёзный, заботливый и основательный во всех аспектах своей работы. Осознание наполняет доктора странными чувствами. – Скажите мне, Ханбин, – нарушая затянувшееся молчание, бормочет Чжан Хао. – В чём Ваш секрет? Ханбин останавливается на середине укуса, тщательно обдумывая вопрос. Он проглатывает кусочек, тратя время на то, чтобы собраться с мыслями: – Я не думаю, что дело в каком-то "секрете", как таковом, – отвечает он, откладывая вилку. – Дело в терпении, сочувствии и готовности учиться и адаптироваться. Каждый ребёнок индивидуален, и то, что подходит одному, может не подойти другому. Поэтому я стараюсь наблюдать, слушать и реагировать соответственно. – он слегка наклоняется вперёд, встречая взгляд Чжан Хао с открытой искренностью. – И я забочусь о каждом ребёнке, находящемся под моей опекой. Они не просто клиенты или работа; они личности, которые заслуживают доброты и поддержки в годы своего становления. – в словах Ханбина слышится нотка уязвимости, будто он делится сугубо личным убеждением. – Я наслышан о Вашем опыте, Ханбин. На самом деле я потратил некоторое время на изучение Вашего профиля и чтение отзывов, что, впрочем, и заставило меня принять решение нанять Вас на длительный срок, несмотря на мои первоначальные опасения. – Чжан Хао усмехается, откидываясь на мягкую спинку стула. Он пронзительно рассматривает плавные черты и необъятную силу, скрытую в них. – Но прямо сейчас я имею в виду не работу. Расскажите мне о себе. Выражение лица Ханбина заметно меняется, удивление смешивается с настороженностью. Он отставляет чашку на стол со звоном, слишком громким для такой тишины, и скрещивает на груди руки. Чжан Хао, не первый день знакомый с языком тела, сразу понимает, что это жест отчуждения, закрытости: Ханбин не желает говорить о себе или не совсем уверен, о чём поведать. Молодой человек неловко ёрзает на своем месте, явно не привыкший обсуждать свою личную жизнь с работодателями, тем более с такими интенсивными и напористыми, как Чжан Хао. – Рассказывать особо нечего, мистер Чжан, – тихо начинает он, и в его карих глазах мелькает тень дискомфорта. – Но если вы настаиваете, я, пожалуй, могу дать Вам краткий обзор. Я вырос в маленьком городке, недалеко отсюда. Мои родители владели пекарней, поэтому я рано узнал о ценности упорного труда и преданности делу. После школы поступил в университет... – он замолкает, кажется, теряя импульс, и Чжан Хао чувствует, что Ханбин чего-то недоговаривает, возможно, из страха осуждения или отвержения. Врач решает мягко подтолкнуть: – Вы всегда мечтали стать няней, Ханбин? И, если не секрет, откуда такие блестящие познания в китайском? Может быть, Вы учились заграницей? Плечи Ханбина слегка расслабляются под прощупывающими побуждениями Чжан Хао, и нянь позволяет себе раскрыться немного больше: – Ну, изначально у меня не было в планах становиться няней, – признаётся он, кривая улыбка дёргает уголок его рта. – Моё первое образование – преподаватель танцев. И нет, я не учился заграницей. – Ханбин вновь замолкает, видимо, не желая делиться информацией о том, как он всё-таки освоил чужой язык на таком высоком уровне. Тем не менее, Чжан Хао не позволяет себе раскиснуть по этому поводу, любопытство подогревается неожиданным поворотом в биографии многогранной личности, сидящей напротив него. – Бывший преподаватель танцев, ставший няней, – размышляет он вслух. – Это настоящая трансформация. Что сподвигло Вас оставить мир танцев позади? Выбор был осознанным или Вас подтолкнули к этому обстоятельства? – вопросы пытливые, но в то же время уважительные, что выдаёт желание понять путь Ханбина и личность, скрывающуюся за отполированной маской. Ханбин рассеянно водит большим пальцем по краю фарфоровой чашки, на лице отражается смесь непонятных эмоций, как будто молодой человек поневоле предаётся воспоминаниям, о которых предпочтительнее было бы забыть. Он поднимается с места и вместе со своим чаем подходит к окну. А потом даёт простой, но твёрдый ответ, ясно