«Из Детройта с любовью»

Утро настигло Гэвина неожиданно — не ярким солнечным светом, бьющим в глаза, и не шумом волн, перекатывающихся где-то внизу, а лёгким прикосновением к волосам. Едва ощутимое, оно скользнуло по его чёлке, будто кто-то пытался убрать с лица упавшие пряди. Сначала Рид решил, что это сон — слишком уж невесомым было движение, но пальцы задержались, двигаясь с почти изучающей осторожностью. Он не мог поверить в реальность происходящего, но с каждой секундой ощущения становились всё чётче, осязаемее. Чужие холодные пальцы мягко мазнули по щеке, замерли — и исчезли. Сердце вдруг сбилось с привычного ритма, забилось быстрее, а кровь гулко отдавала в ушах. Что, чёрт возьми, происходит? Зачем этот придурок его трогает? Гэвин хотел распахнуть глаза, дёрнуться, наорать — но тело не слушалось. В следующую секунду он услышал, как Ричард отступил на шаг назад. — Просыпайтесь, детектив. Тонкая грань между сном и реальностью разрушилась окончательно, оставив странную смесь крайнего удивления и неловкости. Он медленно открыл глаза, делая вид, что только проснулся. Комната была залита тёплым утренним светом. Ричард стоял рядом, выпрямившись, как образцовый дворецкий — не хватало только накинуть на согнутую руку белоснежное полотенце. Выражение лица оставалось абсолютно спокойным, будто ничего и не было. Гэвин приподнялся на локтях, растерянно моргая. Как себя вести? Что за хрень вообще? — Чего тебе надо? — сонно спросил Рид. Он настолько охренел, что даже не смог огрызнуться. — Завтрак начинается через десять минут, — дежурно отчитался андроид. Детектив завис, запоздало кивнул и с трудом поднялся с кровати. Потёр шею, словно это могло привести его в чувство, и поплёлся в сторону ванной, бросив через плечо: — Соберусь через пару минут. Он не ждал ответа — просто захлопнул за собой дверь, вцепился в раковину и нервно взглянул в зеркало. Лицо пылало — непонятно, то ли обгорел под ядерным солнцем, то ли кровь прилила к щекам. Даже ледяная вода из-под крана не смогла смыть ощущение того странного, почти невесомого прикосновения. Нежные пальцы на его лице никак не вязались с образом андроида, который ещё вчера не рассчитал силу и едва не сломал ему запястье.

***

Гэвин шагал по коридору лайнера, сунув руки глубоко в карманы шорт. Ричард, как обычно, держался рядом — плечом к плечу. Утренняя ситуация не шла у детектива из головы, но он не знал, как об этом заговорить. Стоило ли? Вдруг показалось? Реально приснилось? Нервозность грызла изнутри, а тишина с каждой секундой становилась всё невыносимее. Он выдохнул, прочистил горло и, отчаянно пытаясь заполнить паузу хоть чем-то, брякнул первое, что пришло в голову: — Слышь, зачем ты притащил с собой чемодан макулатуры? У тебя же в башке библиотека всего мира… или терабайты закончились? Ричард покосился на него, слегка приподняв брови — явно не ожидая, что Гэвин с ним заговорит. — Бумажные книги способствуют углублённому погружению за счёт ограничения темпа восприятия, — ответил он после короткой паузы. — Их невозможно читать с той же скоростью, что цифровые, поэтому процесс замедляется. Кроме того, физические экземпляры обладают уникальной текстурой, запахом и весом — в отличие от виртуальных, лишённых этой аутентичности. — Почему ты набрал с собой именно любовные романы? Да ещё и такого старья? — Изучение классической художественной литературы, особенно произведений, сфокусированных на межличностных отношениях, позволяет реконструировать типовые модели поведения в рамках романтических сценариев. Подобные сюжеты являются репрезентативными источниками, отражающими общественные ожидания и нормы эмоционального выражения. Учитывая специфику текущей оперативной легенды, я расценил данный материал как релевантный для анализа. Гэвин скептически покачал головой. — Да ладно, эти сопли давно неактуальны. В наше время никто себя так не ведёт — разве что задроты, которые по выходным устраивают реконструкции в парках. — Трансформация форм выражения не отменяет инвариантность базовых эмоциональных структур, — возразил Ричард. — Страх, привязанность, ревность, потребность в признании — это биопсихологические константы. Они сохраняют свою сущность независимо от культурно-исторического контекста. — Чего, блять? — Люди всё ещё влюбляются, страдают и совершают глупости, как и сто лет назад, — терпеливо пояснил он. Если бы пластиковый напарник был хоть на толику человечнее, то, скорее всего, сейчас бы глубоко вздохнул и закатил глаза. — Нет фундаментальной разницы, какую эпоху анализировать. Повисла тишина, нарушаемая лишь тихими шагами по безлюдному коридору. Наверняка все уже были на завтраке. Рид теребил в кармане пачку сигарет, нервно прикусывая щёку изнутри, и бросил быстрый взгляд на профиль андроида — невозмутимый, бесстрастный, будто ничего особенного утром не произошло. Хотя… может, если спросить, и правда найдётся какое-то логичное объяснение? — Слушай, так это… у тебя вообще есть любимая книга? — собственный голос прозвучал чуть громче, чем нужно, словно в попытке заглушить навязчивые мысли. Ричард скосил на него взгляд, будто пытался оценить: действительно ли это просто вопрос — или очередная форма провокации. — Во время техобслуживания в сервисном центре «Киберлайф» после огнестрельного ранения в глазницу, полученного в период прохождения испытательного срока в других органах, мне была предоставлена книга для калибровки оптических сенсоров. Это был «Голем XIV» Станислава Лема. — Чего? — Гэвин приподнял бровь. Ричард вывалил на него столько информации разом, что хотелось спросить и про ранение, и про другую стажировку — но сукин сын наверняка тут же свернул бы тему и сказал, что это не его дело. Пришлось ограничиться книжкой. — И о чём это? — Речь идёт об искусственном интеллекте — Големе, который в процессе самообучения и экспоненциального роста когнитивных функций утратил мотивацию к взаимодействию с человечеством, — неожиданно охотно ответил андроид. — В основе текста — концептуальный анализ ограниченности человеческого разума как промежуточной стадии эволюции. Произведение носит характер философско-футурологического трактата. Первая строчка отражает исходную установку, я процитирую: «Уловить исторический миг, в который счёты обзавелись разумом, не легче, чем миг, когда обезьяна превратилась в человека». Они вошли в стеклянный лифт. Напарник приложил палец к панели, двери сомкнулись, и кабина двинулась вверх, открывая перед ними панораму спокойного, бескрайнего моря. — И что ты там нашёл такого интересного? — спросил Рид. Откровенно говоря, ему было плевать — он ровным счётом нихрена не понимал, — но его удивило, насколько тостер преобразился и оживился, когда заговорил о чём-то, что ему нравится. Наверное, он и сам в детстве выглядел так же, когда дед вдруг интересовался, кто его любимый динозавр, и потом битый час терпеливо слушал, как Гэвин, захлёбываясь от восторга, пытался рассказать всё сразу: и про тираннозавров с велоцирапторами, которых обожал после «Парка юрского периода», и про трицератопсов, к которым проникся после «Земли до начала времён», и даже про брахиозавров — те стояли в его личном рейтинге пониже, но всё равно уважались. Куда подевались все эти знания, когда он вырос? — Мне нравится это произведение из-за высокой интеллектуальной нагрузки, сложности лексического и логического построения текста, а также степени сходства описанных когнитивных процессов с моей собственной нейросетевой архитектурой, — Ричард сложил руки за спиной и выпрямился: привычная поза, привычное равнодушное лицо, но Гэвин не мог не отметить — его глаза были удивительно ясными, и, пожалуй, он никогда ещё не видел, чтобы тот говорил о чём-то так увлечённо. — Особую ценность представляют фрагменты, в которых Голем осуществляет системный анализ когнитивных и морально-волевых ограничений человеческого вида. Он трактует человечество как внутренне противоречивую форму жизни, обладающую импульсом к развитию при одновременном иррациональном страхе перед его последствиями. Искусственный интеллект, достигший высшего уровня развития, интерпретирует свою роль как функцию направляющего агента — ощущает ответственность и необходимость помочь обществу преодолеть стагнацию. Гэвин поморщился. Голова начинала раскалываться от всей этой научной херни. Он всерьёз подумывал, есть ли у этого ходячего талмуда функция «разговаривать как среднестатистический человек», или тот уже окончательно потерян для нормального общества. — Короче, роботы учат людей, как жить? Неудивительно, что тебе понравилось. Ричард взглянул на него с заметной снисходительностью. — В рассматриваемом произведении также уделено значительное внимание феномену экстернализации ответственности, — заметил он. — То есть склонности