Глава 3
***
Июнь 1980 года. Дни текли медленно, как густой сироп, но для друзей время летело незаметно. Вот уже майские дожди сменились жаркими июньскими деньками, а Женя всё ждала — ждала того самого лета, о котором мечтала долгими зимними вечерами. Лета, в котором будет больше музыки, чем нудных учебников. Лета, где можно будет чаще видеться с Вовой, а не коротать вечера на генеральской даче, изображая образцовую дочь перед гостями отца. Лета, которое… Женя вздохнула, глядя в окно, которое выходило прямо на коробку. Внизу во дворе Вова с пацанами гоняли мяч. Его смех доносился даже сюда, в окно пятого этажа — громкий, искренний, но… Не такой, каким она его помнила. В последнее время Вова стал вести себя… странно. Во-первых, он начал пропускать их совместные занятия музыкой. Вчера — потому что «заболел». Позавчера — «помогал отцу в гараже». На прошлой неделе и вовсе сослался на дополнительные тренировки по боксу, из-за из неоткуда взявшихся соревнований. Женя скривилась. Во-вторых, он стал больше времени проводить с пацанами. Раньше он предпочитал их компании Женину, а теперь… — «Опять с ними». — подумала она, глядя в окно, отчего захотелось сжать в руках нотную тетрадь. Внизу раздался взрыв хохота. Вова что-то показывал ребятам, размахивая руками. Его движения были какими-то… ненатуральными. Будто он играл роль — роль крутого дворового парня. Но он ведь не был таким. Да, Суворов был смелым, энергичным, жизнерадостным и раздражающе несерьезным, но он был… простым. Простым, совершенно понятным и искренним парнем. Из благополучной семьи, всего всегда хватало. Он не раз приводил ее домой. В гости, познакомиться с отцом. И она всегда была желанным лицом в этом доме, полным любви, не смотря на все сложности. А сейчас, с ним стало что-то не то. Вечно окруженный какими-то мутными ребятами, явно приступающими закон. В-третьих… Женя нахмурилась. В-третьих, он стал избегать её взгляда. Позавчера она случайно наткнулась на него за углом школы. Вова стоял в сторонке, курил, да-да, курил, что для спортсмена Суворова не свойственно, и… Женя сжала кулаки. И смотрел на ту новенькую — Ленку с длинными, будто с обложки дорогих журналов, какие читала ее мама, волосами. Черными, густыми. Неужели… Нет, быть не может. Вова не из тех, кто бросает друзей из-за девчонок. Хотя… Её пальцы сами собой потянулись к волосам — коротким, «как у мальчишки», как не раз говорил отец. Женя сидела на подоконнике, поджав колени, и смотрела вниз. Как же она была на него зла, просто ужас! Вова внезапно поднял голову и встретился с ней взглядом. На секунду его улыбка замерла, глаза расширились, и он быстро отвернулся, поспешно засунув руки в карманы. Женя заметила, как его плечи напряглись под тонкой тканью футболки. И как уши покраснели. — «Что за чушь?» — подумала она, но в груди что-то неприятно заныло. Завтра они должны были идти на речку с Маринкой и другими ребятами с класса. Вова клялся, что пойдет. Но Женя вдруг представила, как Вова будет там корчить из себя шута, дурачиться с пацанами и… избегать её. Она швырнула нотную тетрадь на диван, излюбленное место Маркизы. — «Пусть хоть на гитаре играет, если уж разговаривать разучился». — зло подумала она, но тут же передумала. Потому что если он и правда стал таким чужим, то… Женя резко встала с подоконника и потянулась к полке, где стояла скрипка. — «Тогда мне его гитара точно не нужна». — решила она, но пальцы, привычным движением настраивающие струны, дрогнули. Потому что это была неправда. И она это знала. Марина Леонтьевна тихо вошла в комнату, поставив поднос с чаем и бубликами.— Опять не в настроении? — спросила она, осторожно присаживаясь на край дивана.
Женя лишь пожала плечами, продолжая яростно скрипеть в потугах настроить музыкальный инструмент. — Он опять… — начала она и резко оборвала себя, сжав кулаки. Старушка молча взяла из рук девушки скрипку, ловко поправила смычок и заиграла — тихо, почти шёпотом, ту самую мелодию, которую Женя разучивала весной.— Ты знаешь, — сказала Марина Леонтьевна, не прекращая играть, — когда мне было шестнадцать, мой друг Саша тоже вдруг начал вести себя как последний идиот.
Женя подняла глаза.— Он неделями не подходил ко мне, а когда подходил — краснел как помидор и нес какую-то ахинею. — Её пальцы мягко скользили по струнам. — Оказалось, просто боялся, что я догадаюсь, как он ко мне…
— Это не то! — Женя резко вскочила, сбивая с подоконника карандаш вместе с тетрадью. — Он просто… о-он теперь только с этими… — её голос дрогнул. Марина Леонтьевна перестала играть, положила скрипку и подошла к окну.— Ах, вот оно что. — тихо сказала она, глядя вниз, где Вова, только что громко хохотавший, теперь стоял, уставившись на их окно, с глупым выражением лица.
— Что «что»? — Женя потянулась к окну, но соседка ловко загородила ей обзор.— Ничего, солнышко. — Марина Леонтьевна нежно поправила ей волосы. — Просто вспомнила, как тот самый Саша однажды три часа ходил под моим окном с букетом, так и не решившись зайти.
Женя фыркнула. — Вова не из таких.— Нет, — согласилась соседка, снова беря скрипку. — Он, кажется, ещё глупее.
И заиграла снова, глядя, как внизу Вова, заметив, как пристально Женя на него смотрит, вдруг резко поворачивается и наступает на мяч, падая под хохот ребят. Женя застонала, закрывая лицо руками.— Видишь? — Марина Леонтьевна улыбнулась. — Совершенно безнадёжный случай.