дающий знать, что тему пора закрыть: – И то, и другое. Чжан Хао отмечает созерцательное поведение Ханбина, стоящего у окна, серебристое сияние луны отбрасывает холодный свет на его профиль. Хирург узнаёт чувство тоски и ностальгии в том, как Ханбин держит свою чашку, словно лелея мимолётные моменты покоя среди хаоса своих прошлых решений. Чжан Хао медленно кивает и отпускает тему, уважая границы Ханбина. Он знает, что более глубокое погружение может потенциально открыть раны, которые молодой человек, вероятно, так упорно пытается залечить. – Иногда перемены так или иначе навязываются нам, хотим мы этого или нет, – задумчиво тянет мужчина и неспешно присоединяется к няню у окна. – Но они также могут стать катализатором для самопознания и поиска нашего истинного призвания. Ханбин отставляет пустую чашку в сторону и поворачивается лицом к Чжан Хао, его глаза отражают смесь благодарности и любопытства к словам старшего мужчины. Есть также проблеск узнавания, как будто он наконец нашёл кого-то, кто действительно понимает сложности его пути. Чжан Хао опирается поясницей о широкий подоконник и снова говорит, его слова призваны утешить и дать понять, что присутствие Ханбина ценится и приветствуется: – Каковы бы ни были причины принятия тех или иных решений в Вашей жизни... Я им благодарен, потому что они привели Вас ко мне. Ханбин отрывается от вечернего пейзажа и отражает позу Чжана. Взгляд его смягчается, а на бледных щеках расцветает румянец, когда он слушает ободряющую речь. Кажется, на мгновение тяжесть его прошлого отступает, сменяясь ответной признательностью; под строгой внешностью, похоже, скрывается глубокая потребность в принятии и понимании со стороны. – Спасибо, мистер Чжан. Ваше доверие много значит для меня. Обещаю сделать всё, что в моих силах, чтобы обеспечить наилучший уход за Сяоюй. Несколько долгих секунд двое мужчин сохраняют молчание, каждый думая о чём-то своём. Затем Чжан Хао отрывается от подоконника, чтобы оказаться к Ханбину лицом к лицу и нарушить тишину: – Это я должен Вас благодарить, Ханбин. – он протягивает руку, нежно сжимая чужое плечо. Физический контакт, пусть и сдержанный, кажется, оказывает на Ханбина глубокое воздействие. Видимая дрожь пробегает по нему, и на миг Чжан Хао замечает проблеск чистой эмоции – уязвимости, возможно, даже страха – таящегося под поверхностью сдержанного поведения. Это мимолётный момент, быстро замаскированный обычной уравновешенностью, но Чжан Хао всё равно замечает его. Столь занимательная реакция вызывает любопытство, и доктор знает, что вообще-то должен убрать руку и предложить ещё чаю или что-нибудь другое, что помогло бы вернуться на более безопасную почву, но по какой-то причине он не может найти в себе силы отступить. Вместо этого он рассеянно поглаживает большим пальцем тонкую косточку ключицы через ткань джемпера молодого человека и беззастенчиво рассматривает его лицо, боясь упустить малейшую деталь: выразительные карие глаза, и целая палитра противоречивых эмоций в них, прядь светлых волос, упавшая на открытый лоб, трепетание удивительно длинных ресниц и маленькая складка недоумения, пролёгшая между бровями. Чжан Хао остро ощущает близость Ханбина и слабый запах его ванильного шампуня вперемешку со сладостью шоколадного десерта, отведанного ранее. Он понимает, что опасно балансирует на грани, но ощущение горячей кожи под кончиками собственных холодных пальцев опьяняет, мешает мыслить разумно. На мгновение мужчина просто застывает, упиваясь видом усилившегося румянца на алебастровых щеках и тем, как грудь няня поднимается и опускается от быстрых, поверхностных вдохов. А потом блуждающий взгляд опускается на губы Ханбина – тонкие, чувственные, розовые и слегка перепачканные шоколадом в уголке. Эта деталь, свидетельствующая о неожиданной неаккуратности, заставляет обычно спокойного доктора чувствовать себя... неуравновешенным. Внезапный прилив желания попробовать эти соблазнительные губы на вкус овладевает