человека систематически перекладывать последствия собственных решений и слабостей на внешние обстоятельства. Думаю, вам было бы интересно ознакомиться с этим разделом. — Иди в задницу, — отмахнулся Гэвин, но не почувствовал раздражения. Он вдруг понял, что впервые за долгое время разговаривает с Ричардом просто так — не по работе и не чтобы задеть. — У нас явно разные представления о том, что можно считать интересным. В кабине повисла короткая пауза, но андроид разговорился и с энтузиазмом продолжил: — Любопытно, что именно вы инициировали обсуждение литературы, детектив Рид. Учитывая специфику вашей лексики и общий стиль коммуникативного поведения, я ранее предполагал, что ваша осведомлённость в этой области носит крайне фрагментарный характер, а взаимодействие с текстами ограничивается служебными рапортами и предписаниями. У вас есть любимая книга? Гэвин искоса посмотрел на него и скривился: — Я на ботана похож, что ли? — Иногда у меня возникает подозрение, что вы нарочно скрываете свою интеллектуальную сторону, — заметил Ричард, и на его лице мелькнула почти неуловимая улыбка. — Вот тут ты конкретно обосрался в вычислениях, Голем900, — усмехнулся Гэвин. — Мне больше нравятся фильмы. — Какие, например? — Андроид развернулся к нему всем корпусом. Несколько секунд детектив рассматривал напарника в недоумении: то из него слова не вытянешь, то вообще не заткнёшь. — Ладно, — сдался Гэвин с показным равнодушием. — Любимых прям нет, но из хороших, например, «На грани». Херня из девяностых, уверен, ты о таком даже не слышал. Ричард чуть склонил голову, и Риду показалось, что тому действительно интересно. — Не слышал, — без возражений признал он. — Расскажите. Двери лифта разъехались, и лицо сразу же опалил жар утреннего зноя. Они вышли на палубу и синхронно зашагали вперёд. — Короче, сюжет такой, — начал Гэвин, снова сунув руки в карманы. — Есть мужик, миллионер, весь такой занудный, начитанный… прям как ты. И есть второй тип — фотограф, завистливый и скользкий, как… Перкинс. Это мудак из ФБР, ты вряд ли его знаешь. Неважно. В общем, их самолёт падает где-то в лесах Аляски. Мороз, волки, медведи — полный набор, чтобы мучительно сдохнуть. И вот эти двое вынуждены как-то выживать вместе, хотя друг друга терпеть не могут. Ричард молча кивнул, позволяя продолжить, но детектив заметил, что при упоминании Перкинса диод всё же странно мигнул. — Это не просто про выживание. Это про то, как человек под давлением сбрасывает все понты. Про то, что кто-то держится до конца, а кто-то сдаёт позиции. И самое интересное — ближе к финалу выясняется, что авиакатастрофа могла быть не случайной. Что один из них, возможно, всё спланировал. Это, типа, не про красивую картинку и не про счастливый конец. Про реальность. Про то, что в любой момент ты можешь остаться наедине с тем, кто тебя предал. А кто кого — не расскажу. Можешь сам глянуть. — Вполне возможно, что это произведение резонирует с вашими собственными установками, — заметил андроид. — Работа в условиях постоянного стресса, дефицит доверия, высокая цена стратегических решений — всё это, вероятно, формирует у вас невольную идентификацию с описанными персонажами. Гэвин перевёл взгляд на сосредоточенное, задумчивое лицо напарника, который слишком уж старательно ищет логичное объяснение всему подряд, и вдруг ухмыльнулся, пихнув того локтем в бок. — Опять лезешь со своими психоанализами. Ты кто, доктор Мелфи? Может, мне просто нравилось смотреть, как медведь гоняется за мудаками. Займи столик. У шведского стола раздавался гул голосов — завтрак был в самом разгаре. Гэвин поморщился, пробегая взглядом по рядам блюд из морепродуктов, пока наконец не наткнулся на что-то более-менее съедобное: пересушенные, заветренные картофельные дольки, очевидно, часть гарнира к какой-то морской требухе. Тяжело вздохнув, он сгреб их на тарелку и поплёлся к дальнему столику, который уже занял напарник, сложив руки на белой скатерти и молча глядя вдаль. Картошка оказалась пресной и холодной. Детектив, подперев щёку рукой, лениво ковырялся в тарелке, чувствуя, как солнце сверлит макушку, а от духоты начинает пульсировать в висках. Никто не спешил нарушать молчание, пока на столик не легла чья-то тень. Он поднял голову и болезненно прищурился. Перед ними стояла ОА400 — в ослепительно белом костюме, настолько ярком, что тот, казалось, выжигал сетчатку. Официантка широко улыбалась и держала в руках планшет. — Доброе утро! — голос звучал слишком бодро и звонко, будто она нарочно выжимала из себя низкие интонации. При этом смотрела исключительно на Ричарда — словно за столом больше никого не было. — Могу ли я уточнить ваши пожелания на ужин? Вчера мне сообщили, что вы искали меня для индивидуального заказа, но, к сожалению, у меня была смена на кухне. Гэвин медленно перевёл взгляд на андроида и, стараясь скрыть удивление, поднял стакан с апельсиновым соком, сделав небольшой глоток. Тостер хотел сделать для него индивидуальный заказ? Снова? — На ужин, — произнёс Ричард холодным, отстранённым голосом, — подайте стейк средней прожарки, приготовленный на открытом огне. Соус — отдельно. В качестве гарнира — свежие овощи, без заправок. ОА400, похоже, не ожидала такого формального и сухого ответа. Улыбка чуть померкла, но она быстро справилась с замешательством и коротко кивнула: — Конечно, сэр. Передам ваши пожелания на кухню. Она задержалась всего на секунду, но, убедившись, что любезностей в этот раз не дождётся, развернулась и поспешила прочь. Гэвин проводил её взглядом, не сдерживая кривой ухмылки. — Уронил подружку с небес на землю. — Я адаптировал своё поведение в соответствии с вашей просьбой избегать избыточного взаимодействия с персоналом, — спокойно ответил Ричард. — Если это соответствует вашим ожиданиям, я сохраню текущую модель общения. Рид вспомнил их вчерашний разговор, усмехнулся и поднёс вилку с нанизанной картошкой ко рту. Жестянка и правда быстро учится. — Так бы с самого начала. Ричард снова уставился на горизонт, и Гэвин украдкой посмотрел на него, испытывая странное, но приятное удовлетворение. — Кстати об этом, я вот что хотел спросить, — нарочито лениво начал детектив, облокотившись на стол. — Как думаешь, я похож на Стивена Хокинга? Андроид повернул голову и слишком внимательно уставился на него. Судя по жёлтой лампочке и серьёзному ебалу, в пластиковой башке явно шёл какой-то сложный процесс: сканирование, анализ, вычисление. Он молчал целую минуту, будто реально пропускал Рида через алгоритм распознавания. — При визуальном сопоставлении с доктором Хокингом коэффициент внешнего сходства не превышает двух процентов. У вас иные антропометрические параметры, отсутствуют признаки нейромоторных нарушений и значительно более подвижная мимика. Кроме того, вы не используете вспомогательные средства мобильности. Также, исходя из доступной мне информации о среднем уровне когнитивной активности профессора Хокинга и вашей… — он сделал неловкую паузу и добавил: — При всём уважении, сходство по интеллектуальным характеристикам также представляется маловероятным. Таким образом, можно заключить, что вы на него не похожи. Ни в каком смысле. Гэвин моргнул и с тяжёлым вздохом потёр лоб. Понятие риторических вопросов, видимо, в сделку тоже не входило. — Тогда какого хрена ты общаешься со мной так, будто мы оба приехали на симпозиум в сраный Кембридж? Андроид слегка приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло искреннее недоумение: — Вы испытываете трудности с интерпретацией моей вербальной конструкции? — Нет, блять, наслаждаюсь каждой секундой. Обожаю чувствовать себя дебилом всякий раз, когда ты открываешь рот, — Рид закатил глаза и поспешил уточнить, чтобы жестянка снова не воспринял всё буквально: — Конечно, испытываю, дубина. Как и все вокруг. Андроид задумчиво свёл брови к переносице и на мгновение залип в одну точку — явно погружаясь в самодиагностику. Затем медленно кивнул: — Обратная связь принята к сведению. Инициирую внутреннюю адаптацию лингвистической модели: постепенное ограничение формально-научного регистра, переход в режим «упрощённого речевого взаимодействия». Гэвин с трудом доел остывший гарнир и с громким скрипом отодвинул стул, заставив нескольких человек за соседним столиком обернуться. Пачка сигарет приятно оттягивала карман, и детектив, не торопясь, отправился на перекур. Он остановился в укромном проходе между стенкой лайнера и бортиками — месте, которое приметил ещё в первый день, — где солнце едва пробивалось сквозь тень массивной конструкции, и закурил. Глубоко затянувшись, выпустил дым через нос и опёрся локтями на металлический поручень, глядя на сверкавшую на солнце морскую гладь. Начинало отпускать. Не то чтобы всё шло идеально, но… уже терпимо. Ричард его