И заиграла громче, чтобы заглушить крики во дворе, где Вова, весь в пыли, отчаянно доказывал что-то жестами, бросая смущенные взгляды на её окно.***
Январь 1988 года. Сквозь заиндевевшее окно кабинета пробивался бледный январский свет. На часах было около девяти— смена только началась, а Женя уже чувствовала, как у неё раскалывается голова. Вчерашний вызов о массовой драке двух ОПГ, что нисколько не убавляло ее работы. Она вообще не должна заниматься делами несовершеннолетних, но так как в этом поучаствовала чета Суворовых, и вдобавок это не просто какая-то подростковая возня, а уже натуральный замес, то этот груз лег на ее плечи.— Жень… — Миша стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу, его щёки ещё краснели от утреннего мороза.
— Ну? — Женя не отрывалась от рапорта, но пальцы её непроизвольно сжали ручку. Если это опять что-то про ОПГ…— В двенадцатой больнице замес. Только что позвонили…
— Отправьте наряд и разберитесь! — резко перебила она, даже не подняв глаз. Миша замялся, но после её ледяного взгляда быстро ретировался. Женя потёрла виски. Чёртов Вова. Чёртовы его «понятия». Чёртово его упрямство. Пошел вписаться за убитого пацаненка. Вроде бравое дело, но теперь он лежит с дырами от ржавых гвоздей в бедре, а у неё на столе гора бумаг, которые надо заполнить. Раздался звонок. — Капитан Рубцова слушает — бросила она в трубку.— Капитан, тут… — голос дежурного дрожал, — только что главного подозреваемого зачинщика драки Владимира Суворова выкрали из больницы.
Она бросила трубку, даже не дослушав. Дежурная Аптечка упала в сумку вместе с пачкой бинтов, ампулами анальгина и валерьянкой — на всякий случай. Девушка максимально аккуратно, дабы не привлекать внимания вышла из кабинета, покидая рабочее место сильно раньше положенного. — «Пусть пишут докладную, насрать». Бросив на соседнее сидение сумку с аптечкой, девушка завела свою «Волгу» выезжая ловить Суворова по горячим следам. Она была словно слепой котенок, совершенно не знала, куда ей ехать, но чувствовала, что движется в верном направлении. Пол часа и пред ней предстал гараж. Заброшенный, покосившийся, с ржавыми воротами, которые скрипели на ветру. Он ничем не выделялся на фоне других гаражей, однако хранил множество воспоминаний. Когда-то, лет семь назад, они с Вовой прятались здесь от дождя, он играл ей на гитаре, и все вокруг казалось донельзя уютным. Теперь же это было его «место» — убежище, где он решал дела, прятал «своих» и, видимо, теперь скрывался сам. Женя осторожно спускалась по лестнице гаража, прислушиваясь к разговору, доносящемуся снизу.— Три ватника и одни штаны… Где-то там ботинки видел, не знаю, в спортзале нет. — раздавался мальчишеский голос, звонкий и немного раздраженный.
— Надо ещё анальгин принести. — ответил другой, картавый, но уже знакомый Жене.
— Опять? У меня-то откуда? Анальгин!
— Мне пофиг, найдешь. Давай.
Решив, что скрываться дальше нет смысла, Женя сделала последний шаг вниз и буквально столкнулась с ошарашенным пацаненком.— А ты ещё кто? — нагловато бросил паренёк, вскинув подбородок.
— Конь в пальто, — холодно парировала Женя. — У меня анальгин есть. А ты иди гуляй.— Не понял… — из-за дверного проёма выглянул лысый худощавый парень, которого Женя узнала — они пересекались в морге. — А это что за приколы?.. Мусора? Пальто, я тебе щас…
— Зима, погоди! — раздался голос Марата сверху. — Это… Женя. А ты что тут делаешь?
— В гости забежала. — скупо кинула девушка. — Завалитесь уже все и дайте пройти! — рявкнула Рубцова, уверенно проходя вглубь помещения мимо растерянных парней.— Это что за…
— Доброе утро, Вовочка. — прервала его Женя, останавливаясь перед диваном, на котором лежал бледный Суворов.— Женя?.. — слабо улыбнулся он, приподнимая голову, что давалось ему с трудом. — Я сплю?
— Лежи, герой романа. Что вы тут придумали…— Блять, может, объясните, что происходит-то?! — вскочил кудрявый парень с разбитым лицом.
— Это Женя. — начал Марат. — Подруга детства Вовы.
В комнате повисло напряжённое молчание. Присутствие мента, даже бывшей подруги, не располагало к расслаблению.— А это что? — оживился Суворов, пока Женя подворачивала штанину, чтобы осмотреть его перевязанную ногу.
— Из семнадцатой квартиры стащил, — объяснил Марат.
— А ты где был? — прищурился старший.
— С тобой.
— Не, ты не понял. Набег, когда был. Я тебя там че-то не видел.
— А ну, тихо! — резко оборвала их Женя, приступив сосредоточенно обрабатывать рану.— Меня отец в машину затащил, — смущённо объяснил Марат. — В школе узнали, что я шапку стащил… Хотел отвезти к тётке в Челны. Еле свалил.
— Ты? Шапку? Нахера? — отвлеклась от перевязки Женя, поднимая брови.— У матери Пальто… то есть Андрея шапку украли. Ну, как украли — она её проиграла Кощею.
— Вот сука, — тихо выругалась Женя, вызвав удивлённые взгляды присутствующих.— Вот и спёр я шапку. Не бросать же своих в беде.
— Ты же мог просто меня попросить. У меня этих шапок… Эта фраза снова привлекла всеобщее внимание.— Да как бы я…
— Твоя мама шапку проиграла? — резко повернулась Женя к парню в пальто, мгновенно вычислив нужный ей субъект. Тот лишь кивнул, потупив взгляд. — Вернёте шапку учительнице. А замену я вам принесу. Какого цвета шапка нужна?— Жень, ну…
— Прими помощь, Марат. — неожиданно твёрдо сказал Вова. — Ты не в том положении, чтобы отказываться.
Рубцова молча кивнула, соглашаясь в Вовой, после возвращаясь к перевязке. В комнате снова воцарилась тишина. Все смотрели на младшего Суворова.— Я бы честно руку отдал, чтобы с вами быть в тот день. — пробормотал он, оправдываясь.
Вова прищурился.— Ты нахрен нам без руки-то нужен?
