Его сирена

Каюта капитана освещалась лишь дрожащим светом керосиновой Лампы. Раскиданные в беспорядке вещи отбрасывали на стены незамысловатые тени и ты про себя думаешь, что хозяин комнаты походит, то ли на дракона, что над своим златом чахнет и не делится ни с кем, то ли на самого настоящего свинтуса. Но обстановка в помещении волнует тебя, пожалуй, меньше всего. Скрипит дверь. Авантюрин возвращается, лениво стягивая на ходу треуголку. Медленно принимается снимать украшения, словно нарочно не обращая на тебя внимания. Впрочем, не заметить тебя действительно легко. Большой аквариум стоит около стены, в самом тёмном и дальнем углу помещения. Ты обнимаешь себя за плечи, наблюдая с неприкрытой ненавистью. Бессердечный ублюдок в самом прямом смысле. — Не смотри зверем, моя сирена, — тянет голосом сладким, словно мёд. Ты вздрагиваешь. Слух сирены позволяет слышать даже сквозь толщу воды и стекло. Даже за пределами давно надоевшей каюты. Иногда это бесило. Ты бы предпочла слушать, как гвоздём скоблят по стеклу, чем слушать его. Смерив насмешливым взглядом, медленно подходит к тебе. То, как он собой доволен — выводит из себя и от бессилия рыдать хочется. Наклоняется, спрашивая с улыбкой наигранной милой: — Трудный день? Тебе хочется его задушить. Вырвать оставшийся глаз собственными руками в качестве платы за уязвлённое самолюбие. Конечно ты предпочла бы вырвать сердце, но… к сожалению, тебя опередили. Где-то на сотню лет. Не то, чтобы в твоём скверном положении не было твоей вины… В самом деле, ты всецело была виновата сама. Но, извольте, ты лишь следовала своей природе: нежным голосом своей мертвящей колыбельной заманивала моряков в морские пучины. Для этого ты создана и никакой другой цели у твоего существования нет и быть не может. Кто бы знал, что этот, с виду хрупкий и немощный, блондин окажется настолько везучим. Если выражение, конечно, применимо к бывшему рабу без глаза и сердца. Но так или иначе… твой голос не оказывал на него никакого эффекта. Глядишь затравленно и с силой бьёшь хвостом по стеклу, отворачиваясь. Тебе тесно. Конечности болят от непривычного недостатка движения и это лишь больше раздражает. — Ну-ну… — смеётся, приложив ладонь к стеклу. Пальцы у него странно лазурные, но тебе ли вопросами задаваться, когда ты сама женщина с рыбьим хвостом, — я открою крышку, если пообещаешь не кусаться, хорошо? Ты закатываешь глаза, но киваешь. Имей укусы какой-либо смысл — ты бы изгрызла его с самого начала. Вот только ты сирена, а не собака или акула. Зажимы громко щёлкают и капитан легко снимает тяжёлую крышку твоей стеклянной клетки. Медленно ты высовываешь голову из воды, глядя на Авантюрина почти впритык. Он, очевидно, совсем не опасается, раз стоит настолько непозволительно близко. — Что, твоя компания настолько всем осточертела, что решил искать успокоения в моей? — спрашиваешь, нарочно ударив хвостом по воде, чтобы обрызгать. Тот недовольно щурится, ладонью стирая влагу с лица, — не боишься? Авантюрин вздыхает и расслабленно смеётся, разводя руками. — Боится ли пират намокнуть? А ты как считаешь? — под твоим недовольным взглядом медленно усмехается, — о, или ты о своём чарующем голосе? Ты хмуришься. — На тебя он может и не действует, а на твою команду? Прыгнут за борт — не ухватишь. Он задумчиво проводит ладонью по стеклу, глядя на тебя почти с вызовом. Почти, потому что спокоен слишком. Словно даже… устал. — А ты проверь. Его глаз опасно сияет и ты смотришь, словно завороженная. Заминаешься и взгляд отводишь поспешно, боясь, что вытянет те остатки души, что у тебя ещё остались. — Незачем. Будто это мне поможет. — О, неужели, из всех присутствующих на корабле, ты хочешь утопить лишь меня? — Именно. Он улыбается и наклоняется как-то слишком близко. Ты отстраняешься раньше, чем его дыхание успевает коснуться тебя. — Я польщён. Что ж, удачи с этим, моя сирена. Ты растерянно моргаешь, прежде чем, громко фыркнув, с плеском уйти под воду. Он оставляет аквариум открытым. — Ты жульничаешь, — щуришься презрительно, поднимая взгляд от расчерченной доски. Авантюрин звонко смеётся, запрокинув голову. Твоё недовольное выражение лица он находит крайне забавным. — В шахматах? О, милая, просто ничто в этом мире не