рациональным умом Чжан Хао, оставляя его абсолютно ошеломлённым. Он с тревогой осознаёт, что пристально смотрит на приоткрытый рот Ханбина, пальцы, всё ещё легко покоящиеся на худом плече, почти незаметно сжимаются – тонкий, но безошибочный знак его растущей тяги преодолеть разрыв между ними. Осознание своего неподобающего поведения бьёт врача, как высоковольтный удар током, но вместо того, чтобы отшатнуться, он поддаётся своей слабости. В движении, одновременно смелом и импульсивном, Чжан Хао приближается ещё на шаг, оказываясь всего в нескольких дюймах от стройного тела Ханбина. Его свободная рука поднимается и ложится на другое плечо няня, создавая интимное объятие, к которому никто из них, кажется, не был готов. Прохлада пальцев хирурга просачивается в тепло кожи Ханбина, посылая дрожь вдоль позвоночника. Даже время, кажется, замедляет свой ход, пока Чжан Хао пристально изучает реакцию Ханбина, ожидая любого признака протеста. Но молодой человек просто сглатывает, отчего его кадык тяжело подпрыгивает, и смотрит на Чжана глазами, полными трепета и намёка на очарованность. В их глубине мелькает что-то похожее на надежду, предполагая, что, возможно, Ханбину не совсем не нравится эта внезапная перемена в их динамике. Прежде чем он успевает полностью осознать, что делает, Чжан Хао наклоняется и прижимается губами к губам Ханбина в нежном, почти благоговейном поцелуе. Это целомудренное прикосновение, лишённое страсти, которую можно было бы ожидать, учитывая интенсивность его желания, но оно также наполнено невысказанным обещанием и нежной привязанностью. Как только их губы встречаются, мир вокруг теряет свою значимость. Всё, что существует в пределах восприятия Чжан Хао – это ощущение связи, по которой он тосковал, тепло общего дыхания и мягкое движение губ, сливающихся в идеальной гармонии. Руки Чжан Хао скользят вниз по рукам Ханбина, его большие пальцы касаются чувствительной кожи чуть выше локтей, когда он беспрепятственно углубляет поцелуй, наслаждаясь сладким вкусом шоколада на языке молодого человека. Со своей стороны, Ханбин поначалу шокировано замирает и напрягается, словно готовясь отстраниться. Но первоначальные страх и сопротивление вскоре тают под правильным давлением пухлых губ на его собственных, и молодой человек обнаруживает, что пылко отвечает на ласку, расслабляясь в объятиях. Дрожащие руки поднимаются, чтобы несмело исследовать контуры широких плеч Чжан Хао и сильные линии его спины, в то время как большие ладони врача прослеживают изгиб его талии, прижимая теснее и заставляя потеряться в водовороте ошеломляющих чувств. По мере того, как поцелуй продолжается, Чжан Хао всё больше сходит с ума от ощущения гибкого тела Ханбина, прижатого к его собственному. Тепло, исходящее от кожи молодого человека, зажигает огонь в груди мужчины, и он понимает, что жаждет большего. Его ладони скользят ниже, исследуя впадины и плавные изгибы Ханбина с голодом, граничащим с почтением. Пальцы в забвении танцуют вдоль полоски обнажившейся кожи прямо над поясом джинсов, но пока не решаются двигаться дальше. В этот момент Ханбин внезапно напрягается. Вздох вырывается из его горла, приглушённый их соединёнными ртами, а руки взлетают, чтобы прижаться к груди врача, отталкивая его с удивительной силой. Глаза няня, остекленевшие и влажные от непролитых слёз, расширяются в панике, когда он медленно осмысливает всё, что произошло. Резкое отчуждение оставляет Хао в растерянности, его губы всё ещё покалывает от контакта, а сердце колотится в груди. К затянувшемуся возбуждению, текущему по венам, примешивается жар смущения, когда мужчина пытается оценить источник изменения настроя Ханбина, отмечая дикий взгляд, в котором доминируют страх, смятение и неуверенность. Он проводит рукой по собственным волосам и отступает назад, чтобы вернуть себе хоть какое-то подобие самообладания и дать Ханбину необходимое пространство. Последнее, чего он хотел – это отпугнуть молодого человека или заставить