В гараже раздался сдержанный смех. Почувствовав, что пора уходить, Женя встала, оставляя аптечку на столе. — Я приеду попозже еще раз. Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Холодный январский воздух обжёг лёгкие, но это было кстати — нужно было остудить нахлынувшие эмоции. В гараже на секунду повисла гробовая тишина.— Ну и хуйня, — первым не выдержал лысый, сплевывая куда-то в угол. — Это че за цирк был?
Марат нервно заёрзал на месте, переглядываясь с братом.— Я же сказал — это Женя…
— Да хуйня какая-то! — кудрявый с перебитым лицом вскочил, размахивая руками. — Мент — и просто так ушла? Да она щас всю ментовню на уши поднимет!
Вова медленно приподнялся на диване, лицо его было бледным, но глаза горели. — Заткнись, Турбо. Она не…— Да кто она вообще такая?! — вскипел парень. — Ты нам тут сказки про «подругу детства» не рассказывай! Какого вообще хрена, Вов?! Сам особо приветливых с милицией дубасил, а теперь че? Под крылышко?
Вова вздохнул, потирая переносицу.— Ну… мы в одной школе учились. Её батя, земля ему пухом, — генерал-майор МВД. — прохрипел с дивана Суворов.
В гараже снова стало тихо. Даже слишком.— И… че она? Та самая, из газет? — осторожно спросил лысый. — Ну, которая досрочное звание получила за задержание?
— Ага, капитана. — устало добавил Вова.
— Бля… — кудрявый медленно опустился на ящик. — То есть она…
— Она ничего, — резко оборвал Вова. — Никому не доложит.
— А если…
— Я сказал — никому. — Вова посмотрел на каждого по очереди, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Вы думаете, она, все это время будучи в курсе, что и где происходит, выжидает какого- то момента, чтобы нас тут всех повязать? Так что ли? — холодно парировал Суворов. — Так что хватит чушь городить. Поняли?
Ребята переглянулись. Лысый первый кивнул.— Ну… если ты ручаешься…
— Я не просто ручаюсь, — Вова хрипло усмехнулся.
Марат вдруг фыркнул.— Потому что ты ей нравишься!
Вова так резко повернулся к брату, что аж застонал от боли.— Ты… что?
— Ну а че? — Марат развёл руками, — Она же не просто так примчалась. И шапку предлагает. И вообще…
— Заткнись, сопля. — проворчал Вова, но уши его странно покраснели. — Она тебя под столом ходившим помнит, ты ей, как мне, брат младший, че выкабениваешься сидишь?
Лысый вдруг тихо рассмеялся.— Ну всё, пацаны, у нас теперь ментовская крыша!
— Да иди ты, Зима. — буркнул Вова, откидываясь на подушки, но уголки его губ дрогнули.
В гараже снова стало шумно — ребята перешли на тему утреннего рейда, будто ничего не случилось. Только Марат поймал взгляд брата и тихонько подмигнул. Вова в ответ лишь покачал головой, но в глазах его читалось что-то тёплое.***
Дверь гаража скрипнула, впуская январский ветер и Женю с шапкой под мышкой. Вова, все так же лежавший диване, инстинктивно напрягся и будто вытянулся. Бедро, перетянутое бинтом, уже не ныло так сильно, но все равно напоминало о себе тупой болью. — Принесла, — Женя бросила шапку на верстак. — Натуральный хорек. Хоть и выглядит так, будто его танком переехали. Зима, копошившийся у конфорки, резко закашлял.— А, ну я тогда пойду… за сигаретами.
— У тебя же пачка в кармане. — не поднимая головы, заметил Вова.
— Кончились. — Зима стремительно исчез за дверью, хлопнув её так, что с потолка посыпалась ржавчина.
Вова посмотрел на причудливую вещицу, ухмыляясь.— А я ее помню. Ты ее в классе восьмом носила, и она тебе велика была. — парень мечтательно прикрыл глаза, а его губы еще шире растянулись. — Но ты все равно ее зимой каждый день надевала, гордясь.
— Ага. А еще я помню, как ты выпрыгнул на меня из-за угла, из-за чего я поскользнулась на льду и упала в мокрый снег. Шапка намокла, а мне потом знатно прилетело. — с напускным раздражением, придалась воспоминаниям девушка. Женя сняла перчатки и подошла ближе. Вова невольно откинулся на подушки — слишком близко. — Показывай. — она кивнула на его ногу.— Да все нормально уже. Ты на сегодня со своей задачей справилась.
— Показывай, герой. Он замер, потом медленно закатал штанину. Аккуратная перевязка, ни капли сукровицы. Женя, не спрашивая, ткнула пальцем чуть выше раны. — Болит?— Нет.
— Врешь.— Тебе виднее, — он скривился, но не отдернул ногу.
Ее пальцы скользнули по краю бинта, проверяя, не ослаб ли. Вова стиснул зубы — не от боли, а от этого странного ощущения: два года в Афгане, где санитары грузили раненых, как мешки с мукой, а теперь вот… — Расслабься. — Женя даже не подняла глаз. — Я не мину искать собралась.— Да я…
Он не закончил. Ее прикосновения были деловитыми, но почему-то от них по спине бежали мурашки. Вову бесила эта слабость — в Кабуле он с пулей в бедре еще пять километров прошел, а тут… — Гнойных выделений нет, — констатировала Женя. — Но бинт менять надо.— Сам справлюсь.
— Конечно. — она достала из сумки новый бинт, немецкий, с перфорацией — явно не из советской аптечки. — Ты же у нас Рембо. Вова хотел огрызнуться, но вдруг ее пальцы коснулись кожи выше раны — быстро, случайно. Он резко вдохнул. — Что? — она наконец подняла глаза.— Ничего.
Тишина. Женя закончила перевязку, хлопнула его по колену. — Годится. Хоть не помрешь. Он хмыкнул, поправил бинт — ее руки оставили странное тепло, которого не должно было быть.— Спасибо. — буркнул Вова, глядя куда-то мимо.
— За шапку или за то, что не доконала?— За… беспокойство.
Это прозвучало нелепо. Женя замерла, потом резко встала. — Ладно, герой. Не болей. Я что-нибудь с вами придумаю. Но пощады не жди, в этот раз вы натворили дел. Она уже повернулась к двери, когда Вова вдруг поймал ее за запястье — даже сам не понял зачем.— Жень…
— Да? Он посмотрел на ее руку — узкое запястье, синеватые вены, след от часов. В Афгане он видел, как умирают за такие руки.— Ничего, извини. — Вова отпустил ее так резко, будто обжегся. — Просто… спасибо.
