Ты такой глупый

Он смотрит на чистое полотно вот уже который час, не в силах сделать лишнее движение. Кажется, что вот-вот должно произойти что-то грандиозное, невероятно. Еще немного, чуть-чуть, вот уже оно… Ничего. Парень хватает руками чертов холст и без промедления кидает его в стену, наблюдая, как после столкновения острого угла со стеной, остается еще одна отвратная вмятина. Потрескавшаяся краска падает следом, словно бы насмехаясь над его ничтожным срывом. Он с силой вцепляется в собственные волосы и падает на колени, утыкаясь головой в пол. Хочется начать истошно биться об него, чтобы в голову пришло хоть что-то, помимо крутящихся постоянно мыслей о «нем», хочется разбить себе лицо, выбить зубы, почувствовать агонию, почувствовать хоть что-то еще, кроме этого поганого чувства. Дышать становится тяжелее, взгляд метается по комнате в поисках чего-то, способного успокоить этот приступ. Ползет к кровати, утыкается головой в мягкие простыни, делает глубокий вдох. Его запах все еще здесь. Еле уловимый. Но даже так он способен немного привести мысли в порядок. Эдгар поворачивает голову и смотрит на запертую входную дверь, около которой стояло несколько отличающихся по размеру холстов. Не чистых, не белых, испорченных и гадких. И на всех был один лишь он. Лицо, глаза, полнорост, грудь, руки, опять лицо, бедра, ключицы, затылок, еще лицо, и еще, очень много его лиц с разными выражениями. Радость, безразличие, грусть, горе, смех, страсть, презрение, что-то, чему и название придумать сложно. Оно было последним, чем-то, что можно было бы назвать идеальным, точным попаданием, чем-то, чем он гордился до сего момента. Сейчас оно казалось жалким, неуклюжим, глупым, глупым, глупым, бессовестно тупым, недостойным. Не те черты, не тот взгляд, слишком пухлые губы, слишком корявый нос, нет той «искринки», нет ничего, что могло бы выдать «его». Он бьет матрас руками, хватает подушки и скидывает их на пол, ногами пинает стоящую рядом тумбочку, с которой от внезапной тряски падает и разбивается ваза с уже завядшими цветами. От пролитой грязной воды мутит, Вальден снова хватается за голову, но уже не в силах противостоять накатившему внутрь бардаку. Ощущать кислый привкус во рту уже привычно, блевать одним лишь желудочным соком тем более. Он еле как взбирается на кровать, подальше от извергнутой им мерзости, уже на ней снова погружаясь в эти бескрайние пошлые мысли. На открывшуюся дверь не обращает внимания, продолжая карать себя за свою бездарность. Отросшими ногтями впиваться в собственную кожу легче, соскребать ее мелкие куски — тоже. Из ранок струятся алые ручейки, завораживая своей непосредственностью и простотой. Такой красивый цвет, такой обычный и особенный одновременно. Именно его хотелось когда-то добавить в собственные картины, наплевав на устоявшиеся нормы. Возможно, именно его и не доставало во всех его ничтожных прошлых работах, что вызвали у него это состояние. — Ну и ну, опять бардак устроил, — его голос действует как отрезвитель, принудительно заставляя вернуться в реальность. Осколки, впитавший влагу ковер, след от его позорного выворачивания, раны на руках, алые жухлые лепестки. Снова он увлекся, не заметил. — Тц, знаешь, если бы ты сам убирал за собой, возможно, я бы и не возражал. Хватает за плечи, сильно сжимает их и заставляет задрать голову вверх. Глаза, улыбка, черты, те черты, что он так мечтал достоверно передать в смешивании банальных красок из убогих баночек. Огладить руками, набросать, впитать в себя самого, чтобы полностью прочувствовать их. Он. Он снова перед ним. Его вдохновение. Его идеал. Его муза. Его любовь. Его… — Лука! — самая идиотская улыбка расцветает на его убогом лице. Он тянет к нему свои тонкие пальчики, в надежде снова прикоснуться и почувствовать чужое желанное теплое. Вцепиться и сжимать, пока не устанет. Разодрать, задушить, а потом неловко поцеловать. Ощутить солоноватый вкус и снова почувствовать неприятную кислоту. Схватить кисточку и делать бесконечные мазки, в которых будут заключены все его чувства. Его одаривают яркой улыбкой, смутно похожей на одну из его картин. Но оригинал никогда не сравнится с той убогой копией, никогда не подарит те же эмоции и желания, что каждый раз возникают в нем, стоит снова лицезреть эту инфантильную непосредственность. Бальза сам тянется к нему, его губы дарят мягкое прикосновение его лбу, затем носу, а потом он чувствует, как один из клыков кусает его за щеку. Совсем легонько, но даже это вызывает волну будоражащих мурашек. Еще. Еще. Он