Мой Прекрасный Нянь

Дверь в комнату отдыха нейрохирургического отделения открывается, и воздух заполняется плотным, тёплым ароматом – имбирь, кунжутное масло, чеснок, – и под всем этим неизменный, въевшийся в стены запах больницы: хлорка, бумага, усталость. Шум голосов на мгновение стихает. Первой вскидывает голову Юци. – О! – её голос, низкий, почти мальчишеский. – Живой. Смотрите-ка, живой. Она сидит на краю стола, свесив ногу, короткие светлые волосы нелепо торчат после нескольких часов ношения операционной шапочки. Юци невысокая, хрупкая – пока не открывает рот. – Мы уже ставки делали, – продолжает она серьёзно, но уголки губ дрожат. – Ты упадёшь лицом в пациента или в историю болезни. Я поставила на историю. Драматичнее. Практикант сидит рядом, жуёт кусок хлеба, который он принёс с собой, и жуёт даже сейчас, когда смеётся, – он вообще жуёт постоянно, это его способ справляться с напряжением, и в отделении уже привыкли, что на совещаниях у него всегда что-то во рту. Пожилой анестезиолог Чхве, седой, с лицом, которое уже ничем не удивить, усмехается в кружку. – Оставь мальчика в покое. – Это не я, – парирует Юци, не сводя глаз с Хао. – Это Хао выглядит так, будто его вынули из стиральной машины. И забыли высушить. Хао тянется к воротнику халата, чтобы снять его, но пальцы на мгновение замирают, нащупав через ткань левого кармана знакомый шелковистый край; он почти незаметно сжимает его, чувствуя, как шёлк скользит под подушечками, а потом отпускает, и уже привычным движением стягивает халат, аккуратно складывая на спинку стула. В этом жесте нет ни секундной заминки, ни лишнего внимания – только механическая память тела, которое само тянется туда, куда не следует, и само же подавляет это движение. – Добрый день, – говорит он ровно. – "Добрый день", – передразнивает Юци. – Посмотрите на него. Даже здоровается, как искусственный интеллект. Она спрыгивает со стола, подходит вплотную, прищуривается, потом двумя пальцами поднимает его подбородок. – М-м. Хао терпеливо смотрит сверху вниз. – Что? – Проверяю. Не подменили ли тебя. Вдруг ты робот. – И? – Пока не уверена. Она щёлкает его по лбу. Не сильно. Привычно. – Ай. – О, – удовлетворённо заключает она. – Реакция есть. Практикант снова жуёт, с трудом сдерживая смех. Даже Чхве хмыкает в газету. Только Джиун, сидящий у окна со стаканчиком кофе, продолжает наблюдать, и уголок его губ едва заметно поднимается. – Садись, – говорит он негромко. Юци уже открывает сумку, достаёт контейнеры: рис, говядина, брокколи, рыба, кимчи. – Всё свежее, – объявляет она. – Всё домашнее. – Вы всё сами приготовили? – практикант смешно выкручивает глаза. – Нет, – говорит Юци. – Вырастила на подоконнике. Она ставит перед Хао две коробочки. – Ешь. – Я... – Ешь. – ...не хочу. – Вот как раз поэтому. Она садится рядом, берёт свои палочки и стукает его по кисти. Щёлкающий хлопок. – Ай! – Второй раз за пять минут. – Юци. – Не обращайся ко мне этим голосом. – Каким? – Голосом человека, который скажет: "Спасибо, но аппетита нет". Хао смотрит на неё, и что-то тёплое шевелится у него в груди. Он улыбается. И улыбка исчезает быстрее, чем успевает осветить черты. – Спасибо. – Видишь? – она поворачивается к остальным. – Предсказуемый. – Всегда был, – замечает Чхве. Практикант проглатывает очередной кусок и решается спросить: – Вы давно знакомы? – С университета, – коротко бросает Юци. – Слишком давно, – добавляет Хао. – Настолько, что знаю все его привычки, – она загибает пальцы. – Если переживает – забывает есть. Если очень переживает – забывает пить. Если совсем всё плохо – начинает бесконечно пить чай. Она замолкает на секунду, смотрит на его чашку – остывшую, нетронутую, с плёнкой на поверхности. Но ничего не говорит. Отводит взгляд. Хао берёт палочки, начинает есть. Жуёт механически, глотает, снова жуёт. Желвак ходит на скуле. Взгляд направлен в стену, но стену он не видит. Юци, будто ничего не замечая, начинает рассказывать какую-то историю. Легко, размашисто, жестикулируя палочками так, словно они – продолжение её рук. – Ко мне вчера дедушка приходит, – говорит она. – Восемьдесят четыре года. После инсульта. Садится, смотрит на меня очень внимательно. Очень. Минуты полторы молчит. Я уже думаю – афазия усилилась. Или меня не узнаёт. Практикант перестаёт жевать. – А потом? – А потом спрашивает: "Девушка, а где доктор?" Она делает паузу. – Я говорю: "Я доктор". Чхве улыбается, заранее понимая, что будет дальше. – Он смотрит ещё секунд десять и говорит: "Нет. Настоящий". За столом раздаётся смех. Практикант прыскает так резко, что едва не давится хлебом. – И что вы ответили? – спрашивает он, уже смеясь. – Что настоящий доктор ушёл плакать, а меня прислали его заменить. – Не поверил? – Конечно нет. Попросил