Женя странно посмотрела на него, потом кивнула. — Шапку не потеряй. Отдай точно в руки Марату. А еще лучше Пальто. Дверь закрылась. Вова долго смотрел на свои руки — они слегка дрожали.— Твою мать… — прошептал он в пустой гараж.
Зима, как по сигналу, всунул голову в дверь.— Чё, она тебе там ногу ампутировала, что ли?
— Иди нахер. — Вова швырнул в него оставшиеся лежать на столе бинт, но голос сорвался.
Снаружи завывал ветер — обычный вечер, обычный гараж. Только вот почему-то на запястье, где секунду назад были ее пальцы, все еще горело.***
Июнь 1980 года.— Жень, быстрее, догоняй! — кричал ей уже полностью промокший Вова.
— Бегу! — отвечала ему вслед девчушка, чьи сандали с хлюпом проваливались в лужи. Бежать по домам уже не было смысла. Дождь настиг их, когда они только собирались расходиться после прогулки с одноклассниками, потому единственный рабочий вариант, чтобы, не дай бог, не подхватить какую-нибудь злосчастную простуду, они решили бежать в Вовин гараж. Не хватало Рубцовой получить нагоняй от отца. Она и так ходит по очень тонкому лезвию в последние дни. Дверь гаража захлопнулась с металлическим лязгом, заглушая шум ливня. Вова щёлкнул ржавым замком, делая вид, что не замечает, как дрожат Женины пальцы, когда она отжимает мокрые волосы. Её сандалии оставляли влажные следы на бетонном полу, а тонкая летняя футболка облепила тело, очерчивая контуры, которые раньше никто не замечал.— Фу-ух… — устало выдохнул Суворов, переводя дыхание. — Сильно промокла? — голос его звучал нарочито грубовато. Он специально копался в ящике с каким-то забытым барахлом, хотя прекрасно видел боковым зрением, как капли стекают по её шее.
Женя фыркнула, отряхивая шорты. — Нет, вообще-то я под зонтиком стояла. — ее голос её дрожал — то ли от холода, то ли от чего-то ещё. Она нервно оглядела себя, вдруг осознав, как прозрачная ткань облегает плечи. Когда она выпрямилась, Вова ощутил, как у него перехватило дыхание. Промокшая футболка превратилась в полупрозрачную вторую кожу, обрисовывая каждый изгиб её тела с почти неприличной откровенностью. Капли дождя стекали по её шее, исчезая в вырезе ворота, и Вова невольно проследил за одной из них взглядом, прежде чем резко отвернулся. Её загорелые руки, обычно скрытые школьной формой, теперь казались хрупкими и удивительно женственными. Вова вдруг вспомнил, как в прошлом году Женя дико этих рук стеснялась, безосновательно считая, что они у нее слишком крупные и жилистые для девчонки. Как можно было, эти руки… Сейчас же вода сделала ткань бесполезной преградой, и он видел очертания лёгкого бюста, рёбер, узкой талии…— На. Надень. — он швырнул ей свитер так резко, что тот ударился ей в грудь. — А то сопли подхватишь. — голос прозвучал хриплее, чем он рассчитывал.
Женя поймала одежду, и Вова заметил, как её пальцы — длинные, тонкие, с коротко подрезанными ногтями — дрожат от холода. — Тогда отвернись. Мне нужно снять футболку.— Зачем? — уставился на нее Суворов, у которого просьба выбила почву из-под ног.
— Чтобы не простудится, Вов. Отвернись. — еще раз с давлением в голосе, попросила девушка. И он выполнил ее просьбу, однако не мог отказать себе в удовольствии немного подглядеть, как Женя стягивала с себя мокрую футболку, как оголилась ее спина, как она медленно натягивала свитер, и, как ткань скользила по её мокрым плечам, как пряди влажных волос прилипают к шее… — И давно ты на меня смотришь? — она вдруг фыркнула, но голос дрогнул. Вова резко отвернулся, чувствуя, как кровь приливает к лицу.— Да так… я задумался. Не наблюдал. Честно. — он пробормотал, доставая сигареты. Руки дрожали, и первая спичка погасла, не успев зажечься.
Женя стояла в его свитере, который вдруг оказался не таким уж большим. Рукава всё ещё болтались, но ткань облегала её плечи, подчёркивая хрупкость фигуры. Вова вдруг осознал, что за последний год она вытянулась, её детская угловатость сменилась плавными линиями, а в движениях появилась какая-то новая грация… — Ты вообще меня слушаешь? — её голос вывел его из оцепенения.— Что? — Вова моргнул.
— Я говорю, ты опять куришь! — она шагнула ближе, и он почувствовал запах мокрых волос — какой-то дорогой шампунь и что-то ещё, неуловимо женственное. Он отступил на шаг, внезапно осознав, что за этот год она не просто подросла — она стала девушкой. А он… он стал тем, кого её отец-генерал называл «гопник с района». И почему-то именно сейчас, когда между ними выросла эта невидимая стена, он вдруг увидел её по-новому — не как его «подружку Женьку», а как… — Да перестань ты пялиться! — она покраснела до корней волос и резко отвернулась, но Вова успел заметить, как дрогнули её ресницы. — Тут пахнет пылью. — буркнула она, хотя на самом деле пахло им. Тем самым запахом — гитарных струн, металла и чего-то неуловимо вовкиного. Вова отвернулся, делая вторую попытку поджечь фильтр. — Не надо. — Женя вдруг шагнула вперёд. Стояла так близко, что Суворов видел, как капли дождя застыли у неё на ресницах. — Ты же обещал бросить после того случая у школы.— Много чего обещал. Но слова пацана не давал. — он закурил, специально выпуская дым в сторону. Знал же, что она терпеть не может этот запах.