способно справиться с моим везением. Даже такая очаровательная рыбка, как ты. — В шахматах? — скептически вскидываешь бровь, лениво передразнивая его, — я просто уже забыла, как это делается. Встреться мы раньше — я бы тебя обыграла. Не сомневайся. Он задумчиво улыбается. Ненадолго в его взгляде отражается печаль. Ты быстро улавливаешь её, хоть и силишься отрицать, что легко замечаешь малейшие перемены в его настроении последний месяц точно. Со вздохом он поднимается, растерянно потерев шею. — Да… в этом я не смею сомневаться. Предаваясь тяжёлым мыслям, он часто рукой тянется к клейму. Очевидно, что прошлое у него было не из приятных. Не исключено, что пока ты училась играть в шахматы — с ним делали вещи гораздо страшнее, чем те, о которых ты читала в книгах. Ты прикусила язык, но ничего не сказала. Глупо испытывать жалость к похитителю. Но играть с ним иногда может быть весело. Он часто приносит тебе разного рода безделушки. Не зная, что с ними делать, ты задумчиво складируешь их вокруг аквариума, иногда передвигая с места на место. На дне не спрятать — начнёшь ещё больше походить на домашнего питомца, да и в спину давит. Иногда ты задаёшься вопросом о том, откуда у него, вообще, такой огромный аквариум и для каких целей он прежде использовался. Он в шутку отвечает, что ждал тебя всю жизнь. С похитителем разговаривать невероятно трудно. И тебя страшно раздражает тот факт, что окружённая его подарками и комплиментами ты иногда чувствуешь себя немного значимой. Ты часто поёшь, чтобы его позлить. Знаешь, что твой голос не оказывает на него эффекта, но искренне считаешь, что он его, хотя бы, нервирует. Тем не менее, чуть позже замечаешь, что черты его лица каждый раз разглаживаются, стоит тебе завыть очередную балладу. В ответ он напевает тебе забытые легенды своей родины, но ты умоляешь его заткнуться, потому что медведь явно наступил ему на ухо не раз. Но ты запоминаешь. И зачем-то пытаешься повторить так, как чувствуешь. Тогда он, донельзя довольный, засыпает у аквариума. Наверное, петь колыбельные своему похитителю не очень хорошо, но уже много лет никто не слушал тебя просто потому что хотел. Он часто угощает тебя крепкими напитками, потому что жаждет компании. Ты не отказываешься, потому что вкус сомнительного пойла приятно согревает. При жизни ты всегда была хорошей, примерной девочкой. Никогда не думала о том, чего хочется тебе. Играла роль хрупкого, изнеженного растения в угоду семье и будущему супругу. Без интересов, без чувств. Утонув, ты окончательно утратила для самой себя всякий смысл. Пустые одинокие скитания не вызывали привычных людскому сердцу желаний. Быль лишь приобретённый инстинкт петь и вести на верную гибель. Сейчас же… ты начинала чувствовать потребность в веселье и общении. Это было чувство удивительно новое, но, несомненно, приятное. Может болтать с похитителем о всяком не так плохо. В конце концов, он давал тебе достаточно, чтобы ты чувствовала себя не похищенной, а спасённой. Он крайне много работает. Ты не можешь этого не замечать, когда находишься в его каюте большую часть времени. Куда чаще, чем он сам. И его усталый вид, со временем, начинает сильно тебя нервировать. Авантюрин искренне недоумевает, как, уснув за столом, каждый раз просыпается накрытый одеялом. Мысль о том, что кто-то из его команды грубых, неотёсанных пиратов захаживает к нему в спальню по ночам звучит крайне сомнительно в своей перспективе. Но ты на его расспросы лишь неопределённо пожимаешь плечами, отвечая, что никого не видела. Жалеть своего похитителя неправильно. Но если он вдруг заболеет — точно не даст тебе уснуть своим надрывистым кашлем. Ты тихо напеваешь себе под нос, расчёсывая волосы гребнем, который он подарил. Дверь громко бьётся о стену и в каюту влетает чем-то явно раздражённый Авантюрин. Ты замираешь, напряжённо глядишь, как он судорожно срывает с себя плащ и бросает на ближайший стул. Такое периодически случалось и обычно, в такие моменты, он просто ищет утешения в твоей компании после того, как перебесится. О проблемах не говорит никогда. Это… немного расстраивает. — Трудный день? — спрашиваешь и он замирает, словно забыл, что ты всё ещё здесь. Болезненно усмехается, прежде чем неспешно