хочет еще. Холодок пробегает по спине, стоит рукам медленно проложить себе путь к мягкой коже на боках. Своими мозолистыми от постоянной работы пальцами он старается огладить каждый участок, принося незабываемое удовольствие. От бедер к пупку, от пупка к груди. Останавливается около сосков и делает малейшее прикосновение, чувствуя, как от него Вальдена пробирает настоящая дрожь. Хватает, делает круговые движения, надавливает, впиваясь в серединку одним из ногтей. Чужой стон кричит о том, что все верно, что ему стоит продолжать и не останавливаться. Он задирает серую рубашку и заставляет шатена откинуться на спину, полностью оперившись на его тело. Розовые бусины затвердевают от интенсивных ласк достаточно быстро. Лука бесцеремонно снова хватает одну из них и оттягивает, болезненно и неприятно, слушая новую порцию перемешанных чувствами стонов В открывшийся рот он засовывает один из пальцев свободной руки, сразу же ощущая, как его язык стремится полностью их облизать. Он хочет запихать их поглубже, снова вызвать рвотный рефлекс у парня, но сдерживается и лишь ждет, пока тот закончит свою «работу». Отпустив бедную набухшую горошину, Лука переключает свое внимание на другую, в этот раз не сдерживая свой новый порыв. Он старается поцарапать эту розовую кожицу, а затем неприятно вдавливает ее, словно бы пытаясь скрыть с глаз долой. Взгляд переходит чуть ниже, замечая кричащее вставшее недоразумение. — Мой милый Эдгар, — слышит он тихий шепот около своего уха, все еще ощущая приятное покалывание на месте после укуса, — ты бы знал, как же меня достали твои детские капризы. Не проходит и двух секунд, как пальцы исчезают из его рта, и от одного удара он летит головой вниз прямо на мокрый ковер. Его лицо присоединяется к желудочному соку с тухлой водой и старыми завядшими розами. Мерзкая какофония запахов тут же накрывает его и заставляет неприятно сглотнуть. — Еще и простыни стирать, — он садится на место, где остались багровые пятна от срыва Вальдена. В глазах Бальзы пылает огонек искреннего озорства и совсем чуточку злобы. Этот порыв — лишь шалость, не несший в себе настоящей цели навредить его дорогому художнику. Даже не попытка преподать урок, ведь что-то делать с этим несносным безумцем было бессмысленно. Сколько бы наказаний не проводилось в этой несчастной комнате с бесконечными вмятинами на стенах, результат оставался тем же. Эдгар болезненно кряхтит, но все равно старается подняться обратно на дрожащих руках. Когда он садится, принимая вертикальное положение, со своего места Бальза замечает мокрое пятно на штанах. — А мой истеричный мальчик все также быстр, — Бальза наклоняется и хватает рукой подбородок Эдгара, заставляя посмотреть ему в глаза. Он берет край сползшей простыни и вытирает грязь с кукольного личика. — Ты все больше разочаровываешь меня, Эдгар. Он отпускает парня и собирается встать и уйти, покинуть эту несчастную комнату и оставить Вальдена снова наедине с его тараканами и устроенным им бардаком. Настроение пропало полностью, а ведь сегодня хотелось чего-то особенного, чего-то необычного, что помогло бы «разрядить» их нелепые игрища в этой комнате психбольного. Вопрос о содержании этого идиота казался еще заметнее, чем обычно. Возможно, ему давно бы стоило плюнуть на все и выкинуть это бренное тело обратно на улице вместо с его порисульками. — Да ты… — Вальдена снова переклинивает. Разум возвращается к нему, а «та нелепость» пропадает, оставляя после себя лишь унизительные мокрые улики. Шатен резво подскакивает с места и бежит на уходящего, чтобы выплеснуть весь накопившейся в нем гнев. — Чертов… Эдгар не успевает договорить. Лука оборачивается и перехватывает чужие руки, ловко заламывает их, и оттаскивает хрупкое тело к стене с холстами. Он, все еще успешно удерживая брыкающегося художника даже одной рукой, заставляет того встать на колени и уставиться на собственные картины. Бальза наматывает чужие волосы на руку и прижимает его лицо прямо к его портретам. — Чертовски красив, — не жалея, он елозит чужим лицом по полотну, словно бы надеясь, что каким-то магическим образом давно высохшая краска все-таки отпечатается на белоснежной коже. Он бы с радостью глянул на свой портрет на этом убогом лице, особенно, когда в его головешке находилась эта пубертатная язва. — Оттого ты продолжаешь каждый день малевать мою мордашку и дрочить на нее, верно, малыш? Он бьет Вальдена несколько раз, пока не чувствует, что сопротивление того стало меньше. Настроения все еще нет, поэтому он не с таким