Личность, которой тебе не дано. Сердце, против которого не пойдешь

Слишком душно. Жарко. Светлая рубашка, которую Тео надел сегодня, слишком нарядная для того, чтобы чувствовать себя комфортно в ней. Ткань липнет к вспотевшей спине. Декеру в целом не совсем комфортно. Он закрывается в туалете и умывается холодной водой. Музыка бьет по ушам даже через холодные и толстые стены ванной и закрытую дверь. Так что Тео просто уже не пытается от нее спрятаться. Песни играли разные. От рождественских до русских песен, которые Тео по понятным причинам не понимал от слова совсем. Борис захотел отпраздновать рождество среди своих самых родных и близких. Но Павликовский много кого зовет своим братом. Когда они вошли в ресторан, все уже знали, кем приходится для него Тео. Поэтому от крепких объятий, чмоков в щеки и душевных крепких рукопожатий, напыщенных речей с пожеланиями счастья и долгих лет жизни Тео никак не мог увернуться. Супруг. Кольцо на руке Бориса сияет также ярко, как и он сам. Он чувствует себя в своей тарелке среди шума, звона бокалов и большого количества людей, особенно тех, которые его очень любят. О, да, Тео знает, бахвальства у него хоть отбавляй. Поэтому когда они оказываются за столом, где все внимание обращено на них двоих, Декер просто хочет провалиться сквозь землю или расхохотаться и ударить Павликовского. Но ни того, ни другого он не делает. Официантки таскают салаты на своих светлых подносиках сделанных под расцветку мрамора и Тео, хоть и выглядит совсем не сосредоточенным на диалоге Вишни и Бориса, разглядывая интерьер заведения, он чувствует тепло его тела рядом со своим, слышит счастливые нотки в его голосе. И это все, что ему нужно, чтобы быть собранным, не поддаться непонятному порыву страха и не сбежать от большого скопления людей. Тео хочет, чтобы Борис был счастлив. Если Борис хочет большого праздника и чтобы Тео тоже там был, то Декер даже попробует повеселиться. Его взгляд скользил по изысканному интерьеру. Пол казался бесконечным мраморным полотном, идеально отполированным. Тео едва заметно проводит пальцем по внутренней поверхности стола. Не дерево. Просто привычка. После стольких лет работы с деревом и мебелью иногда это происходит на неосознанном уровне. Или Тео это делает, чтобы понимать, где он находится и пытается игнорировать подступивший ком к горлу. Стены, оформленные в тончайшей бежевой штукатурке, казались невесомыми. Свет, льющийся от хрустальных люстр, наполнял пространство теплым сиянием. И Борис, который тянется к бутылке водки, тоже кажется заставляет глаза каждого засиять и зажечь в них искорку. Уже зажег в сердце Тео. Еще давно. Человек любящий веселье и большие компании – никогда не было подходящим определением для Тео. Друзья Бориса приветливые, дружелюбные даже слишком радушные. И вся эта атмосфера белых скатертей, заставленных выпивкой и разными блюдами, неутихающий шум голосов. И внимание, внимание, внимание. Словно хлопушка с конфетти и серпантином не перестает взрываться и Тео, черт побери его, чувствует себя ужасным мужем, когда чувствует непреодолимое желание смыться оттуда. Желательно вместе с Борисом. Завалиться на диван и укрыться пледом. Стыдливо уговаривать Бориса повторять, что все будет в порядке, что ничего ужасного не произошло и не произойдет если Тео немного расслабится в людной обстановке. Но вместо этого он пересаживается к Мириам поближе, та слишком открыто смотрит на него, пытаясь утянуть в разговор. Так в целом, за беседами с теми, с кем он успел стать знаком до сие мероприятия, Тео и проводит вечер в компании Юрия, Мириам и еще пары дружков Бориса. Имен не запомнил. Борисовы руки и губы цепляют его периодически, отгоняя панику и оставляя после себя эфемерное чувство спокойствия, а еще его запах. Но Тео ничего не может сделать со своим сердцем, когда после череды, кажется, сотни бесед об интересах Тео, путешествиях, планах на жизнь и позорных историй связанных с Борисом, его перехватывает Хорст и заводит диалог сначала об искусстве, а после о семье. О матери Тео. Говорит, что считает его мать золотой женщиной, раз ей приглянулся щегол. Хорст кажется пьяным в хлам, потому что тянется с объятиями. Сам говорит о том, как болит его сердце, когда он видит их с Борисом вместе. Говорит, как бережно относится к своей матери и к Борису, потому что понимает, что если его вдруг не станет, то "муженек Павликовского совсем пропадет". И эхом раздаются в голове слова Бориса о душевной натуре Хорста. Тогда Тео и не поверил ему, а сейчас его душит это излишнее тепло, которое совсем не греет. Наоборот, оно удар хлыстом по лицу. На перештопанную рану. И убедить себя в невменяемости его оппонента не удается. Израненная душа начинает трещать по швам резко, центростремительно и голос разума совсем замолкает. Все заплатки на его сердце, которые лепил его психотерапевт, таблетки и Борис отпадают от сердца. И по органу стекает кровь. Густая и черная. Музыка начинает его раздражать и дышать становится трудно. Густой воздух, пропитанный запахами еды, алкоголя и парфюмерии, вызывает у него ощущение тяжести. Ему сложно дышать — кажется, что кислород буквально выдавливают из помещения. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а плечи напрягаются, словно в попытке защитить себя. Да откуда Хорсту знать о всех его потаенных страхах?! Он и пересекается с ним только в компании Бориса. Не чаще пары раз за несколько лет. Но Тео уже чувствует, как дрожат его руки, а перед глазами пыльная туманная смута, мертвые тела под ногами, липкий страх и неизвестность. Он чувствует себя уязвимым от осознания, что его так легко прочитать. Крики гостей сливаются в хаотичный шум, Тео ощущает себя неуютно. Его сердце начинает биться быстрее, словно пытаясь перекричать грохот окружающего и внутреннего хаоса. Звуки кажутся резкими, болезненно отзываясь в его ушах, как будто все вокруг направлено против него. Каждый громкий звук, будь то звон бокалов или визгливый смех, отдается эхом в его сознании, усиливая чувство отстраненности. Ему хочется закрыть уши, зажмурить глаза и исчезнуть, чтобы только избавиться от этого. Убежать. Как тогда, после взрыва. Сбежать от целого мира к своей маме. Сбежать отсюда к черту вместе с Борисом. Домой. Домой. Домой. Тео прячется в уборной, где отрезвляюще холодно и старается не разрыдаться. Встречается со своим отражением в зеркале и снимает очки. Глаза предательски слезятся и он позволяет им скатиться по щекам. Слезам слабости, боли и стыда. Он не хотел, чтобы так случилось. Не хотел сбегать от праздника, не хотел чтобы его раны кровоточили. Ему почти 40, а Тео до сих пор жалкий, весь израненный и до ужаса напуганный мыслями о потере близких. Он снова боится почувствовать чувство ужаса от свежей смерти. Сколько у них с Борисом было вечеров и ночей, где обнажалась его униженная и запуганная сторона души, не способная поверить, что ему дозволено жить спокойно и счастливо. Тео это ненавидит и не понимает, как Борис в нем это любит, лелеет и согревает. Как до сих пор позволяет спать с ним вцепившись в друг дружку, словно они потерпели кораблекрушение. Этот вечер, полный разной выпивки, громкой музыки, борисовых баек и запаха рождества в воздухе, словно становится для него испытанием на прочность. Он возвращается минут через 10, когда понимает, что начинает задыхаться и проходит мимо большого зала, наполненного людьми. Музыка так же бьет по ушам, голове и груди. Тео минует праздник, пестрящий огнями и столом с едой, стремиться к бару, где тихо и прохладно. Выбежать скорее из этой адской парилки. В нос ударяет прохладный воздух и вдруг Тео чувствует, как его мягко касаются. Он даже не оборачивается, просто чувствует хватку Бориса. Неудивительно, что он не слышал его шагов позади из-за этой суеты. Сейчас тишина кажется необходимой. Тео чувствует, как Борис обнимает его со спины, и вся тоска и грусть сменяются смущением и трепетом. Борис никогда не боялся вступать в это болото, кишащее печалью и вселенской тоской. Он смело разводил в этом безграничном унынии свои краски. Яркие и темные, даже кровавые. Вливал в Тео алкоголь и крошил туда наркотик. Заваривал зеленый чай и кутал ноги в плед. Никогда не обращался с жалостью. Только с заботой. От того он был таким родным, подружившимся с бесами. Возможно, потому что сам был бесом. Чертом, которого Тео до беспамятства любит. Давно сошли с лица Бориса впалые худощавые щеки наркомана, лицо пополнело и приобрело румянец. И видеть его таким всегда заставляет сердце Тео замереть. Борис был его самым крепким якорем, удерживающим его в реальности, заставляющим твердо стоять на ногах. Павликовский тянется к нему и разворачивает к себе лицом, легко приобнимает за талию и заглядывает в глаза. Тео не видит там