дороги, которые мы выбираем

— Рисуете? — Тёплые твёрдые руки как бы ненавязчиво легли ему на плечи. Фандорин запрокинул голову и, убедившись, опустил обратно, стал смотреть на план. Он не дёрнулся ни одним мускулом, но на секунду сердце зашлось — Шарль д’Эвре, любопытство которого не знало физических границ, склонился над ним, посвёркивая серыми глазами и невесомой улыбкой. — Всего лишь с-сверяю диспозицию, — отозвался он. — Никогда не умел рисовать, в отличие от… — споткнулся, не ожидая, что вообще заговорит, — бывшего сослуживца. В десятке футов от них Зуров хлопнул по столу и расхохотался — снова обдирал до нитки полковника Лукана. Фандорин, как десяток раз прежде, засел невдалеке на своём наблюдательном пункте за столиком в пресс-клубе, но сегодня его укрытие на виду у всех было скомпрометировано — д’Эвре подошёл из глубины палатки, шагая так мягко, что раскрыл себя лишь за секунду до. Не вскакивать же теперь с места при всех. — Я тоже не умею. — Тактично д’Эвре не обратил внимание на заминку. Сжал пальцы на плечах: не до боли, скорее, до приятной тяжести. — Зато с детства мечтал стать писателем. — Отпустил хватку, только чтобы секунду спустя сжать мышцы чуть ниже, до тёплого импульса и тихого выдоха. И вдруг добавил по-русски, мелодично грассируя: — Вы не поверите, но я вам первым говорю это. Фандорин снова запрокинул голову: обветренные губы рассекала улыбка, но налившиеся сталью глаза были серьёзны. Не лукавит. Снова поглядел на план и ответил тоже по-русски: — Правда? Но вы ведь фактически стали? Я ничуть не п-пожалел, что милостью мадмуазель Суворовой поставил на ваши «Старые сапоги». — Я хорошо утёр нос Маклафлину и его самомнению, — д’Эвре хохотнул. — Но я не писатель, я журналист. Как говорят у вас, птица подневольная. — Лёгкие пальцы, проминая плечи, добрались до основания шеи, и только теперь Фандорин обнаружил, как был напряжён. Коротко, но едва ли незаметно выдохнул. — Меня отправляют в командировку, чтобы посмотреть войну. И я не сильно волен в выборе, что смотреть и что писать. Я не про конкретные случаи, chéri, — Фандорин почувствовал, как за его спиной мягко переступили с ноги на ногу, — а вообще. «Странно», подумал он. А ещё — «Знакомо». Уже не мягкое тепло, но жар, исходящий от рук, расплавивший грудную клетку, не давал ему замереть и задуматься хоть на секунду. Искра узнавания, застрявшая в горле, кажется, была не про рисунок — узловатые пальцы карандашом выводят что-то на полях отчёта — и не про — те же пальцы пробегаются от живота до кончика носа — стёртые границы. Может, про сплетение слов — тогда казалось, маленькие слова выпадают из фразы для скорости, но ведь так бывает и когда учишь язык не ребёнком. Фандорин запрокидывает голову и ловит цепкий взгляд — или про скрытый блеск в стальной радужке. Сталь — та же? — Вы ещё напишете свою книгу, — хрипло откликнулся он, позволяя, наконец, чужим рукам прижать себя к спинке стула. — Быть может. Дороги, которые мы выбираем, не всегда выбирают нас. — Сейчас д’Эвре, в противовес словам, казался почти безмятежно открытым. Или это что-то в повороте головы, уверенной осанке, за которой — отчего-то же Фандорин сюда бежал — немалая мощь. Или — — Кстати, у вас х-хороший русский, вы… — Эвре! — обернувшись за карточным столом, окликнул Зуров, сверкая шалыми глазами, и пузырь на двоих лопнул. — Иди к нам! Нет, всё было зряшное и всё ушло — грудь начала остывать, дышалось слишком легко. — Plus tard! — отозвался д’Эвре с заметной неохотой, и на секунду пальцы вцепились до боли. Отпустили. — Вы можете смело п-покушаться на банк. — Фандорин неторопливо поднялся с места, дав время рукам пропасть самим. — Мне надо прогуляться. Не оборачиваясь и не дыша, быстрым шагом вышел из палатки.