Лаванда, испачканная твоей кровью

Звонкий детский смех разлетается по всему подъезду. За его спиной громко хлопает многострадальная дверь, сопутствуя этот, и без того неприятный звук, дополнительным скрипом, больно режущим уши и слух. Обладатель громкого смешка, поспешно накидывая на одно плечо изрядно поношенный, на вид готовый развалиться в сию же секунду рюкзак, крепче сжимая несчастный кусок ткани, стремительно сбегает вниз по ступенькам, чуть ли не летя по лестничному пролёту, словно на крыльях, под недовольные вскрики взрослых, доносившиеся откуда-то сверху, вероятно, из квартиры, дверь которой только что была так бесцеремонно захлопнута. Проходит мгновение, и она вновь открыта настежь резким движением, и, похоже, скоро начнет трещать по швам с таким-то небрежным и по истине халатным обращением к себе. Из образовавшегося проёма молниеносно появляется силуэт недовольной женщины средних лет. Вроде не так уж и стара, и хороша собой, а седина предательски проглядывается между прядями соломенных волос, выдавая близящийся преклонный возраст. Её вид внушал если и не страх, то уж точно опасение, — одного взгляда хватило бы, чтобы разглядеть нескрываемый гнев. Дайте ей только возможность и она побежит в ярости мериться силами с Богами. Вслед за женщиной выбегает человек крепкого телосложения, явно разделяющий эмоциональные порывы своей спутницы. По ним сразу видать, что супруги — оба стоят друг друга. Сам мужчина высокий, статный, с тёмной бородой, на голове гордо блестит лысина, руки, с выпирающими жилами и венами, с силой сжаты в кулаки от ярости, и не известно, сколько раз эти кулаки могли причинить кому-либо вред. Жена с презрением складывает руки на груди, а её муж низким басом что-то злостно выкрикивает вдогонку убегающему мальчику. Тот же, поворачиваясь набегу, продолжая спускаться, даже не затормозив, на показ выставляет язык. Пусть этот маленький жест неприязни наверняка и не виден его адресатам, но зато отправитель теперь полностью доволен собой. Он, продолжая бежать спиной вперёд, хватается рукой за перила, чтобы гарантировать себе хотя бы минимальную безопасность, те в свою очередь встречают детские пальцы, покрытые бесчисленным количеством царапин, ссадин и ушибов, с несколькими пластырями, своей прохладой и слоями пыли, мгновенно покрывающие загорелую кожу серой полосой. Он чувствует каждое углубление, каждый разрез в грубом дереве, которое из-за беспощадного времени было сильно увечено и едва походило на то, чем должно было изначально служить верой и правдой местным жильцам. Извилистая лестница уже близилась к концу, коричневоволосый парнишка, в попытке поменять свой способ бега со "спиной вперёд" на общепринятый и более привычный, рывком развернулся всем телом, рассчитывая на то, что ему вновь удастся изменить своё положение на 180°, при этом не останавливаясь. Вот только вопреки всем ожиданиям резкий разворот начал по всем законам физики заваливать его набок. Он не успел заметить как упал, в следующую же секунду уже несясь кубарем по оставшимся ступенькам, считая их головой, не забывая собирать собой всю скопившуюся пыль и грязь, задевая старые многочисленные ранения, покрывавшие чуть ли не всё его ещё совсем юное тело, и, попутно, нанося новые. Успев лишь тихо взвизгнуть от неожиданности, кареглазый проказник инстинктивно начал размахивать руками в воздухе, пытаясь уцепиться за него, чтобы остановить падение. Таким образом, в одном из кувырков больно упав на локоть, он сообразил, что делать так лучше не стоит, и в целях собственной безопасности плотно прижал руки к туловищу, уверенный, что этим он, по крайней мере, не сделает себе ещё хуже. Перед глазами всё плыло и менялось нечёткой картинкой. Резвый малец мог разглядеть лишь смутные серые пятна — злосчастные ступеньки, которые, казалось, на зло колотили его, хотя на деле он сам о них ударялся, и будь бы те живыми, то наверняка испытывали б не меньшую боль, чем и сам непоседливый школьник. В ушах стоял мерзкий оглушительный звон, он потерялся во времени и пространстве, не имея понятия ни о том сколько он уже так летит вниз, ни о том где именно находится сейчас. Мысленно энергичный младшеклассник считал до десяти, как делал всегда в подобных случаях, надеясь, что это падение не будет его летальным исходом. И не из таких передряг выкручивался, будет слишком тупо умереть вот так — в схватке с лестничным пролётом. Раз, два... он чувствует как всю его, и без того перепачканную одежду, покрывает омерзительный слой грязи от различного мусора, скопившегося на холодном камне за долгие десятки лет существования мрачного подъезда. Три, четыре... ребра больно ударились о край одной из ступенек, из-за чего шумный