Тишина повисла тяжёлым грузом. Женя теребила край свитера, вдруг осознав, что стоит в его одежде, в его убежище, в полуметре от него. Год назад они бы смеялись над этим. Сейчас же всё тело напряглось, как струна. — Это правда, что ты с Петей дрался? — она нарочито резко сменила тему, указывая на его разбитую бровь. Вова дёрнул плечом.— Он первый полез. — Ложь. Это он первым бросился на парня из враждебной группировки после того, как услышал, как тот обсуждал Женю. Но говорить об этом не собирался.
— Вова, не ври мне! Ты серьезно? — голос её дрожал. Она сделала шаг ближе, вдруг разглядывая его лицо. — С ума сошёл? Его же брат в тюрьме сидит! Он резко отстранился, бросая недокуренную сигарету.— Тебе-то какое дело? — это прозвучало грубее, чем он хотел. Видел, как она сглотнула, как пальцы её вцепились в свитер.
— Мне… — Женя вдруг осмотрелась, будто впервые видя это место: разбитые фары в углу, пятна масла на полу, ножевые зарубки на косяке. — Мне страшно за тебя, идиот. — выдохнула она так тихо, что он еле расслышал. Правильно сказала про него Марина Леонтьевна. Он полный болван. Вова замер. Год назад он бы потрепал её по волосам, засмеялся, назвал «Женечкой». Сейчас же просто стоял, чувствуя, как горят щеки.— Правильно твой отец про нас говорит. Не стоит тебе с таким быдлом водиться.
Женя резко подняла голову. Глаза её странно блестели. — Мой отец сильно обобщает. А ты…— она вдруг замолчала, будто испугавшись собственных слов. Дождь за окном стихал. Они стояли в полуметре друг от друга, оба вдруг осознавая, что эти сантиметры между ними — как пропасть, которая с каждым днём становится шире.— Конфетку хочешь? — Вова вдруг полез в карман, доставая помятый «Рот Фронт». Старый мирный жест.
Женя медленно взяла шоколад, их пальцы на секунду соприкоснулись. Оба резко отдернули руки, будто обожглись. — Спасибо. — прошептала она, разворачивая фантик. Вова смотрел, как она отламывает кусочек, как шевелятся её губы. Хотел сказать что-то, но в горле стоял ком. Вместо этого достал ещё одну сигарету, но так и не закурил — просто крутил её в пальцах. Женя села на край продавленного дивана. Она слегка дрожала — не от холода, а от странного напряжения, витавшего в подвале. Рубцова украдкой наблюдала за Вовой, за тем, как он перебирает сигарету в руках. Эти руки… Раньше они ловко перебирали гитарные струны, а теперь были исцарапаны, с ободранными костяшками, с едва зажившим порезом на указательном пальце. — Они… сильно противные? — неожиданно спросила она, кивнув на сигарету. Вова поднял глаза, слегка приподняв бровь.— Что?
— Сигареты. На вкус. — Женя почувствовала, как её щёки начинают гореть, но не отвела взгляда. — Просто интересно. Я папу с детства с сигаретой в руках помню. Всегда было любопытно, почему все по ним так сума сходят. Он замер, потом медленно протянул ей одну, что недавно внимательно рассматривал. Женя взяла, неуверенно покрутив её между пальцами. Вова присел перед ней на корточки, чиркнул спичкой, пламя осветило его лицо — резкие скулы, тень ресниц, капли дождя, застывшие в волосах.— Вдыхай неглубоко. — предупредил он, поднося огонёк.
Она затянулась — и тут же закашлялась, роняя сигарету. Вова ловко подхватил её, не дав упасть.— Ты что, сдурела? — он затушил окурок о подошву. — Их же не в затяг!
— А ты бы объяснил! — Женя откашлялась, чувствуя, как слёзы выступают на глазах. — «Вдыхай неглубоко»… так я и вдохнула. Ты вообще ничего не объясняешь! Раньше хоть аккорды показывал, а теперь… Она замолчала, увидев, как его лицо стало каменным. Вова отвернулся, бросив взгляд в угол гаража, где валялись разобранные запчасти, явно украденные у какого-нибудь простофили.— Теперь не до гитар. — пробормотал он.
Женя неловко потупила глаза. Вова встал, вдруг садясь рядом с ней так, что их плечи почти соприкоснулись. — А до чего теперь? — спросила она тихо, откидываясь на спинку. — До драк с Петьками? До сигарет? До… Она не договорила. Вова повернул голову, и они оказались так близко, что она видела каждую его ресницу, каждую каплю, застрявшую в его волосах.— До выживания. — ответил он. — Здесь так устроено, Жень. Либо ты, либо тебя.
Комнатка в которой они сидели, и без того маленькая, вдруг показалась ей слишком тесной, а диван — слишком узким. Рубцова чувствовала тепло его тела через тонкую ткань свитера, слышала его дыхание. А он ведь так и остался сидеть в мокром, совсем не жалуясь. — А я? — неожиданно вырвалось у неё. — Я тоже в этой твоей… системе? Вова замер, потом медленно наклонился к ней. Его глаза, обычно насмешливые, сейчас были серьёзными до боли.— Ты вне системы. — прошептал он. — Ты… ты как этот дурацкий «Рот Фронт». Сладкий кусочек среди всего этого… дерьма.
Женя фыркнула, но сердце бешено колотилось. Она не заметила, как её рука сама потянулась к его лицу, к свежей царапине над бровью. — Больно? — прошептала она. Вова не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его взгляде было столько всего — и злость, и усталость, и что-то ещё, отчего у Жени перехватило дыхание. Она не знала, кто первый начал. Может, это он наклонился? Или она? Но вдруг их лица оказались так близко, что девушка чувствовала его дыхание на своих губах. В мире остался только этот запах — дождя, табака и чего-то неуловимо вовкиного… Громкий стук в дверь заставил их вздрогнуть.— Адидас, ты там? — раздался хриплый голос снаружи.
— «О, как нас теперь звать». Вова резко отстранился, будто обжёгшись.— Кощей. — пробормотал он. — Надо идти.
Женя кивнула, чувствуя, как в груди стало пусто. Она медленно поднялась, пытаясь что-то сказать.— Оставь, — сказал Вова, кивая на свитер. — На улице ещё мокро.
— Ты придурок? Я бы и не сняла. Они стояли у лестницы, не решаясь посмотреть друг другу в глаза. — Завтра в школе увидимся? — спросила Женя, уже зная ответ. Вова потупил взгляд.— Я завтра… не приду. Дела.