позвать мужчину. Чхве негромко хмыкает. – Классика. – Подожди, это ещё не конец. Юци поднимает указательный палец. – Через пять минут заходит санитар. Здоровенный такой, под два метра, с бородой. Дедушка показывает на него и говорит: "Вот. Доктор пришёл". Практикант уже смеётся в голос. – Санитар не растерялся, – продолжает Юци совершенно серьёзно. – Подошёл, посмотрел снимки, очень важно покивал и сказал: "Слушайте врача". И только после этого дедушка наконец согласился лечиться. – То есть лечили его всё равно вы? – уточняет практикант. – Конечно, – Юци пожимает плечами. – Сегодня утром принёс мне хурму. И знаете, что сказал? Все молчат, ожидая продолжения. – "Передайте доктору спасибо". Комната снова взрывается смехом. Даже Чхве тихо качает головой. – Иногда, – вздыхает он, – пациенты делают всё, чтобы мы не слишком возгордились. – Я вообще считаю, – заявляет Юци, – что унижение полезно для иммунитета врача. Один день тебя называют профессором, другой – уборщицей, третий – медсестрой, четвёртый спрашивают, достаточно ли ты взрослая, чтобы делать уколы. – А на пятый? – На пятый выясняется, что ты главнее заведующего, потому что знаешь, где лежат нормальные пластыри. Практикант снова начинает смеяться, уже без остановки. – Вообще-то это правда, – неожиданно подтверждает Чхве. – Заведующий не знает. – Никто не знает, – важно кивает Юци. – Это сакральное знание. Смех прокатывается по комнате ещё раз. Даже Джиун позволяет себе короткую улыбку. Только Хао сидит почти неподвижно. Он вовремя кивает, когда все смеются. Чуть изгибает губы, когда смеётся Чхве. Даже негромко выдыхает что-то похожее на смешок. Но делает всё это с едва уловимой задержкой, словно получает сигнал на несколько секунд позже остальных. Слова Юци проходят мимо него, не задерживаясь. – Доктор Чжан, – осмелев, спрашивает практикант, набивая щёки очередным куском, – вы ведь сегодня с дочкой приехали? Хао кивает, не поднимая головы. – Она в моём кабинете. – Нет, – подаёт голос Джиун. Все оборачиваются. – Ты забыл. Ты сам отправил её с миссис Чон на обед. Когда заходил в приёмную. Хао замирает. В его глазах появляется растерянность. – Ах, да... – выдыхает он. И плечи опускаются. Самую малость. – Она без истерик, – добавляет Джиун. – Даже взяла миссис Чон за руку. Хао слушает. И внутри разливаются одновременно два чувства: горечь и тепло. Но он не показывает. Просто кивает и снова берёт палочки. Юци подкладывает ему ещё мяса. Молча. Хао поднимает взгляд. – Я сам. – Нет, – отрезает она. – Почему? – Потому что тебя здесь нет. Ты ушёл раньше, чем мы сели за стол. Она говорит это так просто, так буднично, что Хао вдруг понимает, как трудно ему дышать. Он опускает взгляд, пальцы сжимают палочки сильнее, чем нужно. Он подносит ко рту, жуёт, глотает. Механически. Юци продолжает смешить всех, рассказывает ещё одну историю, все смеются, практикант задаёт бесконечные вопросы, Чхве ворчит, даже Джиун усмехается в стаканчик. А перед Хао – карие глаза, опущенные ресницы, дрожащий вдох. "Мне пора идти". И вдруг Юци замолкает. Не потому, что история закончилась. А потому что она переводит взгляд на его чашку. Тёмную, остывшую, нетронутую. Стоит с самого утра. Она замолкает на секунду. Потом на две. Тишина становится тяжёлой. Практикант перестаёт жевать. Чхве медленно опускает газету. Юци смотрит на Хао. Смех словно остаётся где-то позади, не доходя до этой части комнаты. – О, – говорит она очень тихо. И это "о" звучит иначе, чем все предыдущие. Она не спрашивает, что случилось. Просто молча подкладывает ему ещё мяса, и впервые за весь обед не говорит ни слова. Джиун ставит пустой стаканчик на стол. Смотрит на друга. – Ты извинился? Палочки в руке Хао замирают. Юци переводит взгляд с одного на другого. Практикант не понимает, но чувствует. Чхве смотрит поверх очков. Хао долго смотрит на друга, от которого ничто и никогда не могло по-настоящему укрыться, и медленно качает головой. Джиун прикрывает глаза. – Тогда начни с этого. Хао медленно поднимается. Чувствует на себе взгляды – все смотрят, даже практикант откладывает контейнер. Он молча накидывает халат, застёгивает пуговицы. Потом его рука сама скользит к левому карману. Находит край. Он сразу понимает, что делает. И всё равно не убирает пальцы – задерживается на секунду, на две, будто проверяет, что шарф ещё здесь. Он идёт к двери, и когда его рука уже касается ручки, сзади раздаётся голос Юци – тихий, почти шёпот, но отчётливый, потому что в комнате полная тишина: – Ты так выглядел только один раз. Хао замирает, не оборачиваясь. – Когда умер профессор Ли. Пауза. – Только сейчас хуже. Хао не отвечает. Только сильнее сжимает шёлк в кармане. Потом открывает дверь. И выходит. На столе остаётся нетронутая чашка с остывшим чаем.