пятиклассник, вовсе не ожидавший очередной подставы, сдавленно охнул, ощущая как воздух стремительно покидает лёгкие, опустошая их. Пять, шесть... он кувыркается уже достаточно долго. Кто бы мог подумать, что лестница в давно приевшемся здании, оказывается, бесконечная. Семь, восемь... резкий удар спины о сырую стену буквально впечатал его в вертикальную поверхность. Приехал. Даже до десяти сосчитать не успел. Хватаясь за многострадальную голову, озорной сорванец еле слышно зашипел, — скорее от досады, нежели от боли, к которой уже давно успел привыкнуть из-за своего "проклятия", ходившее за ним по пятам, вцепившись вязкой неудачей в глотку, намертво впиваясь в неё, проникая вглубь тела, в саму кровь, наводя неминуемую порчу. Может он сам себе его придумал, чтобы хоть как-то оправдать свои постоянные проступки и ошибки, а может всё это не такая уж и фантастика, как многим могло бы показаться на первый взгляд и вселенская несправедливость действительно обрушилась на детские плечи. Маленький непоседа осторожно поднялся на ноги, чувствуя как одну из них словно поедают языки кровожадного алого пламени. Он метнул быстрый взгляд на свою левую конечность, оценивая взглядом её теперешнее состояние. На ней, как оказалось, красовался, пусть и не ненасытный огонь, а всего лишь глубокие царапины, но и те весьма походили на него привычным оттенком крови, которая неумолимо стекала вниз по ноге, пачкая собою старые кроссовки, прожившие, судя по их состоянию, по меньшей мере две мировых войны. Некоторые густые капли спадали раньше, беззвучно падая на холодный пол, окрашивая его едва заметным багровым оттенком. Десятилетний прогульщик снял с себя порванный портфель, садясь перед ним на корточки, одновременно с этим стараясь не делать нагрузку на больную ногу. В надежде, шатен одним движением попытался открыть его, но застёжка заела на середине пути. Под недовольные тцыканья, она в конце концов сдалась. С видом победителя, он начал выискивать на дне старой сумки хоть что-то полезное, но все что ему удалось найти — клочок бинтов, оставшийся из всех его богатых запасов, который когда-то был благополучно украден прямо из под носа ловким вором. Закусив губу, Феликс вспомнил как на кануне потратил последние запасы медикаментов на пораненную осколком стекла ладонь. Бросив хмурый взгляд на "предательницу", до сих пор обмотанную в бинтах, он рвано и как-то раздражительно вздохнул, осторожно встав, упёршись на здоровую конечность. Мысль о раненой ноге вовсе и не была бы страшной, если бы не означала смертельный приговор, состоявший из одного слова — "медпункт". На самом деле адское место, пропахшее насквозь спиртом и какими-то противными лекарствами, из-за частых посещений, чуть ли не заменявшее ему дом, напополам с кабинетом директора, в который загорелый мальчик уже будто и вовсе успешно заселился на ближайшие четыре года. В ослепительно белых стенах всегда душного помещения таилась неминуемая опасность — полная женщина в белом халате, словно намеревающаяся, благодаря своему одеянию, слиться со стенами тесной комнаты. Даже запах у нее в точности совпадал со стоявшим ароматом в ее рабочем месте, того и гляди корни пустит на рабочем месте. Зовут ее в здешних округах предельно просто — "медсестра". За этим не примечатлельным словом скрывалась сварливая натура, готовая, обрушив весь свой страшный гнев на несчастных детей, отчитать любого, кто сунется в ее кабинет и бесстрашно доложить о всех притворствах и ранах, полученных в драках, прямиком директору. Так что ходили к ней только в случае крайней необходимости: либо правда что-то болит и уже не терпится заполучить заветную, дабы заглушить боль, а лучше и вовсе сразу свалить домой, либо в школе сидеть уже никаких сил нет и впадаешь в такое отчаяние, что готов даже попытать свои навыки актёрства и сразиться с самим монстром. Если же причиной болей была драка, то наведывались к злой медсестре исключительно если без медицинской помощи уж никак не обойтись. Последнее сейчас как раз его случай. Он, оставив губы в покое, закусил щеку, чтобы хоть как-то отвлечься от истекающей кровью ноги и заглушить разочарование. У него сегодня вовсе не было в планах даже появляться в школе, а из-за этого инцидента ему придётся тащиться на "своих трёх" в логово этого зверя, который пусть и поможет ему справится с ноющей болью, перед этим обязательно наговорит всяких гадостей: о том, какой смуглый парнишка идиот, что она тратит больше половины медикаментов именно на него, что он специально пытается как либо пораниться, чтобы избежать уроков и в конце концов обязательно наябедничает верхушке учебного заведения о неугомонном проказнике, который вновь ввязался в