Она кивнула, понимая всё без слов. Дела. Петьки. Кощей. Всё то, что теперь занимало его жизнь вместо уроков и гитарных аккордов. — Тогда… пока. — Женя хотела было выйти, но друг ее остановил.— Давай я первый. А то еще ненужные слухи гулять начнут.
— Да, ты прав. — Рубцова вдруг почувствовала как между ними снова вырастает невидимая стена.— Жень. — повернулся к ней парень, перед тем как покинуть комнату. — Ты… красивая. В этом свитере.
Она подняла на него свои бездонные глаза, увидев его улыбку — ту самую, мальчишескую, от которой сейчас таяли все девчонки в школе. — Идиот. — улыбнулась она в ответ, прощаясь с другом. Чуть погодя, и Женя покинула гараж. Снаружи уже светило солнце, асфальт блестел от дождя. Рубцова потянула рукав свитера к носу, вдыхая его запах.***
Январь 1988 года. Стук в дверь. Тихий, но чёткий. Потом второй — уже увереннее. Марат, валявшийся на диване с разобранным транзисторным приёмником, нахмурился и поднял голову.— Кто-то пришёл, — бросил он в сторону кухни, где возилась Диляра.
Никто не ответил. Стук повторился. Тогда парень нехотя поднялся, потянулся и босыми ногами зашлёпал в прихожую. Распахнул дверь — и замер.— О…
На пороге стояла Женя. В сером пальто, с сумкой через плечо, волосы слегка растрёпаны от вечернего ветра. — Привет, Марат, — улыбнулась она.— Прив… — он растерянно кивнул, затем резко обернулся и крикнул вглубь квартиры. — Вова! К тебе!
Из комнаты донёсся приглушённый стон.— Кто? — проковылял Вова, опираясь на костыль. Увидев Женю, замер.
— Привет, Вов. — сказала она просто, будто они только вчера расстались после школы. Марат отошёл в сторону, пропуская её.— Заходи. — пробормотал он, избегая её взгляда, но в голосе не было привычной наглости — только какое-то странное уважение.
Женя переступила порог, сбросила ботинки.— Женечка! — из кухни выбежала Диляра, вытирая руки в фартуке. Лицо её сразу расцвело улыбкой. — Какая неожиданность!
— Диляра, здравствуйте! — Женя потянулась к ней для объятий, и Вова заметил, как напряглись её плечи — будто она одновременно и рада, и боится этого тепла.— Иди на кухню, я как раз пироги достала. — засуетилась Диляра, — Марат, поставь чайник!
Марат кивнул и юркнул на кухню, бросив на брата быстрый взгляд — что-то вроде «сам разбирайся». Вова стоял в прихожей, сжимая костыль.— Жень… — начал он хрипло.
Она обернулась. В её глазах было что-то неуловимое — то, чего он не видел уже два года. — Зашла проведать, — сказала она, пожимая плечами. На кухне запах свежеиспечённых пирогов, пар от чайника. Диляра хлопочет у стола, подкладывая Жене кусок домашнего теста с капустой.— Ну как работа? — спрашивает она, наливая чай в фаянсовые кружки с синими цветами. — Опять эти бандиты не дают покоя?
Женя аккуратно отламывает кусочек теста, избегая взгляда Вовы. — Да как обычно… — отвечает она негромко. — Бумажки, протоколы, бытовые разборки. Скукота. Диляра цокает языком.— Да уж, скукота, скажешь тоже… А мама как? — лицо ее мигом сделалось обеспокоенным.
— Маме уже лучше. Она сейчас в Крыму в санатории. Тот климат ей подходит лучше.— Тот климат всем подходит лучше. — пережевывая пирог, проговорил Марат.
— Стоял бы рядом, влепил бы тебе подзатыльник. — строго посмотрел на брата Вова.
— Ну, я не могу не согласится.— Ладно, не буду вас отвлекать, — говорит вдруг Диляра, слишком бодро, и Женя понимает — это намёк. — Вы тут посидите, чайку попейте. Марат! — командует хозяйка. — живо садись за уроки.
Парень, жующий пирог у холодильника, недовольно кряхтит, но послушно идёт за ней. Дверь захлопывается. Тишина. Только чайник на плите тихо постукивает остывающим металлом. — Нога как? — наконец спрашивает Женя, глядя в чашку.— Ничего. — коротко бросает Вова. — Заживает.
Пауза.— Как дела? — он делает усилие над собой. — Всё нормально?
— Да… — она пожимает плечами. — Работа. Ещё тишина. Неловкая, густая.— А с мамой тоже?
— Да. Как я и сказала, она в Крыму. Письма пишет исправно, идет на поправку. Она всегда слабая здоровьем была, а с возрастом так вообще.— Ей всего ничего. — с некоторой злостью и волнением в голосе сказал парень.
— Тоже верно. Я за нее переживаю, все-таки она единственная у меня осталась. Женя вдруг отодвигает чашку, кладёт ладони на стол. — У нас есть свой в «Хади-Такташ», — начинает она негромко, глядя куда-то мимо него. Вова замирает. — Про Мишу-то, Ералаша… — она на секунду закусывает губу. — Их старшие просто Кощею налили. Тот раздобрел, так про парня вашего спросить и забыл. Вова медленно поднимает на неё глаза. — Никаких разборок не было, — продолжает Женя, и теперь её голос звучит чётче. — И никто никого не слал. Просто забили пацаненка и все. Потому что ваш. Она наконец смотрит прямо на него. — Кощей наврал вам, Вов. В воздухе повисает что-то тяжёлое. Суворов сидит, сжав кулаки на коленях. Его лицо ничего не выражает, но Женя видит — он понял.— Зачем… — голос Вовы срывается, он резко поднимает глаза, — зачем ты в это полезла? Тебе разве проблем не хватает?