жалости. Никогда Борис не смотрел на него с ней. Он видит пьяный блеск и чистое, неподдельное обожание. Весь расслабленный, расстегнув верхние пуговицы, с закатанными по локоть рукавами, улыбается ему так, словно держит в руках сокровище. Взгляд скользит по черной рубашке. Тео понимает, Борису тоже в ней неудобно. У Тео такая же, только светлая. Борис выбирал их. Тео слабо улыбается ему и позволяет обнять себя. Тео легко поддается только его рукам, но разворачивается и прижимается спиной к чужой горячей груди. – Выглядишь, как приведение, Поттер. Белый как мел! Тео слышит мягкий голос у своего лица. Ни укора, ни злости. Руки змеями обвивают его тело и прижимают к себе. Борис прекрасно понимает. Нет, он выучил это, как выучил сюжет Идиота в свое время, сколько бы спиртного Поттер не выдул за жизнь, сколько таблеток бы не снюхал, чем бы за жизнь ни грешил. Борис навсегда запомнит, каким Тео был еще 13-ти летним мальчишкой. Невинно чистый, обласканный заботой матери, не готовый к такому образу жизни, как у Бориса. В Тео это настолько пленительно красиво, что Борис чувствовал большую часть своей жизни острую нехватку в этом мальчишке. В последствии и в мужчине. Сейчас Тео уже 39, но Борис холит и лелеет его душу не хуже заботливого родителя. Для таких, как Пиппа это стало бы покупкой абонемента на ощущение адских мук. У Бориса же просто срывает крышу. Его не убил ни один наркотик, родной отец не сумел его убить, ни жизнь, которая обращалась с ним, как с уличным котенком с раннего детства. Его поразил и убил очкастый мальчуган, легко принимающий все, что Борис ему предложит. И если в подростковом возрасте Борис мог неаккуратно обращаться с ним, сейчас он трясется над ним, как над произведением искусства. Просто потому что это самое светлое и дорогое, что есть у него. Тео тот, кто осветил ему жизненную тропинку. Его личный щегол. Тео думает, что Борис совсем скоро поменяет свое мнение, потому что кровь быстро приливает к щекам от его близости. От откровенных взглядов и разгоряченных объятий. По-другому Борис и не умеет. Тео уже взрослый мужчина, а от Бориса так же быстро теряет голову, как в 13. Он поправляет очки и слегка наклоняет голову, отвечая так же мягко. Стараясь не выдавать своей паники. – Многолюдно. Шумно. Не люблю я такое… Борис чувствует, что выиграл джекпот. Или словно Ширли достал самую чистую дурь. Такую, от которой штырит так, что с ног валишься. Но нет, Павликовский давно в завязке и ничем не ширяется. Это просто покраснели щеки Тео. Борис улыбается и сжимает руки на его талии. Не может сдержать свое сердце, совсем разнежившееся от вида заплаканного личика Тео. – Чудак. Мне нравятся такие люди, как ты. –Он шепчет. Боже, это так близко от уха Тео, Борис чувствует его запах и прикрывает глаза. Он мог бы поцеловать его прямо сейчас. Тео растворяется в чужих руках. И это действует куда лучше любого успокоительного. Он касается руки Бориса своей. Касается пальцем обручального кольца на его ладони. Прикосновение нежное как перышко. Кожа Бориса теплая и сухая. Металл холодный и гладкий под его прикосновением. Тео чуть задерживается, почти незаметно проводя кончиком пальца по круглому ободу. У Тео точно такое же кольцо. Он чувствует, как мурашки бегут по шее от горячего, влажного дыхания Бориса, которого этот жест трогает до глубины души и он выпускает мягкий смешок через нос. Тео напряженно выдыхает в ответ: – Я устал. Поттер слишком милый для него. Такой спокойный и послушный. Он не пытается отстраниться. Не пытается спрятаться. Убежать. Тео не говорит много о том, что чувствует. Чаще показывает, трогает. Сам что-то позволяет Борису. Или возможно, Борис успел достаточно узнать Тео, чтобы по одному взгляду, движению и тихому вздоху понимать, что ему нужно. Он здесь для того, чтобы Борис мог его схватить. И Борис хочет схватить его. Поэтому прижимает его к себе чуть крепче, как будто хочет защитить. Уютно и тепло. – Мы можем уйти отсюда, если хочешь? Выглядишь так, словно тебе нужно подышать свежим воздухом. И тот факт, что Борис всегда отдает предпочтение Тео, всегда поражал его. Сотрясал душу и удивлял до приятной дрожи. Даже если он подтвердил это штампом в паспорте, Тео все еще пытается поверить в это. Или пытается ужиться с верой в это. Осознание заставляло сердце биться быстрее, заставляло задерживать дыхание. А крепкие, пылкие объятия