неприятности. За это он и не любил высокую женщину. Стерпеть можно любые колкости в свой адрес, шустрый малец уже настолько к ним привык, что даже не обращает внимания, но вот безжалостно сдавать в лапы чудовищу это уже непростительно! Ему уже до боли тошно сидеть в кабинете директора, в очередной раз выслушивая одни и те же лекции о его поведении и угрозы об отчислении из школы. Остаётся только гадать как его только до сих пор из нее не выкинули пинком в живот. Наверное, единственная причина родители, — довольно культурные и милые люди, пользующиеся авторитетом и уважением, в отличии от своего никудышного чада, который пусть почти так же известен, но слава эта определенно дурная. Если бы не добросовестные и благосклонные мама с папой, то он бы вылетел из учебного заведения в первый же месяц обучения, а может и раньше. Знали бы только все учителя какие они на самом деле, — дома, не при людях, когда можно позволить себе перестать корчить из себя идеал. Когда можно себе позволить творить любое беззаконие, тщательно скрываемое толщиной стен гостиной. От внезапно нахлынувшего отчаяния, кучерявый школьник, сжав руки в кулаки, со всей силой пнул жестяную банку из под колы окровавленной конечностью, вкладывая в это действие всю свою злость от этой безысходной ситуации, в которую попал. Красная жестянка с громким звуком отлетела на метр, а о глупости содеянного поступка мгновенно сообщила острая боль в раненой ноге. Он тихо зашипел, зажмурив глаза и запрокинув голову назад, лишь сейчас сообразив какая была плохая идея беспокоить больную конечность, тем более таким способом. Оправившись от боли в ноге, каштанововолосый младшеклассник разочаровано захромал к железным дверям подъезда, к счастью оказавшиеся открытыми, одной рукой стряхивая пыль с грязной головы, а другой держась за лямку несчастного рюкзака, висевшего на одном плече. Выйдя из тусклого здания, он, чуть ли не прыгая на лишь одной своей правой, направился в сторону школы по ненавистной и заученной с шести лет дороге, ведущей прямиком в ад. Медленно ступая по улице, неудачливый пятиклассник разглядывал всё, что встречалось на пути, словно пытался тянуть время перед визитом в проклятое учебное заведение, в которое, будь бы его воля, он ни за что в жизни и носом бы не заглянул. Внимательно изучая всякие рекламные вывески, деревья, магазины, дома и животных, звонкий непоседа иногда встречался взглядом с редкими прохожими, которые озадаченно смотрели то на него, то на его раненую конечность, да так пристально, будто пытались разгадать загадку с подвохом или решить какое-то сложное математическое уравнение. Почему им просто не все равно? Это не их дело, но они продолжают пожирать его взглядом, будто не замечают, как он хмуро смотрит на них кофейными глазами в ответ. "Предстоит долгий путь..." - мысленно фыркнул бойкий прогульщик, вспоминая как когда-то вставал ни свет ни заря лишь бы успеть в эту ужасную школу, а потом шел с мамой за руку по городу, заворачивая то направо, то налево. Тогда у него даже голова кружилась от такого долгого и извилистого пути, он был просто не в состоянии запомнить дорогу и не думал что ему вообще это под силу, но пять лет практики сделали своё дело.

***

Старое здание встретило в край измученного шатена, прихромавшего сюда по ощущениям где-то за час, практически на одной ноге, невозмутимым холодом, привычным запахом сырости и гробовой тишиной, иногда прерывающаяся криками преподавателей, ругающихся на учеников. Стены, покрытые трещинами, явно требовали ремонта, а при взгляде на потолок в грудь пробирался страх, щекотавший изнутри, — "ходи и молись, как бы он с треском не обрушился тебе прямо на голову". Обычно шумные и забитые коридоры пустовали, как-то даже странно видеть их такими безжизненными и даже... грустно что ли? Он невольно вспомнил свою первую школьную неделю: как бегал вместе с новыми друзьями, чьи имена сейчас на силу может вспомнить, по всей школе, с неподдельным интересом изучая новую местность, на ходу придумывая различные забавные игры, которые помогали скрасить исследования довольно скучного места по субъективной оценке их детского разума, требующего приключений и веселья. Осторожно идя по скрипящему деревянному полу, Феликс вглядывался в глубь коридоров, опасаясь увидеть там кого-то из учителей и ябед, славившихся на всё учебное учреждение своей заносчивостью и противным характером, каждого из которых он сам знал в лицо, так как быть не в курсе всех подобных личностей было крайне опасно. Пускай сварливая медсестра все равно доложит директору о нем, но только в конце рабочей смены. Да и ногу она ему, пусть и под сварливое ворчание, но перебинтует, а эти с потрохами сдадут, не