Женя отводит взгляд, пальцы её нервно скользят по краю стола. — Просто до меня дошла информация, подумала, ты захочешь знать. Вдруг — неожиданный порыв. Её ладонь накрывает его сжатый кулак, сжимает на мгновение, горячее прикосновение сквозь шершавую кожу. Поддержка. Предупреждение. Прощание. — Рыба гниёт с головы, Вова. Пальцы разжимаются, но жгучий след остаётся. — Вам такой старший не нужен. Он смотрит на свою руку, будто видит её впервые. Парень в ответ медленно выдыхает.— Ты права. Пора что-то менять.
Голос тихий, но в нём — решение. Женя вдруг взрывается. — Я правда не понимаю… — её кулак в форме протеста слегка бьет по столу, но чашки подпрыгивают. — неужели это всё того стоит? Столько загубленных жизней, ради чего? Неужто нельзя жить в мире и согласии? Без дележки асфальта? Асфальта, Вова! Последнее слово — как нож. Вова резко ставит чашку с чаем на стол, лицо его становится каменным.— Хватит. Мы не будем об этом говорить.
Сталь в голосе. Но глаза — глаза выдают сомнение, ярость. Они снова замолкают. Минуту жуют остывший пирог, избегая взглядов. Вдруг Вова ломает молчание.— Как там твой ухажер?
Слишком резко. Слишком небрежно. Слишком… безразлично. Женя замирает с куском пирога у губ. Глаза расширяются. — Вот это ты вспомнил… — она медленно опускает руку, — Он… с ним всё хорошо. Никуда не делся. Пауза. — А тебе-то какое дело? — вдруг добавляет она, и в голосе — вызов. Эти вопросы — всё, что осталось между ними. Эти глупые, ненужные вопросы, за которыми прячется то, о чём они больше не могут говорить.— Так, просто… — пожимает плечами. — интересно.
Вова пьёт чай, делает глоток, ставит чашку. — Ну-ну, интересно. Раз интересно, так интересно. — девушка выдерживает паузу. — Обычный парень, простой. Преподает английский. Встретились, не поверишь, в участке. — девушка провела большим пальцем по краю чушки, нежно улыбаясь. Однако улыбка эта была какая-то ломаная, с примесью легкой грусти. — Он пришел поговорить по поводу своего ученика в отдел по делам несовершеннолетних. Мы пересеклись случайно. Так на следующий день вижу, Леша стоит с букетом цветов. Весь приглаженный, аж смешно. — Женя легонько хохотнула, вспоминая комичный образ тогда еще незнакомца. — Так и начали общаться. А сейчас… ну, сам понимаешь.— Леша, значит. Ну, как и полагается, воспитанный, интеллигент, чистенький. Но удивлен, что не мент.
— Не, этих гнид я на дух не перевариваю. Один только Мишка хороший, но тот еще лапоть. Вова вопросительно выгнул бровь. — Из моего отдела. Он у меня под командованием.— Ясно.
Он не стал притворяться, что рад за подругу. Нет, конечно, было отрадно знать, что у нее все хорошо складывается, но тот факт, что складывается не с ним, его разочаровывал. — Вов, прекрати.— Прекратить что? — отчего-то вид его показался девушке растерянным. Будто на него наложили ложные обвинения.
— Нет… ничего.***
Август 1980 года. Женя прижалась спиной к шершавой стене пятиэтажки, нервно расправляя ладонью складки своего первого в жизни платья. Белый сарафан, купленный матерью в ялтинском магазине «Океан», казался ей самым драгоценным сокровищем. Тонкая хлопковая ткань нежно шуршала при каждом движении, а кружевные оборки на подоле забавно колыхались на вечернем ветерке. Семья увезла девочку в Крым на полтора месяца. Женька громко плакала, «наматывая сопли на кулак», когда прощалась с Суворовым, который обещал писать ей. И вот, она вернулась. Перед выходом она украдкой оглядела себя в зеркале: загорелые плечи, обычно скрытые под мешковатыми рубахами; тонкая талия, перехваченная аккуратным поясом; босые ноги в новых сандаликах на небольшом каблучке. Даже веснушки на плечах после крымского солнца выглядели золотистыми искорками. Всю жизнь отец-генерал одевал ее «как сына» — в младенчестве так вообще было не отличить от пацаненка, а когда начала подрастать, стала носить одежду, по которой было сложно сказать, какому полу она принадлежит. Только в школе, нося строгую юбку, она могла мало-мальски почувствовать себя девушкой. Отец никогда не поощрял попытки матери превратить ее во что-то более менее смахивающее на девушку. «Баловство!» — рявкал он, когда та пыталась купить дочери что-то женственное. «Будущему служителю закона платья ни к чему! Только отвлекает внимание.» — постоянно повторял отец. — «Где же он?» — мысленно ворчала Женя, высунув голову из-за угла. И тут заметила знакомую высокую фигуру. Вова шёл, сгорбившись под тяжестью авоськи с «Буратино», его вытянувшиеся за лето ноги в потрёпанных кедах казались ещё длиннее в коротких тренировочных штанах. — Бу-у-у! — выскочила она перед ним, специально крутанувшись на месте, чтобы сарафан раскрылся колоколом. Вова вздрогнул так, что бутылки звякнули.— Твою мать… — прошипел он, швыряя авоську на землю. Пена «Буратино» тут же начала вырываться из приоткрытых крышек. — Рубцова, поймаю — убью!