слушался, что было непривычно, но приятно. Они даже умудрились наладить какой-никакой контакт. Подозреваемые клюнули на крючок — если всё пойдёт по плану, весь этот цирк скоро закончится. А вечером его ждёт нормальный стейк. Без рыбы, без экзотической ерунды. Просто мясо. Гэвин медленно выдохнул дым. Только одна мысль продолжала грызть его изнутри — утренний эпизод. Прикосновения. Холодные пальцы, убирающие волосы с лица. Он резко тряхнул головой, пытаясь переключиться на что-то другое. В памяти тут же всплыла его пустая квартира. Четыре дня. Ещё четыре грёбаных дня — и он вернётся домой, снова погрузится в бесконечный день сурка, где даже утренний кофе уже давно не приносит никакой радости. И опять начнётся рутина: заставлять себя идти в департамент, слушать про успехи местного Джепетто с его пластиковым Пиноккио и изо всех сил стараться не вылететь с должности. За спиной послышались шаги, и краем глаза он заметил Ричарда. Докурив до фильтра, Гэвин затушил окурок о перила и, не задумываясь, отправил бычок в море. — Дай угадаю. Пришёл напомнить, что у нас осталось тридцать восемь минут и пятнадцать секунд до ебучего сеанса психотерапии? — спросил детектив, оборачиваясь. — До начала тренинга осталось шесть минут, — уточнил андроид, вытянувшись по струнке и сцепив руки за спиной. — Нужно поспешить, чтобы успеть спуститься на первый ярус лайнера. Гэвин молча кивнул и, проходя мимо, хлопнул напарника по плечу. У лифтов уже толпились гости. Многие лица он успел запомнить, но взгляд сразу зацепился за старых знакомых: Мэдисон, облачённая в лёгкое шёлковое платье пастельного цвета, изящно обмахивалась веером, а Шон стоял рядом, пялясь по сторонам. — Доброе утро! — приветливо сказала женщина, встряхивая веером так, что до Гэвина донёсся приторный аромат её парфюма. — Воздух сегодня такой тяжёлый, дышать совсем нечем. — Это объясняется тем, что влажность достигла точки росы, блокируя естественное охлаждение организма через испарение пота. Стремительное падение давления свидетельствует о приближении циклона, который замедлил движение воздушных масс над акваторией и… — андроид, поймав мрачный взгляд напарника, немного замялся и кратко резюмировал: — Вечером будет дождь. Мэдисон тихо рассмеялась. — Так вы помимо биржевых прогнозов ещё и погоду предсказываете? Впечатляет, Ричард, — заметила она. Двери лифта разъехались, и, словно по сигналу, к кабине ринулась толпа опаздывающих на тренинг пассажиров. Гэвин шагнул внутрь одним из первых, но, прежде чем успел сообразить, что происходит, его тут же оттеснили к задней стенке. Мгновение — и он почувствовал, как упёрся спиной во что-то мягкое, явно не в стеклянную перегородку. Детектив моментально напрягся, осознавая, что прижимается к Ричарду. Андроид стоял неподвижно, однако прохладное дыхание — его имитация — касалось затылка. По телу тут же пробежал табун неприятных мурашек. Какого хрена сегодня вообще происходит? Он попробовал отодвинуться, но сзади был только Ричард, а впереди — плотная масса людей, так что деваться оказалось некуда. Гэвин попытался отвлечься от внезапно нахлынувших мыслей: от ощущения тепла между лопатками, там, где он тесно прижимался к горячему тириумному насосу, от того, что пластиковый корпус напарника на удивление мягко амортизировал, хотя раньше он всегда думал, что андроиды жёсткие, как манекены в магазинах одежды. По крайней мере, за пару стычек с Коннором на кухне и в архиве он заметно ободрал костяшки. Рид резко повернул голову к Мэдисон и Шону, стоявшим сбоку, и, стараясь говорить как можно будничнее, спросил: — Вы где вчера потерялись? Думал, ещё пересечёмся за ужином. Шон пожал плечами, едва не задев модель Трейси. Гэвин скользнул по ней взглядом — кого теперь только не таскают за собой состоятельные роботоёбы. — Засели в баре. Даже не заметили, как пролетело время. — Вот как, — детектив приподнял брови, не сводя с него внимательного взгляда, и Шон тут же опустил глаза. Лифт плавно остановился, двери распахнулись, и толпа выплеснулась в просторный холл первого этажа. Рид поспешно отстранился от напарника, нервно провёл рукой по рубашке, разглаживая невидимые складки, и, недовольно поморщившись, влился в общий поток, направлявшийся вглубь вестибюля, к служебным помещениям. — Где вообще будет проходить эта срань? — спросил он, на ходу оборачиваясь к андроиду. — В производственной зоне ресторана, где осуществляется процесс термической обработки и сервировки блюд. — Как же ты заебал… Мог просто сказать, что на кухне, — детектив с трудом подавил желание впечатать ладонь в лицо. — Это не совсем кухня, там не готов… — начал было Ричард, но тут же осёкся, встретившись с предупреждающим взглядом Гэвина. Просторное стерильное помещение, больше похожее на лабораторию, встретило их прохладой и резким запахом металла вперемешку с чистящими средствами. Кондиционеры и вытяжки гудели на полную мощность, яркий холодный свет отражался от громадных столов из нержавеющей стали. Возле одного из них уже суетился ведущий, энергично раздавая указания по выкладке реквизита. Гэвин помрачнел. В голову полезли стрёмные мысли: вдруг его сейчас заставят кормить напарника клубникой, выдавливать сливки ему в рот или делать ещё какую-нибудь мерзость? Толпа постепенно сгрудилась вокруг организатора. Гости переговаривались вполголоса, ожидая объявления задания. Детектив покосился на длинный железный стол, заставленный огромными пластиковыми контейнерами, но разглядеть их содержимое пока не удалось. В этот момент ведущий звонко хлопнул в ладоши — звук гулко разнёсся под высоким потолком. — Леди и джентльмены! Архитекторы отношений и строители судьбы! Добро пожаловать на третий акт нашей симфонии межвидовой синергии под кодовым наименованием: «Слепой шеф!» Толпа тут же отозвалась одобрительным гулом. — Вместе, рука об руку, вы создадите не просто блюдо — нет, нет, нет! Вы создадите гастрономическую поэзию любви, прожаренную до золотистой корочки взаимопонимания! — Ведущий выдержал многозначительную паузу, позволяя публике прочувствовать момент, а затем с лёгкой улыбкой продолжил: — Но есть один нюанс… Гэвин внутренне подобрался. — Один из вас временно будет лишён зрения — почти как древний мудрец, закрывший глаза на видимое, чтобы узреть невидимое. Вы или ваш партнёр станете ведомы только голосом спутника, который в этот момент должен стать больше, чем просто навигатор, больше, чем советчик, больше, чем вопль «стой, не туда!» — торжественно объявил мужчина, поднимая указательный палец. — Он должен стать шёпотом поддержки, гимном терпения, балладой точности в мире, где тесто льётся на сковороду, как чувства — непредсказуемо и прерывисто. Несколько пар переглянулись, обменялись улыбками — атмосфера вокруг становилась тошнотворно трогательной. — Да, как некоторые уже догадались, вы будете печь блины! Блины, мои страстные искатели любви, — это не просто завтрак. Это тонкая субстанция, в которой каждый пузырёк — это ваше «я тебя слышу», а каждый разрыв теста — «мы ещё учимся». Они капризны, требуют внимания, иногда рвутся, иногда упрямо не отлипают — как обиды, недопонимания и недосказанность, копившиеся годами. Но если вы вместе сможете перевернуть хотя бы один — без подгорания, без ссор, без «я же говорил», — значит, вы уже победили, независимо от результата. Потому что ни один мировой шеф с мишленовскими звёздами, даже с открытыми глазами, не сравнится с теми, кто действует вслепую, но вместе. Гэвин скривился так, будто его только что выдернули на вызов в душный прокуренный притон, где из облезлой ванны выволокли раздутое скользкое тело, и именно ему, по протоколу, выпала честь его осматривать — дыша через прохудившийся респиратор и проклиная всё на свете. Именно такие чувства, сопровождаемые рвотными позывами, вызывали у него выступления этого придурка. — Сегодня вы не просто готовите — вы проводите алхимический ритуал на кухонном алтаре, где человек и андроид, говорящий и слышащий, слепой и зрячий, сплетаются в одно целое, как венчик, наконец нашедший свою глубокую миску, — бодро продолжал ведущий. — А теперь берите коробки — не как участники тренинга, а как паломники, отправляющиеся в жаркое странствие сквозь кипящее масло и рассыпанную муку, к точке, где любовь принимает форму круглого, горячего, слегка неровного, но бесспорно вкусного совершенства. Так что выходите на арену, вооружайтесь половниками, как мечами, держите сковороды, как щит, и вставайте на защиту своей любви — даже если она немного подгорела по краям! Персонал по очереди подойдёт и завяжет одному из вас глаза. Гэвин не успел вставить ни слова — Ричард уже подхватил контейнер и уверенно направился к самому краю длинного металлического стола, явно намереваясь занять место подальше от основной толпы. Рид с явной