огромным энтузиазмом спускает свою руку в чужие штаны. Ну, конечно. Уже кончивший член снова в полной боевой готовности. Другого от этой катастрофы он не ожидал. Он начинает делать ритмичные движения, размазывая по стволу липкую сперму. — Ха… — когда чужая рука касается его плоти, в голове снова наступает неведомый бардак. Сладкий шепот возвращается, эти чувства наполняют его, утягивая вниз. Снова не он, снова «это нечто», коему он никогда не мог дать точное обозначение. И снова он ничего не может с этим поделать, полностью отдаваясь этим приятно-отвратным ощущениям. — Л-лука… Бальза вздыхает. В памяти прокручиваются моменты, когда он только-только познакомился с горе-творцом, что тогда еле-еле сводил концы с концами, но все равно вел себя так, будто был действительно важной шишкой в светском обществе. Когда-то и подобие раздвоение личности, о которой он после узнал, его изрядно забавляло и даже в каком-то роде заинтересовало. Обычное общение довольно быстро перетекло во весь этот хаос, после которого его жизнь разделилась на два этапа. То, что было до этой постоянной мигрени и после нее. Сперва это хрупкое создание кричит от удовольствия, просит больше и грубее, упивается его именем, продолжает мазюкать своими кисточками по холстам, а потом реветь от горя, что опять вышел полный провал, а потом резко начинает орать, очень громко, словно истеричка, просящая немедленно остановиться. Бесполезные вопросы, обвинения, ругательства, будто бы это не он накинулся на него, стоило пересечь порог комнаты. Словно бы не он оседлал его сверху и скакал на члене Луки, издавая вульгарные звуки из мелкого рта. Но эта личность также продолжала творить все новые и новые картины, вот только, в отличие от первой, не ревела, а предпочитала портить стены своими срывами. И в итоге он здесь. Он все еще здесь, снова перед ним на коленях, и непонятно точно — заплачет ли он сейчас или начнет бесполезно колошматить все вокруг. Хотел бы он вернуться обратно, чтобы просто один раз ударить его арматурой… Может быть, его жизнь снова стала бы спокойной и размеренной. Эдгар старается припасть к нему все ближе, пытается ластиться, словно какой-то приставучий кот. Снова этот сценарий, хорошо. Он отпускает пульсирующий орган, не дав ему желанной разрядки. Обиженный этим шатен поворачивается и смотрит снизу-вверх, не понимая, что успел сделал не так. Снова не замечает, что такое было уже не раз. Бальза внимательно смотрит в ответ на парня, не предпринимая никаких действий. Будто бы по давно прописанному в голове плану он хватается за чужие брюки и старается их приспустить, затем оттягивает резинку трусов и завороженно смотрит на совершенно вялую плоть. Никакого удовольствия у него нет, что же малыш собирается предпринять? Сперва неуклюже целует головку, придерживая руками, аккуратно начинает лизать, пытаясь проникнуть языком в мелкую расщелину. Делает круговые движения, а затем, надрачивая, пытается полностью взять в рот. Что-то у него все-таки выходит, но тут дело скорее в простых инстинктах. Зевая, Лука все-таки аккуратно гладит по голове этого несносного дурака. Все-таки хотя бы его грязные желания были в каком-то роде искренними, оттого… Возможно, он просто заражал его своим раздвоением. Одновременно хотелось ударить и прижать поближе. Минута, две… Он наконец-то берет полностью в рот вставший член, отбрасывая рвотный рефлекс и неприятную боль куда-то подальше. В уголках глаз виднеются мелкие слезинки. Бальза подносит свою руку и стирает их, затем перехватывает уже в край растрепанные волосы и заставляет Эдгара взять еще больше, еще глубже, хотя, казалось, что больше уже некуда. Перед глазами белая пелена. Проходит еще пару секунд прежде, чем Лука наконец-то ощущает полное удовлетворение и, заставляя Эдгара отстранится, кончает на чужое лицо, издавая облегченный выдох. Сперма медленно стекает по Вальдену, попадая в глаза, от чего те начинаются снова слезиться, но уже из-за раздражения. Поняв, что это идеальный момент, Лука тоже встает на колени, оказываясь на одной уровне глаз вместе с художником. Он повторяет свое прошлое действие и старается убрать соленую жидкость. — Ну-ну, чего плачешь? — он целует парня в губы и слизывается эту перемешанную кашицу, понимая, что она все еще очень мерзкая на вкус. И что он уже совершал эту ошибку огромное количество раз. — Дети на глазах умирают? Неожиданный вопрос заставляет парня сперва засмеяться, а затем прокашляться. — Ты такой глупый, — Эдгар снова очень по-дурацки улыбается и падает в чужие объятья.