его пожалеть о том, что он согласился с ним работать. Выражение лица Хао представляет собой сложную смесь беспокойства и ненависти к себе, суровая реальность наконец-то обрушивается на него, как тонна кирпичей. Он наблюдает за тем, как Ханбин, явно подавленный и встревоженный поцелуем, делает судорожные вдохи в попытках восстановить контроль над своим учащённым сердцебиением и беспорядком, нарастающим в голове. Мужчина открывает рот, чтобы извиниться, сказать что-нибудь утешительное, но не произносит ни слова. Вместо этого он остаётся застывшим, как статуя сожаления и тоски, лицезрея вид растрёпанного Ханбина и видимую дрожь, сотрясающую его худое тело. – Мистер Чжан, – когда Ханбин нарушает гнетущую тишину, его голос почти механически неестественный, и Чжан Хао отчётливо видит вновь вырастающие вокруг фигуры няня стены. – Спасибо за ужин. Мне пора идти. – к концу Ханбин теряет напускное равновесие, показывая настоящие эмоции под поверхностью – уязвимость и растерянность. Взгляд Хао задерживается на Ханбине на долгое мгновение, прежде чем он сухо кивает, принимая отказ, в то время как сердце в груди разрывается от желания протянуть руку и вернуть Ханбина в свои объятия. Доктор прочищает горло и отходит в сторону, позволяя молодому человеку пройти. Уход Ханбина ощущается, как удар под дых, оставляя Чжан Хао стоять в одиночестве на кухне, его разум кружится от вихря эмоций, которые они вместе испытали минутами ранее. Он тупо смотрит на стойку, где лежат приборы и грязная посуда после ужина, звук закрывающейся за Ханбином входной двери отражается от стен – суровое напоминание о том, как быстро всё может измениться, если действовать необдуманно. С тяжёлым вздохом Чжан Хао наконец заставляет себя сдвинуться с места, избавляясь от остатков еды и загружая посудомоечную машину с роботизированной точностью. Его мысли продолжают возвращаться к Ханбину, к тому, как его губы ощущались на его собственных, к теплу его тела, прижатого к нему, к доверительному взгляду в его красивых глазах, прежде чем всё развалилось. Когда Чжан Хао заканчивает уборку кухни, он окидывает комнату критическим взглядом, пытаясь отвлечься от бушующего внутри бардака. Чистые поверхности и организованные столешницы служат резким контрастом с эмоциональным потрясением, которое он испытывает, напоминанием о порядке и контроле, которые он обычно поддерживает в своей жизни. А потом его взор цепляется за скомканный кусок ткани, лежащий на полу возле стола – тонкий белый шарф. Он привлекает внимание, резко выделяясь на фоне тёмных цветов и стерильной обстановки его дома. Осознание того, что Ханбин, должно быть, уронил его во время своего поспешного отступления, ранит, как ядовитая стрела, добавляя оскорбление к травме отвержения. Чжан Хао наклоняется, чтобы поднять нежный предмет одежды и проводит грубыми пальцами по ткани, вдыхая слабый запах парфюма, сохранившегося на ней. Волна свежих воспоминаний накатывает на мужчину, и каждое из них вызывает в нём волны тоски, заставляя нутро ныть с такой силой, которую он не считал возможной – Ханбин носил этот шарф ранее сегодняшним вечером. Простой аксессуар добавлял нотку изысканности и таинственности его и без того ярким чертам, и он выглядел ещё более пленительным в глазах Чжан Хао. Пальцы доктора бережно касаются сложного узора, вплетённого в длину, мягкий материал неожиданно утешает его ладонь. Когда Чжан переворачивает шарф, изучая каждую деталь, его охватывает странное чувство. Этот небольшой кусочек ткани, который принадлежит Ханбину, теперь несёт в себе тяжесть их интенсивной связи. Мужчина почти осязает безупречную кожу шеи на кончиках своих пальцев, представляя, как завязывает шарф вокруг тонкого горла молодого человека. Чжан Хао идёт в свою спальню, его широкие шаги эхом разносятся по безмолвному дому. Быстрым движением он бросает шарф на кровать, наблюдая за тем, как он элегантно ниспадает на тёмные подушки – маяк запретного желания, которое он лелеет к Сон Ханбину.