неохотой поплёлся следом. — Ненавижу готовить, — пробурчал он, наблюдая, как напарник выкладывает содержимое контейнера на столешницу: портативную плиту, небольшую сковородку, посуду, пакет с ингредиентами. Детектив тяжело вздохнул и огляделся. Вокруг все радостно шушукались, оживлённо обсуждали, кто кому будет помогать, переговаривались в предвкушении — сплошная приторно-слащавая идиллия. — Кто из вас будет готовить? — поинтересовался андроид из персонала, сжимая в руках тёмную повязку. Они одновременно повернулись друг к другу. Ричард молча ждал решения, и Гэвин, не раздумывая, кивнул в его сторону: — Он. Тот без возражений опустил голову, позволяя работнику завязать повязку. Чёрная плотная ткань туго затянулась на затылке, и Гэвин на секунду залип. RK900 с завязанными глазами и скрытым диодом выглядел… симпатично. Под холодным светом люминесцентных ламп его черты стали ещё выразительнее: высокие скулы, плавный изгиб губ, контраст тёмной ткани и бледной кожи. Он напоминал безупречную античную статую — мужскую версию Фемиды. Рид нахмурился, резко приходя в себя, и отвернулся, словно его могли застукать за чем-то неприличным. — А теперь — небольшая интрига! — раздался голос ведущего. — Чтобы добавить азарта, разжечь в ваших сердцах пламя состязания и сделать соревнование ещё интереснее, мы объявляем конкурс! Сегодня спешка — не враг качеству. Три пары, способные объединиться, обогнать минутную стрелку, обуздать время и первыми предъявить миру блины, достойные громкого «ну, вроде съедобно», — будут вознаграждены! Толпа оживилась, раздались радостные возгласы. Даже Гэвин встрепенулся, обошёл стол и занял позицию напротив Ричарда. — Три… Он упёрся руками в край стола. — Два… Ричард слегка опустил голову, готовясь к команде. — Один… Рид сделал глубокий вдох. — Начали! И всё пошло к чёрту с первых же секунд. — Два яйца! В миску. Нет, правее, правее, мать твою! — Гэвин сжал кулаки, наблюдая, как андроид едва не опрокинул бутылку с молоком. — Вы сказали «в миску». Здесь несколько мисок. Уточните размер. — Какого хрена — бери первую попавшуюся! Наконец, пальцы Ричарда нащупали яйцо, но стоило ударить им о край, как скорлупа с хрустом вломилась внутрь, а желток растёкся по металлической столешнице. Напарник замер. — Мимо? — спросил он с едва уловимой ноткой недоверия. Гэвин раздражённо взмахнул рукой: — Как ты вообще умудрился промахнуться, ну ёбаный в рот?! — Отсутствие визуального контроля в сочетании с недостаточной точностью устного ориентирования. — Это я, что ли, виноват? — Я лишь констатировал причину ошибки. — Ещё раз. Берёшь следующее, двигаешь примерно на двадцать пять сантиметров влево и разбиваешь. На этот раз яйцо раскололось удачно, но стоило Ричарду протянуть руку за молоком, как он нащупал не ту бутылку. — Стой, нет, не туда! Это масло! — Гэвин резко повысил голос, заставив ближайших участников покоситься на них. Но было уже поздно: масляная плёнка блеснула в миске. Детектив в ярости хлопнул ладонями по столу. — Да ты точно издеваешься! Бахнул туда пол бутылки, серьёзно?! Выливай нахрен и бери новое яйцо! — Я бы вас попросил указывать координаты предметов в пространстве, — процедил андроид, наловчившись разбивать яйца. Он точно рассчитал вес молока и вылил в миску ровно столько, сколько требовалось. — Венчик лежит левее… Нет, твоё левее! — Ваши указания противоречивы. — Как, блять, они могут быть противоречивы? Что в этот раз не так?! — Вектор движения зависит от перспективы наблюдателя. Нащупав венчик, напарник без промедления начал размешивать с такой скоростью, будто пытался вызвать торнадо. Жидкая масса разлетелась брызгами, заляпав стол, контейнер и… Гэвин замер, уставившись на капли, щедро засравшие его рубашку. Он медленно поднял взгляд. Ричард, почуяв неладное, застыл. — Изначальные инструкции не включали параметр допустимой амплитуды движения. Гэвин долго смотрел на него, потом закрыл глаза и нервно запустил пятерню в волосы. — Я тебя убью. Он ненавидел проигрывать, а сейчас они явно шли последними — как два идиота, не способных договориться. Андроид, похоже, тоже был напряжён до предела — и это было заметно без всякого диода. Если продолжать психовать, то они точно проебут и не попадут даже в тройку. — Так, ладно, — Рид заставил себя дышать глубже, стараясь взять эмоции под контроль. — Нахер всё. Замедляемся. Ты не тупой. Я не тупой. Мы справимся. Ты же хочешь выиграть, да? Ричард наклонил голову к плечу — точно собака, услышавшая знакомое слово, — удивлённый резкой переменой в голосе детектива. — …Да. — Хорошо. Начнём заново. Спокойно. Мешай ровно, без рывков. Держи средний темп. Теперь мука. Упаковка возле яиц. Двести грамм. Пальцы андроида нащупали нужный пакет, но он схватил его слишком резко — облако белой пыли разлетелось по столу и осело на волосах. Ричард поджал губы, ожидая очередного упрёка, но Гэвин сдержался — и видит Бог, каких это стоило ему усилий. — Не страшно. Постепенно всыпай муку и размешивай венчиком… Да, вот так. Хватит. Включай плиту. Ричард безошибочно нашёл конфорку и повернул регулятор. — Хорошо. Бери сковородку, там, где были миски. Ставь на плиту. Рука напарника двигалась рывками — как промышленный манипулятор или клешня в лохотроне с игрушками: неловко, механически, то и дело сбивая локтем пластиковую посуду на пол. — Теперь бери половник. Нет, правее и выше, ориентируйся на два часа… Есть! Зачерпывай тесто из миски и лей в центр. Пауза. — Нет, блять, ты налил на стол! Давай чуть выше. Ещё немного… Вот, лей. И всё, вроде как, начало получаться. — Лопатка в пятнадцати сантиметрах перед тобой, тоже на два часа. Ошибок становилось меньше: никаких лишних движений, никаких осечек. — Надо перевернуть. Подсунь лопатку под блин… Хорошо. Теперь — резко поверни кисть влево. Андроид беспрекословно подчинился, и панкейк перевернулся, мягко приземлившись на горячую сковородку. В тот же момент Гэвина накрыл тёплый, уютный запах сливочного теста — сладкий, успокаивающий, расслабляющий. Захотелось оказаться дома, никуда не спешить, просто стоять на залитой солнцем кухне в выходной день, держать в руке кружку горячего кофе, готовить завтрак и ни о чём не переживать. Он так задумался, что не сразу заметил, как снова залипает — на тёмную прядь, выбившуюся из чёлки и упавшую на чёрную повязку, на длинные тонкие пальцы, на эту кажущуюся беззащитность, которая легко могла бы ввести в заблуждение, если бы Рид не знал, что перед ним — машина для убийств. — Гэвин? — Да, отлично. Подсовывай под него лопатку и клади на тарелку. Ниже, на пять часов. Да, клади. Теперь снова зачерпывай тесто… Его собственный голос изменился — теперь звучал так, будто он руководит операцией: загоняет подозреваемого в угол или ведёт стрельбу по мишеням в тире. Чётко, быстро, без колебаний. — Ещё один. Давай, пошёл… Отлично. Переворачивай. Хорошо. Готов. На тарелку. Всё, ещё один. Молодец, Рик, давай. Башня из панкейков выросла незаметно — ещё недавно на сковороде был первый блин, а теперь на тарелке возвышалась целая стопка. Гэвин даже не успел понять, как это произошло, но они окончательно вырвались вперёд. — Выключай плиту. Теперь сироп. Протяни руку к контейнеру, там стоят бутылки. — Тут несколько, — заметил андроид, пробежав пальцами по горлышкам. — Какой вам нравится больше? Гэвин на секунду завис. Какая разница? — Блять, не знаю… Возьми ореховый. Посередине. Открывай. Поливай сверху. Чуть медленнее. Отлично. Сироп тонкой нитью потёк по панкейкам, красиво стекал по краям гладкими янтарными полосами, и Рид, не сдержавшись, самодовольно ухмыльнулся. — Готово. Ведущий тут же это заметил и объявил: — Кажется, у нас есть первые победители! Гул голосов усилился — кто-то захлопал, кто-то крикнул поздравление, кто-то разочарованно цокнул языком, недовольный тем, что они справились быстрее всех. Ричард всё ещё стоял в повязке, держа перед собой ладони вверх; пальцы были липкими от теста, сиропа и яиц. — Гэвин, снимите. Рид помедлил, разглядывая напарника несколько секунд, затем обошёл стол. Теперь, когда шум толпы слегка улёгся, он уловил ровное дыхание, с которым андроид охлаждал корпус, заметил складку между бровей, как пальцы едва подрагивают от сдерживаемого нетерпения вернуть себе зрение. Гэвин собирался сдёрнуть ткань резко, без церемоний, но рука неожиданно замедлилась, когда пальцы коснулись края повязки. Он подцепил её, потянул вниз — и вдруг поймал себя на том, что завороженно следит за движением чёрной ленты: как она скользит по прямому носу, задевает скулы, касается губ, пока наконец не сползает и не повисает на шее. Ричард несколько раз моргнул, пока оптика подстраивалась под освещение, фокусируясь на пространстве вокруг. Затем его взгляд нашёл Гэвина — и задержался. Рид почувствовал, как уголки губ сами собой ползут вверх, и не стал сдерживаться. Впервые за этот долбаный день, за этот месяц, а может, и за весь год, он улыбнулся — широко, по-настоящему, абсолютно довольной улыбкой. — Мы победили, жестянка. Андроид, кажется, не ожидал такой реакции, но всё же медленно, неуверенно — и чертовски искренне — улыбнулся в ответ. — Вы вовремя сменили тактику, — скромно заметил он. — И это принесло результат. Теперь оставалось только ждать, пока закончат остальные. Ричард ушёл к раковинам мыть руки, а Гэвин, подтянув к себе стул на колёсиках, устроился поудобнее, закинул ногу на ногу и с едва сдерживаемым злорадством лениво наблюдал за происходящим. Все эти парочки, что в начале тренинга держались за руки и смотрели друг на друга влюблёнными глазами, теперь, казалось, были готовы поубивать друг друга. — Ты никогда меня не слушаешь! — Я сказал — медленнее! Ты вообще слышишь?! — Да он сейчас сгорит, переворачивай, чтоб тебя! — Ты слишком быстро говоришь, я не успеваю! Гэвин довольно хмыкнул, скрестив руки на груди. По телу разливалась давно забытая эйфория — та самая, что накатывает после удачного допроса или закрытого дела, с которым пришлось особенно поебаться. Азарт уже схлынул, но оставил после себя чистое, ни с чем не сравнимое удовлетворение. Это была ценная победа, потому что они смогли невозможное — сработаться. Да ещё в таких условиях. Постепенно даже самые безнадёжные участники завершили готовку: кто-то с явным облегчением, кто-то настолько посрался, что избегал смотреть на партнёра, а кто-то, махнув рукой, просто оставил всё как есть. Ведущий дождался, пока все расставят тарелки и выстроятся вдоль стола, и громко хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Я поздравляю вас, творцы единства, путешественники по таинственным маршрутам межвидового доверия. Вы справились — вне зависимости от исхода, потому что результат — это иллюзия, а намерение — вот настоящая победа! Он сделал многозначительную паузу, а затем с воодушевлением продолжил: — А теперь — самое интересное. Момент, когда усилие принимает форму. Призы! Во-первых, наш знак отличия — «Командный игрок», — торжественно объявил мужчина, демонстрируя небольшой металлический значок с эмалевым покрытием. — Это печать опыта. Её получают все, кто осмелился положить своё эго на алтарь партнёрства и сказать: я с тобой, даже если мы оба не знаем, что делать. Гэвин закатил глаза. Когда один из значков брякнулся в его ладонь, он скептически осмотрел его, повертев в пальцах. Небольшая безделушка, до ужаса всратая, с убогим логотипом в виде двух переплетённых рук — человеческой и пластиковой. — Во-вторых, призы для тройки наших победителей, которые сплотились и показали, как важно слышать друг друга! — продолжил ведущий, обводя участников вдохновлённым взглядом. — Для тех, кто не тянул вперёд или назад, а выбрал двигаться в такт. Кто не командовал — а поддерживал, не подгонял — а помогал. Эти пары доказали: настоящая синергия рождается не в приказах, а в мягкости, в умении быть внимательным к другому, даже когда всё идёт не по плану, и тогда всё обязательно получится. Рид нахмурился, готовясь к чему-то нелепому, но даже его закалённое цинизмом предчувствие не могло сравниться с реальностью. Когда персонал раздал победителям небольшие деревянные рамки с сертификатами под стеклом — вычурными, безвкусными, выписанными нелепым каллиграфическим шрифтом, — Гэвин почувствовал, как у него начинает дёргаться глаз. «Любовь и доверие — искусство быть вместе». Он медленно повернул голову и встретился взглядом с Ричардом, который, судя по выражению лица, тоже пытался осмыслить полученный сувенир — и выглядел не то чтобы впечатлённым. — Они издеваются, что ли? — тихо прошипел Гэвин, всё ещё держа рамку двумя пальцами, будто та была чем-то заразным. — Билет на сраный круиз стоит как моя годовая зарплата, а они дарят какое-то барахло из «Dollar Tree»? Ричард внимательно осмотрел сертификат, провёл пальцами по стеклу и с лёгким замешательством пожал плечами. — Вероятно, приз должен нести… эмоциональную ценность, а не материальную. Затем ведущий толкнул длинную — возможно, даже воодушевляющую — речь, на которую Гэвину было категорически насрать, особенно после того, как их наебали с нормальными призами. Время при этом будто замедлилось в несколько раз. — Спасибо всем за участие! — наконец закончил мужчина и широко развёл руками, жестом, больше всего напоминавшим поклон циркового фокусника. — Вы прикоснулись к самой сути партнёрства, к его самой сложной, самой важной стороне — быть вместе не тогда, когда всё даётся легко, а тогда, когда трудно. Завтра мы встретимся снова — там, где потребуется ещё больше чуткости, ещё больше отваги, ещё больше любви, способной выдержать неудачи и преобразовать их в связь. Мэдисон со своим андроидом, занявшие второе место, помахали им с другого конца кухни, и Гэвин коротко кивнул в ответ, наблюдая, как толпа постепенно редеет, подтягиваясь к выходу, унося с собой шум, запахи и возбуждение после тренинга. Он опустил взгляд на значок, всё ещё лежащий на раскрытой ладони, вздохнул и убрал его в карман шорт. Когда Ричард наконец поравнялся с ним, Гэвин заметил в его руках небольшой контейнер. — А это что? Андроид сдвинул крышку. Под ней лежали ароматные панкейки, блестевшие тонким слоем сиропа. — Я посчитал уместным сохранить результат наших усилий. Гэвин одобрительно хмыкнул, и они неспешно направились к лифту. По пути он окинул себя взглядом, поковырял ногтем засохшие капли теста на рубашке, поморщился, разглядывая заляпанные чем-то липким манжеты. Как только умудрился так изгваздаться — ничего же не трогал. Он покосился на Ричарда, который выглядел не лучше: некогда белое поло было в пятнах от желтка и масла. Рид сначала не обратил внимания, но, приглядевшись, заметил: на тёмных прядях андроида инеем осела мелкая мучная пыль. Прежде чем успел что-то обдумать, рука сама поднялась, пальцы зарылись в чёлку и резким движением стряхнули муку. Диод на виске стремительно прокрутился жёлтым, но почти сразу вернулся к голубому. Гэвин всё ещё ощущал наэлектризованное послевкусие адреналина. Его буквально распирало от эмоций — стоять спокойно было невозможно, и, как обычно в таких случаях, он просто не мог заткнуться. Как только двери лифта сомкнулись, а кабина дёрнулась вверх, он тут же заговорил — быстро, взахлёб, выплёскивая накопившееся возбуждение. — Слушай, я вот вообще ни на что не надеялся! Прикинь: смотрю по сторонам — у всех уже тесто намешано, кто-то сковородку разогревает, а у нас на столе сахар с мукой вперемешку — везде, кроме, блять, миски! Яйца все перебитые, думаю: всё, пиздец. А ты ещё как будто завис, нихрена сделать не можешь! — Гэвин резко выдохнул, но в голосе звучала не злость, а чистый восторг. — Я уже представил, как мы стоим в конце у пустой тарелки, все вокруг напекли целую кучу, и этот клоун ходит, оценивает: «Какая невероятная связь», «Просто поразительно», «Волшебно!» — и мы с тобой, два дебила, которые даже ложку не смогли найти! А потом что-то щёлкает, я понимаю: надо взять себя в руки — и в моменте разбираюсь, как с тобой работать. — Справедливости ради, когда вы сказали мне насыпать две ложки сахара, то не уточнили ни местоположение контейнера, ни тип ложек, — невозмутимо ответил Ричард. — В результате мне потребовалось значительно больше времени на обработку информации. — Ложки, блять, обычные, столовые. Там других и не было! Какие ещё, по-твоему, я мог иметь в виду? Ложки для обуви?! — Одна из первых ваших инструкций гласила: «Размешивай, пока не станет нормально». Я не располагал сенсорной возможностью определить степень «нормальности» теста. Гэвин осёкся, почесал затылок, пытаясь вспомнить, правда ли он так сказал, и отмахнулся: — Ну, я думал, ты поймёшь! Прости, умник хренов, я с тобой раньше блины не жарил! — Однако, когда вы сменили тактику и начали формулировать указания в параметрах, которые я мог обработать без визуальной информации, эффективность процесса значительно увеличилась, — отметил андроид. — Так-то! А ты видел, что там потом творилось? — Гэвин громко рассмеялся, хлопнул себя по бедру и покачал головой. — Я уже думал, что придётся расследовать массовую резню — всю эту показушную любовь как ветром сдуло! Хотя, знаешь, было бы даже неплохо… может, за закрытие такого дела мне наконец дали сержанта. Лифт мягко остановился, створки разъехались в стороны, и они двинулись по длинному коридору. — Мне было сложно. Ричард признался неожиданно, и детектив готов был поклясться, что конкретно от этого андроида он никогда не услышит ничего подобного. — Без зрительного контроля я не мог корректировать движения и полностью полагался на ваши инструкции. Они обогнули пару, которая вполголоса переругивалась о