откладывая, и без того неминуемую казнь, на следующий день. К его величайшему облегчению на пути не попадался никто. Даже дети попрятались по классам, не желая отпрашиваться выйти в туалет. Постепенно он дошел до белоснежной двери со страшной надписью "медпункт". Нервно сглотнув, и немного помявшись на месте, перепачканный мальчик, собравшись с силами постучался в логово чудища, оповещая о своём приходе и, не дожидаясь ответа, вошёл. В нос тут же бросился едкий запаха спирта, который он очень не любил, а взору предстало светлое помещение. Оглядев кабинет, парнишка не сразу сообразил что знакомой женщины тут нету, зато вместо нее он увидел парня, сидевшего на одной из трёх кроватей, более походившие на койки, нахождение которых в комнате коричневоволосый проказник всегда находил немного смешным. Его пепельные волосы, очевидно покрашенные, сразу же привлекли внимание, а взглянув на лицо сероволосого юноши, он застыл, не в силах отвести взгляд Янтарь. Такой заманчивый, дурманящий разум, чистый и яркий до боли, готовый посоревноваться своим сиянием с самими звёздами, а ведь кареглазый малец знал, — победа точно останется за ним. Неестественный, слишком идеальный цвет умещался в чужих глазах напротив, что он понял лишь спустя несколько секунд рассматривания насыщенного жёлтого оттенка, переливающегося на солнечных лучах света, проникавших в медпункт. Разве бывают такие глаза?... Нет. Но тогда почему сейчас резвый школьник видит перед собой их обладателя? Игра света? Галлюцинации? А может и вовсе сон? Хорошо было бы если так, ведь тогда и нога получается цела и невредима. Хотя нет, ему хочется чтобы это все было реальностью, хочется заглянуть в этот янтарь ещё раз, а потом ещё и ещё, утонуть в нем, захлебнутся в его медовой сладости. — Хей, пацан, всё хорошо? - в реальность его вернул чужой голос, очевидно принадлежавший янтарноглазому старшекласснику, который, видимо, был озадачен вкопанным на месте непоседливым младшеклассником, с такой пристальностью поедавший его взглядом двух детских темных глаз. Только сейчас заметив окровавленную конечность, он громко хмыкнул, не скрывая своего удивления - А с ногой то что? Собачился с кем-то? "Ещё один" - тут же пронеслось в голове. Вместо ответа, энергичный пятиклассник гордо отвернул голову, сложив руки на груди. На свой выступ он получил лишь тихое хихиканье, приглушенное поднесённым ко рту кулаком. Шумный сорванец растерянно покосился в сторону незнакомца, который в свою очередь уже расправился с секундным порывом веселья и не без интереса изучал того с неподдельным интересом. Озорной непоседа несколько раз моргнул. Глаза. Они больше не отливали тем золотым нектаром. Теперь он отчётливо видел, что глаза пепельноволосого парня совершенно обычные — карие. Посветлее чем у него, правда, но всё ещё не те янтарные, которые маленький прогульщик каким-то образом умудрился рассмотреть в первый раз. Даже жаль, что они всё таки не отливали той самой желтизной. — Да у тебя, похоже, не все дома, приятель, — слова раздались прямо над ухом. Шатен не уследил за тем, как желто- нет.. кареглазый юноша успел бесшумно встать, подойти и мягко коснуться плеча. Смысл предложения вроде и грубый, а вроде и произнесли его через чур ласково и даже как-то.. вежливо? К такому отношению к себе от старших Феликс не привык. Он в целом не привык с ними хоть как-то взаимодействовать, а тут вдруг такое... Вместо того, чтобы думать, к чему маленький мальчик крайне не привык, он запрокинул голову — рост старшеклассника препятствовал зрительному контакту. — Все у меня дома! — привычно дерзко ляпнул загорелый парнишка высоким тоном, но, опомнившись, постарался чуточку сгладить свою несдержанность капелькой откровения, — Лучше бы не было этих.."всех", если честно... Я только давать дёру от них и успеваю. — под самый конец своих изложений он, заметив, что вновь пытается отыскать золотистый оттенок в зеркалах души напротив, поспешно одёрнул себя от этого занятия, уставившись на свои ноги. — Вот оно как, — всё так же мягко, без намёка на грубость, а ведь вид у сероволосого весьма пугающий стоит заметить, говорит он, присаживаясь на корточки прямо перед смуглым проказником, — С семейкой твоей ещё разберёмся. Я тут временно заменяю старуху — больничный у дряхлой, так что сегодня без ворчаний. Рассказывай, что у тебя там стряслось, если желание есть, конечно, а я пока бинты отрежу. Вот таким было их знакомство, — пропитанным запахом медикаментов, с привкусом мёда на языке и странной игрой света. Начиная с этого события жизнь шустрого непоседы поделилась на "до" и "после", оно повело за собой череду событий, которые уже, к сожалению или к счастью, невозможно вернуть вспять.