подойти. Глядя на него кажется, словно каждый шаг отзывается в его теле глухой болью. Дрожащей рукой касается аквариумного стекла. Тебе это не нравится. Не нравится это непонятно откуда взявшееся напряжение и странная тоска в его взгляде. У тебя плохое предчувствие. — Отпустить тебя? Его слова словно выстрел в голову. Ты замираешь, выпуская из ослабевших пальцев гребень и тот медленно опускается на дно. Глядишь с недоверием. С чего вдруг такая милость? — Хочешь вынудить меня плыть на другой конец земли? — спрашиваешь сипло. Мухлюешь. Тебе вовсе не обязательно куда-то возвращаться. Некуда. И, вроде бы, ты и радоваться должна, но в груди будто кровоточит, — ненавидишь меня? Он опускает голову и совсем не весело смеется. Его плечи дрожат и невольно… тебе хочется коснуться. Но ты лишь продолжаешь наблюдать. — Жестоко, моя сирена, — выдыхает, не поднимая головы, — а если верну тебя домой? Хочешь? Ты молчишь. Тебе нечего сказать. Но понимаешь, что нужно. Что он ждёт ответа. — Не знаю, — отвечаешь честно, — тут... не так плохо. Настолько, что… бежать тебе уже не хочется. Если бы хотела — сбежала. Уже год как. Шансов было предостаточно. Авантюрин вздыхает. Поднимает на тебя тяжёлый взгляд и смотрит так печально, что у тебя дыхание перехватывает. — Тогда будь моей, моя сирена, — говорит тихо, надломлено. Словно каждое слово для него, как кинжал под рёбра. Ты прикусываешь щёку с внутренней стороны и, кажется, горишь изнутри. — Я подумаю, — отвечаешь, прежде чем с плеском уйти под воду. — Красивая, опасная… — шепчет, обводя пальцами линию подбородка. «И бесконечно послушная» хочет добавить, но молчит, потому что тогда ты точно его утопишь. Он, вроде бы, и не против совсем, но нарушать атмосферу не хочет. В его взгляде пылает алчный огонь. Он хочет завладеть тобой. Не только телом, но и душой. Оставить метки на твоей бледной коже. Присвоить окончательно и бесповоротно, как сделал бы любой приличный пират с самым дорогим сокровищем в своей жизни,— могла бы ты петь только для меня, моя сирена? Он честно пытался держаться особняком. Быть хозяином положения. Но сам не заметил, как стал всецело зависим от тебя. Настолько, что одним неверным движением боялся запятнать — Именно это я и делаю, — говоришь и, медленно прикрыв глаза, наклоняешься навстречу его рукам. Он едва дышит, когда ты, такая податливая и спокойная, позволяешь исследовать себя. Он едва ощутимо касается поцелуем твоего подбородка и ты чувствуешь, что тонешь. Легко проводишь пальцами по его ладони у своего лица, прежде чем нехотя отстраниться. Ловко подтягиваешься на руках, по пояс выныривая из аквариума. Ты делаешь это не первый и даже не десятый раз. Быть может теперь у Авантюрина наконец-то отпадут вопросы касательно того, кто укрывает его одеялом по ночам и куда из трюма постоянно девается свежая рыба. Чешуя меркнет и странным образом расплывается, обнажая бледную кожу и аккуратную грудь. На месте хвоста появляются слабые и хрупкие человеческие ноги. Для тебя разница была не столь велика, ведь, формально, и с чешуёй, и без неё ты была абсолютно голой. Но Авантюрина подобные метаморфозы, кажется, несколько потрясли. Ты неловко ставишь колено на бортик и опасно наклоняешься вперёд, следом падая в его объятия Он словно окаменел на миг. Ошарашенно глядел на тебя нечитаемым взглядом, прежде чем грубо прижать спиной к холодному стеклу аквариума. Его руки благоговейно спустились по твоему телу, скользнув по рёбрам, бёдрам, ягодицам. Он завладел твоими губами жадно, голодно. Поцелуй был требовательным, всепоглощающим, словно подобным образом Авантюрин пытался выплеснуть всё накопленное в течение года желание и напряжение. Руки блуждали по твоей коже, сжимая, лаская, оставляя за собой огненные следы. — Ты моя, — хрипло выдохнул в твои губы, выглядя так зависимо и жалко, что у тебя защемило в груди, — моя. Его пальцы запутались в твоих волосах, нежно, но настойчиво сжав их. — Скажи, — просит. Нет. Умоляет, — скажи, что ты моя. Ты прикусываешь губу. Обнимаешь за шею и, коснувшись поцелуем его уха, отвечаешь, едва шевеля губами. — Твоя… Он судорожно выдохнул. Долго и мягко губами прошёлся по щеке, обнимая так крепко, словно боялся, что ты растворишься. — Хорошая девочка… — прошептал, носом