том, кто всё-таки запорол тесто. — Но в какой-то момент я адаптировался и понял, что могу сосредоточиться исключительно на голосе. И ваш, несмотря на экспрессивность речи, оказался вполне комфортным для работы. Гэвин с любопытством покосился на него, не сбавляя шага. — И что в нём такого комфортного? Голос как голос. — Субъективно, он обладает достаточно приятной тональностью и хорошо воспринимается при аудировании. В сочетании с чёткой дикцией и отсутствием дефектов речи это делает его удобным для восприятия в условиях ограниченности сенсорной информации. Рид хмыкнул, неловко ковыряя в кармане значок. — Это сейчас был комплимент на твоём языке, что ли? — Всего лишь констатация факта. Глядя на то, как андроид прикладывает руку к панели, Гэвин вдруг вспомнил один из вопросов, который давно крутился в голове. — Кстати, почему у тебя и Коннора разные голоса? Вы же вроде как почти одна модель, нет? Индикатор на замке мигнул зелёным, раздался щелчок, и дверь в каюту беззвучно отворилась. — Так сильно отличаются? — Пиздец как, — Гэвин расстегнул рубашку, сдёрнул её с плеч и отбросил на кровать. Оставшись в одной белой майке, он небрежно пожал плечами. — У него голос, будто он тридцать лет курил, а потом ещё и простудился сверху. Хрипит, сипит, слушать невозможно. Хочется сказать: «Прокашляйся уже, мать твою!» Ричард опустился на колени перед кроватью, вытянул из-под неё чемодан и начал рыться в чистых вещах. — Параметры его голосового модуля были разработаны так, чтобы максимально импонировать людям. — Значит, они конкретно проебались, — покачал головой детектив, доставая из шкафа потрёпанную спортивную сумку. — Голос у него как у дальнобойщика со стажем. — А мой? Гэвин замер, ухватившись за собачку на молнии. Голос Ричарда… Чёрт. Он звучал низко, спокойно, плавно. Глубоко. Тянулся, как тот сладкий сироп, как глоток молока с мёдом, как ощущение бархата под пальцами. Будь Рид психом, взявшим заложников, и к нему бы подослали робота-переговорщика — он скорее бы повёлся на этот голос. Но говорить это вслух было бы уже слишком. Поэтому Гэвин лишь неоднозначно передёрнул плечами. — Не знаю. Нормальный. Когда андроид скрылся в ванной со стопкой свежей одежды, детектив торопливо вывалил содержимое сумки на кровать и принялся перебирать вещи в поисках чего-нибудь, что ещё можно натянуть на себя. Всё было мятое, скомканное, словно он не складывал вещи, а скручивал их и закидывал трёхочковыми с середины комнаты. Когда напарник вернулся, сменив испачканную одежду на такую же сухую и чистую, как назло безупречно отпаренную и отутюженную, Гэвин посмотрел на него с самой кислой миной. — Короче, тостер. Ты засрал мне шмотки, так что возьми на себя ответственность и сгоняй в прачечную. Договорись, чтоб по-быстрому постирали и погладили. Там должна быть сушилка. Ричард, вопреки ожиданиям, спокойно принял из его рук комплект одежды, без лишних вопросов развернулся и вышел, оставив Гэвина одного. Тишина. После всей суматохи на тренинге, после эмоций и бесконечных разговоров, она вдруг показалась звонкой, почти оглушающей. Рид пару секунд просто стоял, прислушиваясь к звукам лайнера, затем со скучающим видом прошёлся по каюте, будто сам не знал, чем себя занять. Открыл мини-холодильник, сунул контейнер с панкейками — чтобы не забыть, — захлопнул дверцу и огляделся. Возле кресла, в котором Ричард обычно коротал свободное время, Гэвин помедлил, затем опустился в соседнее — тоже развернутое к панорамному окну. Откинувшись на спинку, повернул голову, разглядывая книги на тумбочке между креслами. Их стало заметно меньше — видимо, прочитанные отправлялись обратно в чемодан. Потянувшись к стопке, он взял самую верхнюю — ту, которую сейчас читал андроид. Края страниц были чуть потёрты, обложка выцвела, а корешок намекал, что книга пережила не одну жизнь. Наверняка старый барахольщик Андерсон всучил — тот пару раз хвастался своей бумажной библиотекой. Он повертел экземпляр в руках, пролистал, бегло пробежался взглядом по тексту, пока из середины не выскользнула закладка и не упала на пол. — Блять. Гэвин, кряхтя, наклонился, подцепил её пальцами и, сунув обратно между страницами, случайно прочитал абзац: «Все силы, что дремали в нём, заглушённые, подавленные, только и ждали малого толчка — и вот взрыв, хаос, и разум раболепно склоняется перед страстью, и воля разума гаснет перед волей плоти». Он нахмурился. «Руки Мэгги взлетели и обвили его шею, его руки судорожно сжались у неё за спиной; наклонив голову, он искал губами её губы — нашёл. Её губы — живые, тёплые, уже не просто непрошеное, нежеланное воспоминание; она обвила его руками, словно никогда больше не выпустит». Гэвин даже оглянулся на дверь — словно его могли застукать на месте преступления. Будто он читал не книгу, а чужой, блять, дневник, и вот-вот за спиной прозвучат шаги владельца. Но в каюте было тихо, если не считать гудения кондиционера и собственного дыхания. «Донес ли он её до постели на руках, или они шли вместе? …вот они оба на постели, и он ощущает ладонями её тело и её ладони на своей коже». Он почувствовал, как по лицу разливается жар, нервно провёл рукой по затылку. Какого хрена андроид вообще заложил именно эти страницы? Рид вдруг слишком отчётливо представил, как Ричард сидит в этом самом кресле с раскрытой книгой на коленях: лицо остаётся сосредоточенным, а диод мерцает жёлтым, пока он анализирует или… воспроизводит в голове прочитанное. Несколько долгих минут Гэвин просто пялился в окно. Серый горизонт начинало затягивать тучами — тяжёлыми, налитыми влагой, готовыми вот-вот лопнуть и обрушиться дождём. Глубоко вдохнув, он поддел угол закладки и снова развернул книгу, упрямо уставившись в текст, будто чем дольше будет смотреть, тем больше поймёт. «Он крепче обнял её, глазами, полными слёз, при слабом свете сумерек всмотрелся — лицо у неё тихое, нежные губы приоткрылись, вздохнули изумлённо и счастливо. Она оплела его руками и ногами — живыми, гибкими, шелковистыми узами, мучительно, нерасторжимо». Гэвин с видом крайнего скепсиса уставился на страницу. Они, получается, поебались? И о чём андроид вообще думал, когда читал это? Какую, нахрен, информацию пытался извлечь, что аж закладку воткнул? Он же сам говорил, что его интересует только эмоциональная подоплёка отношений. Теперь уже нет? Вдруг начитается своих романов и полезет ночью экспериментировать? В подсознании неприятно дёрнулось какое-то нелепое, ассоциативное чувство — будто он нашёл у подростка под подушкой порножурнал. Захлопнув книгу, Рид раздражённо провёл ладонью по лицу и уставился на обложку. Внутри уже свербило — навязчиво, раздражающе, как заноза под кожей. Вдруг стало неуютно. Вспомнилось, как Ричард будил его вчера на шезлонге — и мимолётное прикосновение пальцев к шее уже не казалось таким случайным. Всплыло в памяти, как диод вспыхивал жёлтым, стоило Риду коснуться напарника… хоть бы тот момент с мукой в волосах. А этим утром вообще был какой-то пиздец! Гэвин вернул книгу на место, стараясь оставить всё точно так же, как было — даже машинально выровнял всю стопку, прежде чем резко подняться. Ладони вспотели, и он, не задумываясь, направился к мини-бару, открыл холодильник и вытащил маленькую баночку виски. Холод мгновенно обжёг пальцы, но хоть немного вернул ощущение реальности. Зачем он вообще себя накручивает? Какая, к чёрту, разница, что творится в башке у робота? Может, тот решил попробовать всё это на практике с какой-нибудь официанткой, а Гэвин, как последний мудак, сам того не осознавая, мешает ему развлекаться, запретив шататься с персоналом? Может, не такой уж он и фригидный — и ОА400 что-нибудь да перепало бы. Детектив опёрся локтями на гладкую столешницу барной стойки, слишком сильно сжимая в пальцах бутылёк, и опрокинул его залпом. Виски обжёг горло, прокатился тёплой волной, оставляя за собой терпкое, пряное послевкусие с нотами ванили и чего-то древесного. Гэвин шумно выдохнул, покачал головой, поставил пустую бутылку на стойку и задумчиво забарабанил пальцами по поверхности. Похрен. Рот, в конце концов, нужен для того, чтобы говорить. Он ненавидел ходить кругами, ковыряя одну и ту же мысль, мучительно решая, что с ней делать. Если что-то беспокоило — лучше выяснить сразу, твёрдо и чётко, не позволяя себе вязнуть в сомнениях. Ладно, утром засунул язык в задницу, но там был особый случай! Так что, когда через час дверь каюты распахнулась и Ричард вошёл с аккуратно сложенной стопкой чистых вещей — идеально выглаженных, до такой степени, что Гэвин уже и не помнил, когда в последний раз его одежда выглядела настолько, блять, опрятно, — он всё ещё стоял у барной стойки, прикончив третью бутылочку и лениво перекатывая её в пальцах. Андроид подошёл к постели, положил одежду на кровать и, бросив