подтверждали, что Тео был не выбором, а приоритетом. Тео, разволновавшись этим осознанием снова, обеспокоенно оборачивается, все еще не отпуская руку Бориса. – Ты уверен, что хочешь оставить своих друзей? Борис даже не стал оборачиваться, чтобы заглянуть в зал. Его друзья были слишком пьяны и заняты, чтобы обращать на них внимание. Все были слишком заняты, чтобы даже понять, что они ушли. По крайней мере, он так думает. Возможно, только Юрий выскажет ему по этому поводу только потому что тот уехал с другим человеком. Это заставило его самодовольно улыбнуться и снова посмотреть на Тео. – Не волнуйся, Поттер! Они даже не заметят. Давай. Он повел Тео к выходу. Они вышли из банкетного зала и направились к лифтам. В вестибюле будет намного спокойнее. По пути к машине как-либо касается Тео. Ладонь скользит по спине, невесомо пальцы касаются локтя. Знает, что Поттеру это сейчас нужно, как глоток воздуха. Борису самому это всегда будет необходимо. Касаться. Тео не говорит, но он знает о чем тот думает. И возможно, Борис не прав, но когда они оказываются в салоне и голова Тео падает на плечо, он может только сжать его ладонь в своей и тяжело выдохнуть. Если бы в голову Тео можно было бы вбить какую-то мыслишку, то Борис бы твердо и громко повторял ему, что не собирается откидывать кони так быстро. Собственноручно вскрыл бы его мозги и вшил это осознание в мозг, выжег бы на сердце, только бы облегчить страдания любимого. Они еще не слетали на море, не повидали целого мира. Борис прошагал бы с ним пешем по всему земному шару, если бы это могло выветрить всю околесицу с его головы. В конце-концов они еще не были на Украине. Тео всегда ноет, что будет вечно болен прошлым, но Борис ему не верит. Он просто будет стараться сделать его менее больным. Тео приоткрывает окно в машине и наконец он чувствует, что может выдохнуть. Прохладный воздух ласкает кожу, мужчина жадно вдыхает его и он оседает в легких с примесью одеколона Бориса. Он позволяет себе снять очки и мир погружается в приятную мутную дымку. Под щекой материал борисового пальто и это все, что важно сейчас. И в такой сакральный момент, когда Тео чувствует, что напряжение не сковывает плечи, мысли уносят его к картине. К тому, как крепко они с Борисом повязаны ей. Почти скованы были ей, когда сам Тео даже не подозревал об этом. Она была как приговор, закованная в Вегосовскую наволочку. Как сладкая пытка. Как запретный сладкий плод, уносящий его далеко, возможно, к новому месту жительства его матери. Где он наконец находит ее и она не убегает. Нет, это Тео сам сделал ее такой. Ведь все это время картина была у Бориса. Но он тешится мыслью, что ткань могла впитать в себя частички щегольского света, мазки Фабрициуса и напитаться болью Тео сполна, что тот вынашивает бережно и не отпускает ее, как мать, вцепившаяся в своего ребенка. Борис все это время носил ее с собой. Носил частичку Тео. Вместе с ним проносил его боль и мысли, кишащие грязюкой. И сколько было напрасных страхов за свою шкуру и Хоби, когда его пташечка порхала с Павликовским по свету, подумать страшно. Но сейчас все на своих местах. Щегол радует весь мир. Цепочка так же сковывает птичью лапку. Она не исчезла с полотна, хотя словно должна была, когда картина вырвалась из плена потери, скорби, любви и о господи, множества чувств, которыми Тео делился с ней. Связаны теперь они с Борисом. Одной цепью, болью. Общей квартирой и парой колец на их безымянных пальцах. И мысль о том, что его жизнь сложилась куда лучше, оставшись мама в живых, медленно отходит на задний план, когда он чувствует, как ровно бьется сердце Бориса. Тео искал ориентир на более людную, счастливую и нормальную жизнь. Но это из серии о личности, которой тебе не дано. О сердце, против которого ты не пойдешь. Тео не сковывает больше ничего, когда он обессилено прикрывает глаза и чувствует, как веки становятся свинцовыми, убаюканные запахом Бориса и его дыханием над макушкой. Руки сами тянуться к борисовым и он вновь касается прохладного металла. И почему-то мысль о том, что даже если у Тео не получается снять свои заляпанные очки, то мелькнувшая надежда на то, что стекло можно протереть и смотреть на мир через чистые линзы не меняя их, заставляет обручальное кольцо приятно обжигать ладонь, а в груди расцвести желанию, которое он испытывал только рядом со своей матерью. Желанию жить.