утыкаясь в изгиб твоей шеи. Жадно вдыхал твой запах, покрывая тонкую кожу судорожными поцелуями, — моя милая, маленькая сирена. Его руки скользнули вниз по твоей пояснице. Обхватили ягодицы, притянув ближе. — Я отдам тебе все сокровища мира… — шептал потерянно, смазано целуя твои ключицы. Авантюрину была неведома природа высшей сущности, да и в бога он никогда не верил. Но на твоё тело и душу молился, словно утопающий грешник на последней исповеди, — буду поклоняться тебе, баловать тебя… только будь моей. Он вновь завладел твоими губами, прижимая к себе с фанатичной одержимостью. Которой ты, вопреки всему, была готова всецело потакать. — Возьми меня в свою постель… — просишь шёпотом и он глядит на тебя почти растерянно. На миг он, кажется, оцепенел. Ты едва удерживаешь себя от того, чтобы помахать перед его лицом ладонью. Благо, он отмирает раньше. Тяжело сглатывает, словно пытается проглотить морского ежа целиком. — Как пожелаешь… Трепетно скользит руками по талии, прежде чем подхватить тебя на руки, прижимаясь. На постель опускает бережно, точно ты сделана из самого тонкого и хрупкого стекла. От такого обращения у тебя внутри всё переворачивается и ноет. Исследует губами шею, ключицы, ладонями неспешно согревая влажное тело. — Моя… — выдыхает в губы, прежде чем коснуться. Со всей подавляемой страстью и жаждой близости. Ты отвечаешь. Касаешься его языка своим, цепко обхватывая ногами бёдра. Он ласково скользит руками по твоим предплечьям, крепко переплетает пальцы, прижимая ладони к кровати. — Моя сирена… Скользит губами по шее, прикусывая, оставляет метки. Языком проводит по соску, обхватывая губами, втягивая. Ты выгибаешься навстречу и тихо скулишь. Он опускается ниже. Покрывает поцелуями живот, а пальцами пересчитывает рёбра. Ныряет языком в пупок, вынуждая дёрнуться. — Такая отзывчивая… — шепчет, спускаясь, — хочу попробовать. Губы медленно гуляли по животу, бёдрам и икрам, едва слышно прикусывая. Он развёл твои ноги, опаляя сбитым дыханием промежность, предвкушая. — Позволь услышать, как ты поёшь… Прижимается поцелуем к нежной коже и ты дёргаешься. Раздвигает половые губы языком и скользит снизу вверх, вырывая из твоей груди короткие, звонкие ноты. Это странно, непривычно, и смущает. Но чувствовать его язык столь уязвимо и томительно... прежняя ты, возможно, сгорела бы от стыда. Нынешняя же двигает бёдрами навстречу, забываясь в новых ощущениях. Он на зависть быстро нашёл твой клитор и ты даже не успеваешь задуматься, богатый ли это жизненный опыт, или очередное проявление его везения. Ласкает тебя языком, вынуждая метаться, но крепко удерживает за талию, ограничивая в движениях. Твой уязвимый вид лишь распаляет в нём огонь одержимости, отчаянное желания дать больше, и сопротивляться он более не в силах. Пальцем касается клитора и быстро стимулирует круговыми движениями. От непривычки тебя дёргает. Ты рефлекторно пытаешься свести колени, но он удерживает твою ногу свободной рукой, не позволяя. Тогда ты закидываешь их ему на плечи, не найдя иного выхода, и его это, кажется, вполне устраивает, судя по довольному мычанию с его стороны, отзывающемуся в твоей сущности ещё более провокационно. Твои пальцы зарываются в его волосы, крепко сжимая, и притягивают ближе. Ты чувствуешь, что близка к разрядке. И за это чувство пытаешься ухватится руками, ногами и зубами. Потому что впервые чувствуешь себя такой… живой. Почти. Ещё немного. Когда ты наконец-то обмякаешь, он ещё пару минут успокаивающе ласкает тебя языком, прежде чем мягко поцеловать в живот и подняться. Он падает рядом с тобой и сразу утягивает в свои объятия, утыкаясь носом в твои влажные волосы. — Ты молодец, — шепчет едва слышно, — отдохни… — А ты? — спрашиваешь, всё ещё тяжело дыша. Ладонями гладишь его лицо, волосы и шею, впервые находясь так близко. И понимаешь, что отдаляться теперь не хочешь никогда. — Не терпится доставить мне удовольствие? — смеется устало, слегка сжимая твоё плечо, — ещё успеешь, моя сирена. Успеешь. У вас есть всё время мира. И, возможно, вы ещё успеете возненавидеть друг друга как два бессмертных существа, живущих бок о бок. А возможно и такое, что со временем ваша связь станет лишь крепче. Что ж… время покажет.