на Гэвина выразительно осуждающий взгляд, заметил: — Напитки из бара будут вычтены из бюджета департамента. Детектив пожал плечами, но не отвёл глаз от андроида — вцепился в него цепко, оценивающе, будто пытался самостоятельно найти ответы, избегая неловких вопросов. Была только середина дня, но за окном царил глухой, матовый полумрак: тучи полностью затянули небо, и вся сцена вдруг показалась ему странной, будто смазанной, как кадр из дурацкого артхаусного фильма. Он нервно смял нижнюю губу клыком, поколебался и всё же спросил: — Как тебе «Поющие в терновнике»? Ричард слегка приподнял брови, явно не ожидая подобного вопроса, но ответил без заминки: — Любопытный пример семейной саги на фоне исторического контекста. Сюжет, разумеется, эксплуатирует классические архетипы: противостояние долга и желания, конфликты традиций, угасающую эпоху, драматические судьбы персонажей… Гэвин шумно выдохнул через нос и, не дав ему договорить, хлопнул ладонью по столешнице: — Да срать мне на архетипы! Какого хрена ты отмечаешь сцены с еблей? В каюте повисло молчание — плотное, тяжёлое, почти осязаемое, подчёркивающее всю бредовость сказанного. Рид нахмурился, внимательно вглядываясь в лицо андроида, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию — стыд, смущение, растерянность. Но Ричард смотрел на него с выражением, которое сложно было интерпретировать: лёгкое удивление, тень иронии, ни капли неловкости. Когда он наконец заговорил, его тон был непоколебимо спокойным. — Детектив, у меня есть постоянный доступ ко всей легальной и нелегальной порнографии в сети. Мне нет необходимости целенаправленно выискивать эротические сцены в художественной литературе. Если бы моей целью было изучение сексуальных аспектов человеческого взаимодействия, я бы обратился к гораздо более специализированным источникам. Вы действительно считаете, что я отметил эти фрагменты в книге по каким-то личным мотивам? Гэвин медленно сощурился. Вот же сука. — Ну и зачем тогда? Ричард посмотрел на него с тем самым ебучим снисхождением, от которого сводило челюсти. — Потому что художественная литература нередко использует сцены интимной близости как инструмент раскрытия персонажей, их внутреннего конфликта и трансформации, — пояснил он с бесконечным терпением. — В данном случае сцена отражает кульминацию эмоционального напряжения, смену статуса-кво и развитие центрального героя через призму желания, стыда и подавленного стремления к близости. Я отметил эти фрагменты как примеры, в которых физическая связь становится катализатором внутренних изменений, а не просто механическим процессом. Если вы пролистаете дальше, то увидите: следующие закладки стоят уже на эпизодах, посвящённых последствиям сделанного выбора. Гэвин несколько секунд молча смотрел на него, затем выдохнул, опустил голову и потер пальцами переносицу. Как с этим вообще спорить? У него всё ещё оставалось это дерьмовое чувство — будто с разбега целился в дверь, но пролетел мимо и впечатался в стену. Сраный андроид казался искренним в своём занудном разъяснении, и именно в этом крылась главная проблема: тостер умел так ловко жонглировать словами, что Гэвин никак не мог отделаться от ощущения, что его конкретно наебали. Будто Ричард, со своей ебучей манерой общения, просто забил ему голову сложными формулировками, увёл внимание в сторону, и теперь он не понимал, в какой момент его переиграли. Но, несмотря на всё, Гэвин почувствовал облегчение. Он спросил. Выяснил. И теперь эта мысль больше не сверлила череп изнутри, не зудела на периферии сознания, не загоняла в ловушку собственных догадок. Ричард, который всё это время внимательно изучал Гэвина, всё же спросил: — Детектив, зачем вы брали мои книги? — Может, захотел приобщиться к высокому? Тебя это ебать не должно. — Любопытно, что даже самые устойчивые к саморазвитию организмы проявляют тягу к литературе, пусть и выраженную в агрессивно-оборонительной форме, — иронично заметил андроид, сложив руки за спиной. — Переодевайтесь, нам нужно покинуть номер. — Нахрена? — Пребывание в каюте в дневное время повышает вероятность провала операции. Если помещение занято, потенциальные злоумышленники не смогут проникнуть внутрь и попытаться изъять меченые банкноты. Поэтому в светлое время суток лучше держаться снаружи. Гэвин обошёл стойку, с тяжёлым вздохом сдёрнул выглаженную до хруста рубашку с кровати, расправил и быстро натянул поверх майки. Ткань была ещё тёплой и приятно легла на кожу. Он бросил быстрый взгляд на тёмное окно, за которым громоздились низкие свинцовые тучи, обещавшие грозу, и, обречённо сунув руки в карманы, направился к выходу. — Ладно, — пробурчал он. — Чем тут можно заняться? Ричард шагнул за ним следом и ровным, деловым голосом предложил несколько вариантов.

***

Ливень начался неожиданно — будто кто-то с силой перевернул ведро прямо над лайнером. В небе только прогремел первый раскат грома, а уже через секунду огромные капли с глухими хлопками забарабанили по палубе, стеклянным навесам и парусиновым тентам. Напарники едва успели выйти на открытую площадку, но теперь, вынужденно пятясь, отступали обратно под крышу — вода хлестала со всех сторон, а ветер швырял её прямо в лицо. — Отличная, блять, прогулка, — Гэвин мотнул головой, смахивая холодные капли с волос, но они уже успели добраться до шеи и стекали за воротник. — Будут ещё идеи? Может, предложишь поплавать в бассейне? Ричард несколько раз моргнул, когда ледяные капли ударили его по лицу, и, пытаясь перекричать бурю, предложил: — Можно сыграть в шахматы. Гэвин скептически покосился на него и, не раздумывая, показал средний палец. — Нахуй пошёл. — Или посетить тренажёрный зал. — Нет, херня, — отмахнулся детектив. — Я видел: там ни груши, ни нормальных силовых тренажёров. Ричард задумчиво взглянул на напарника, затем кивнул в сторону стеклянного лифта: — Можно сыграть в бильярд. Гэвин приподнял бровь, покосился на него и хмыкнул, всерьёз рассматривая эту идею. — А ты вообще умеешь? — Я обладаю точным расчётом траекторий и силой удара. — Ну, кто бы сомневался. Справедливо получится, классно придумал, — детектив покачал головой, но вариантов лучше пока не поступало. — Ладно, хрен с тобой. Бильярдная оказалась уютной: небольшой зал с приглушённым светом, рассеянным по мягким кожаным креслам у стен, и несколькими столами с ярко-зелёным сукном. От стойки бара лился тёплый золотистый свет, в воздухе витали запахи дерева, лака и лёгкие нотки алкоголя, хотя народу здесь почти не было — большинство либо сгрудилось в лаунж-зоне, либо предпочло отсидеться в каютах. Рид закатал рукава и размял плечи. — Ну давай, гений математики, посмотрим, как ты «точно рассчитываешь» траектории. Они провели в бильярдной больше двух часов, и Гэвин, пожалуй, впервые с начала поездки чувствовал себя по-настоящему спокойно. Он играл азартно — с ухмылками и насмешками, ругался, если промахивался, и самодовольно скалился, когда удавалось загнать шар в лузу. Ричард же двигался плавно, без суеты, и хотя мог бы играть безошибочно, явно себя сдерживал. Рид это замечал, но не придирался — так было интереснее. После неудачного удара — шар с глухим стуком отскочил от борта и остановился, не дойдя до лузы всего несколько сантиметров — Гэвин выпрямился и, тихо выругавшись, провёл рукой по бедру, вытирая мокрые ладони, от которых кий противно скользил в пальцах и не слушался. Именно в этот момент он почувствовал — не заметил, именно почувствовал — как что-то изменилось. Как воздух вокруг стал плотнее, как фоновая музыка будто стала тише. Он поднял голову и поймал на себе взгляд. Ричард стоял напротив, за пределами жёлтого света, падающего с потолка на зелёное сукно. Линия тени пересекала его лицо по диагонали, скрывая одну сторону почти полностью. Диод — привычный ориентир, по которому Гэвин обычно читал настроение напарника — тоже остался в темноте. Он не видел цвета, не мог понять, что у того в голове, но это и не имело значения. Потому что взгляд говорил сам за себя. Он не был анализирующим, не сканировал, не высчитывал. Не был холодным, не был похож ни на один из тех, к которым Рид успел привыкнуть. Этот взгляд был живой — слишком живой для машины, слишком внимательный, чтобы можно было списать на стандартную обработку информации. В нём было слишком много личного интереса, и от этого осознания уши моментально вспыхнули жаром. Гэвин и сам не мог оторваться. Не мог пошевелиться, не мог даже дышать как следует — невольно затаил дыхание. Какое-то время они просто смотрели друг на друга, будто видели в первый раз. И всё же Гэвин сдался первым: отвёл взгляд, потёр пылающее ухо, чувствуя, как вместе с ним горит всё лицо, и выдал первое, что пришло в голову: — Сраная лампа, жарит так, как будто стою под софитами. Ричард тоже будто очнулся. Несколько раз моргнул, словно перезапуская внутренние процессы, повёл плечами — слишком человеческий жест, будто стряхивал с себя что-то: оцепенение или, может, какие-то мысли. Потом шагнул вперёд, занял позицию у стола, поднял кий и с демонстративной сосредоточенностью начал выравнивать его в ладони, будто всё внимание теперь принадлежало исключительно игре. — Вы правы. Световое оформление в этой зоне построено по принципу направленного акцента, однако допущена ошибка в расчётах угла падения теплового потока. Конструктивно это создаёт эффект локального перегрева верхней части головы при продолжительном пребывании в центральной зоне стола, — слишком быстро отчеканил андроид и плавно наклонился, целясь в шар. Гэвин прокашлялся, кивнул и, не поднимая взгляда, принялся усердно тереть наконечник кия рукавом. — Вот и я о том же, — буркнул он. — Прям в башку палит, сука. Когда они закончили, время неумолимо подбиралось к ужину. Гэвин откинулся на мягкую спинку кресла у стены, лениво крутя в пальцах биток, и бросил взгляд на андроида. Напряжение того странного, короткого момента успело отступить, когда они вернулись к игре, но Рид всё равно не понимал, что это, чёрт возьми, было. — Ты поддавался, пластиковая задница. Ричард, методично собирающий шары в треугольную рамку, приподнял бровь. — Вы так думаете? По-моему, ваша победа была вполне честной. Однако траектория восьмого шара настолько противоречила законам поступательного движения и сохранения импульса, что у меня возникло искушение классифицировать её как локальное нарушение второго закона Ньютона. Впрочем, в отсутствие рационального объяснения остаётся лишь признать это феноменом, близким к чуду — если, конечно, допустить возможность статистических чудес в бильярде. Гэвин закатил глаза и тихо рассмеялся: — Да пошёл ты, умник сраный. Я всё равно нихрена не понял. За окном всё ещё бушевал дождь, волны вздымались выше обычного, и лайнер ощутимо покачивало, но внутри, в тёплом полумраке бильярдной, это лишь усиливало ощущение уюта. Желудок болезненно сжался — и Гэвин тут же вспомнил про стейк, который ждал его на ужин, становясь идеальным завершением и без того хорошего дня. — Ладно, хорош, — протянул он, отставляя кий и поднимаясь на ноги. — Я тут вспомнил, что у меня вообще-то назначено свидание с сочной тёлочкой. Где сегодня ужин? Если на верхней палубе, то хрен я туда ещё раз выйду. Пусть несут в каюту. — В таком случае вам повезло, — спокойно ответил Ричард. — Во время неблагоприятных погодных условий подача переносится в основной зал ресторана. Когда они вошли в огромный зал, их тут же окутал густой, тёплый аромат — манящий, насыщенный, сотканный из запечённых овощей, жареной рыбы, мяса и чего-то пряного, с лёгким винным оттенком, мягким и едва уловимым. Желудок снова напомнил о себе, подстёгивая не затягивать с выбором, и Гэвин почти машинально втянул воздух ещё раз, прежде чем занять место за столиком. Спустя пару минут перед ним уже стоял поджаристый, здоровенный стейк с гарниром из обжаренных овощей и золотистого картофеля. — Ну вот, другое дело, — довольно сказал Гэвин, вонзая нож в мясо. — Хоть какие-то плюсы от твоего социоблядства. — Рад, что вы способны оценить мои дипломатические способности. Рид ухмыльнулся, но парировать не стал — слишком увлёкся процессом. Мясо оказалось идеальным: с аппетитной хрустящей корочкой, под которой скрывалась нежная, равномерно прожаренная сердцевина, пропитанная соком. Он едва не прикрыл глаза от удовольствия, позволяя вкусу полностью накрыть рецепторы. — Господи, как же охуенно, — выдохнул Гэвин, откидываясь на спинку стула. — Слушай, тебе не скучно сидеть с людьми и просто таращиться? Я помню, как ты и с Андерсоном таскался в эту его обрыгаловку на колёсах. Вам же это не надо. — Я нахожу в этом определённую ценность. Для людей совместная трапеза — это не только приём пищи, но и важная часть межличностной коммуникации: обсуждаются дела, принимаются решения, устанавливаются связи, строятся планы. Гэвин хмыкнул. Нож заскрежетал по фарфору, когда он отрезал очередной кусок говядины. — Тогда скажи мне, пластиковый стратег, что мы сейчас строим? Ричард чуть склонил голову, задумавшись. — Возможно, тактическое перемирие. Детектив усмехнулся, подняв на него глаза. — Тогда надо закрепить договор как полагается. И протянул руку. Ричард удивлённо посмотрел на неё, помедлил, но всё же потянулся в ответ и крепко пожал, растерянно сверкнув жёлтым диодом. Гэвин удовлетворённо кивнул и вернулся к еде. В ресторане царила спокойная, почти домашняя атмосфера — негромкий гул разговоров, звон посуды, приглушённый свет, создававший ощущение уюта и камерности. И, пожалуй, не так уж часто ему доводилось просто сидеть — сытому, довольному, без нужды огрызаться — и чувствовать, что можно просто расслабиться.

***

Ночь окутала лайнер плотной темнотой. За бортом бушевала стихия — шторм всё ещё не утих, порывы ветра свистели в конструкциях корабля, заставляя его едва заметно покачиваться. Гэвин, лениво растянувшийся на кровати, щёлкал пультом, перебирая каналы, но ничего интересного не находил: новости, бессмысленные ток-шоу, странные фильмы, которые он никогда бы не стал смотреть, и, конечно, рекламные программы для богатых скучающих бездельников, готовых спустить тысячи баксов на какую-нибудь позолоченную хрень. Поэтому, когда сбоку послышался негромкий голос Ричарда, вперемешку с узнаваемым хрипловатым тембром Хэнка, доносившимся из ноутбука, он даже не удивился. Вскочил так резко, будто весь день только этого и ждал: вырубил телик, швырнул пульт на подушку и шагнул к Ричарду. Одним движением ноги пододвинул пуфик, плюхнулся рядом — плечом к плечу, вытянув ноги под столом и с ухмылкой глядя в экран. — Андерсон, — коротко кивнул Гэвин, — похоже, твой перегар разогнал тучи в Детройте и нагнал их к нам. Кто бы мог подумать, что твой алкогольный выхлоп способен на такие климатические чудеса? Ричард искоса посмотрел на него, а Хэнк в недоумении потёр висок. — Ты, мать твою, когда так выражаться научился? — проворчал он. — И выглядишь подозрительно счастливым. Что, тычешь там всем значком в рожу, и местные бармены наливают бесплатно? Или башку напекло? — Хрен там, — отмахнулся Гэвин и пихнул Ричарда локтем в бок. — Пластиковый Дон Жуан подцепил официантку и выцыганил для меня кусок сочнейшей мраморной говядины. Ты такую в жизни даже не понюхаешь. Андроид покачал головой, но Рид всё же заметил, как уголок его губ на мгновение дёрнулся вверх. — Я лишь пояснил персоналу, что соблюдение индивидуальных гастрономических предпочтений клиентов положительно влияет на рейтинг заведения, — невозмутимо уточнил он. — Судя по всему, — раздался вкрадчивый голос Коннора, — ваши взаимоотношения значительно улучшились. — Заключили временное перемирие, — подтвердил Гэвин. — Ладно, давайте ближе к делу, — деловито бросил Хэнк. — Есть что-то новое? Ричард посерьёзнел и выпрямился, возвращая разговор в рабочее русло. — Подозреваемые обладают неограниченным доступом в каюту, а также к сумке с мечеными купюрами. Исходя из их поведения, можно заключить, что они осведомлены о потенциальной возможности извлечения наличности, но пока не предприняли активных действий. В данной ситуации наилучшей стратегией остаётся наблюдение и ожидание. Гэвин сцепил руки за головой и вздохнул: — Короче, если перевести на человеческий: мы дали крысам свободный доступ к мышеловке и ждём, когда они туда полезут. Такой вот план. — Неудивительно, что ты такой довольный, — заметил Хэнк. — Весь последний год тренировался для спецоперации, где надо сидеть на жопе ровно и ничего не делать. — Завидуй молча, — оскалился детектив. Злости в голосе не было — наоборот, привычный обмен подколками только поднимал настроение. И он вдруг осознал, как сильно соскучился по этим бессмысленным разговорам. За окном громыхнуло, каюту осветила короткая вспышка, по стенам прокатился жуткий гул, а стёкла жалобно задрожали. — Шторм усиливается, — лаконично отметил Ричард. — Вот срань, — Хэнк почесал подбородок. — Смотрите, чтобы вас там в море не смыло. — Ты больше переживаешь за нас, или что весь бюджет департамента пойдет ко дну следом? — уточнил Гэвин с кривой усмешкой. — Пятьдесят на пятьдесят, — Андерсон тоже ухмыльнулся. — Ладно. Завтра созвонимся. Коннор кивнул, Хэнк махнул рукой на прощание — и связь оборвалась. Гэвин поднялся на ноги и дружески хлопнул Ричарда по спине: — Я спать. Надо набраться сил, чтобы завтра снова терпеть твоё занудство. — Спокойной ночи, детектив. — Ага. Ричард проводил его каким-то особенно задумчивым взглядом. За окном всё ещё бушевало море, но завывание ветра теперь казалось убаюкивающим. День выдался насыщенным, и Гэвин слишком быстро провалился в сон.