Женя уже неслась прочь, её звонкий смех разлетался по тихому вечернему двору. За месяц в Крыму она не просто загорела — она будто пропиталась солнцем. Её обычно бледные щёки теперь отливали золотистым персиковым оттенком, а отросшие за лето волосы, выгоревшие до соломенного цвета, пушистым ореолом обрамляли лицо. — Вовка-а! — хохотала она, оглядываясь через плечо. Но бежать долго не пришлось. Вова всё ещё оставался тем самым проворным дворовым мальчишкой. Через три прыжка его длинные руки уже обхватили Женину талию, поднимая в воздух. — Пусти! — фальшиво возмущалась она, но тут же обвила его шею руками, чувствуя, как пахнет его кожа. Аромат дома. Он поставил её на землю, но не отпускал, разглядывая с преувеличенно серьёзным видом. Его глаза, привыкшие видеть Женю в мужских рубахах и шортах, теперь округлились. Он молча разглядывал подругу, от открытых загорелых плеч до босых ног в новых сандаликах — первые в её жизни туфли на небольшом каблучке. — Ну как? — смущённо спросила Женя, кружась перед ним. Сердце бешено колотилось — что, если он засмеёт? Вова стоял, словно громом поражённый. Его губы шевелились, но звуков не издавали. Он видел Женю разной — в синяках после отцовских тренировок, в мокрой и продрогшей после дождя, в слезах после наказаний. Но такой… никогда. Женя расхохоталась, но внутри всё ёкнуло от этого неожиданного сравнения. Она видела, как его взгляд скользнул по кружевным оборкам, задержался на тонкой талии, смущённо отскочил к её лицу. — Папа не видел, — вдруг прошептала она, неожиданно для себя признаваясь. — Он бы… ты знаешь, что бы он сделал. Вова кивнул. Он прекрасно помнил, как генерал Рубцов в прошлом году выдрал Женю ремнём за то, что она накрасила губы маминой помадой. «Баловство! Размазня! Хватит этими глупостями страдать, дура!»— Красиво, — вдруг твёрдо сказал Вова. Не «ничё так», не «нормально», а именно «красиво». И в этом слове было столько искренности, что Женя почувствовала, как по щекам растекается тепло.
Она хотела ответить, но в этот момент одна из бутылок «Буратино» с громким хлопком взорвалась, забрызгав пеной Вовины кеды. — Ой! — ахнула Женя, инстинктивно отпрыгнув, чтобы не запачкать подол.— Да плевать! — Вова швырнул лопнувшую бутылку в кусты и вдруг, неожиданно для себя, снял свою майку. — Садись, — сказал он, расстилая её на пыльной скамейке. — Чтобы… ну, не испачкалось.
Женя села, осторожно подобрав полы сарафана. Впервые в жизни она чувствовала себя не Женькой, не «дочерью генерала», а просто… девочкой. Красивой девочкой в новом платье, рядом с мальчиком, который это заметил. А Вова сидел рядом, украдкой поглядывая на её профиль, на длинные ресницы, на непривычно изящные плечи. И думал о том, что если генерал Рубцов сейчас появится, ему придётся впервые в жизни дать отпор взрослому мужчине. Потому что никто — слышите, никто! — не смеет говорить, что это «неправильно». Это было красиво. Просто и бесспорно красиво. Все последние месяцы перед каникулами между ними висела какая-то неловкость. То ли из-за того, что Вова пришился и начал тусоваться со старшими пацанами, то ли из-за того, что Женя вдруг стала замечать, как по-другому смотрят на неё мальчишки во дворе. Но сейчас, после полутора месяцев разлуки, всё это куда-то испарилось. Они снова стали теми самыми Женькой и Вовкой — неразлучными друзьями с седьмого «Б».— Ну рассказывай! — Вова подхватил протекающую авоську, жестом предлагая одну из бутылок. — Как там твой Крым? Пляжи? Море? Ухажеры?
Последнее слово он произнёс с нарочитой издевкой, но Женя всё равно покраснела до корней волос. — Да какие ухажеры… — буркнула она, но тут же оживилась. — Зато я научилась нырять с пирса! И видела дельфинов! И… Она захлёбывалась словами, а Вова слушал, улыбаясь её восторгу и незаметно вытирая ладонью капли «Буратино», стекающие по бутылкам. Августовский вечер медленно опускался на двор, окрашивая всё в тёплые тона, а они, забыв обо всём на свете, просто наслаждались долгожданной встречей. Вова резко швырнул крышку от «Буратино» в сухую траву. Жестяной кружок, сверкая на закате, улетел далеко-далеко, оставив за собой след примятой полыни.— Ты знаешь… — он начал так неожиданно, что Женя вздрогнула. — У меня отец женится.
— Что… как это? — она глупо поморгала, чувствуя, как новенький сарафан вдруг стал каким-то неважным, лишним. Вова сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его голос, обычно такой уверенный, теперь дрожал.— Ага. Дилярой звать мачеху. Захожу домой вчера — на всю квартиру пахнет пловом, голоса какие-то. Думал, тётя приехала… — он резко выдохнул через нос, как разъярённый бык. — А там… отец за столом с каким-то пацанёнком, и эта… за плитой стоит. В мамином фартуке. В мамином, Жень!
Женя осторожно прикоснулась к его руке, но Вова резко дёрнулся, вскочил со скамейки и зашагал по пыльной дорожке. Его тень, длинная и угловатая, корчилась на асфальте, будто живое существо.— И знаешь что самое противное? — он обернулся, и Женя увидела в его глазах такую боль, что сердце сжалось. — Он мне ничего не сказал. Думал, я обижусь, да? А я… — голос Вовы сорвался. — Мне обиднее, что узнал случайно. Будто я ему чужой совсем!
Женя встала, осторожно ступая босыми ногами по нагретому асфальту. Она подошла к другу и, не говоря ни слова, обняла его. Вова сначала напрягся, но потом его руки медленно обняли её в ответ, цепко, как тонущий хватается за спасательный круг.— Они скоро переедут. — прошептал он ей в плечо. Голос звучал глухо, будто из глубины колодца. — Этот пацан… её сын. Будет спать в моей комнате.
Женя крепче сжала его в объятиях, чувствуя, как дрожит его спина. Она знала, что сказать нечего — ни одна фраза не залечит эту рану. Поэтому просто стояла, гладя его по спине, как когда-то мама гладила её саму после отцовских наказаний. — Дурак твой отец. — наконец выдохнула она. — Совсем дурак. Вова фыркнул, и в этом звуке было что-то надломленное, но уже чуть более лёгкое. Он отстранился, вытер лицо ладонью и вдруг заметил.— Ты… ты плачешь?
Женя дотронулась до щеки — пальцы действительно были мокрыми. Она даже не заметила, когда это случилось. — Это я… за сарафан переживаю, — соврала она, вытирая слёзы. — Можешь же порвать, дурак. Вова вдруг рассмеялся — неистово, почти истерично. Потом резко обнял её снова, так крепко, что заскрипели кости.— Спасибо. — прошептал он. Всего одно слово, но в нём была целая вселенная благодарности.
Они стояли так, пока последние лучи солнца не скрылись за пятиэтажками. Где-то вдалеке залаяли собаки, заскрипели качели на ветру. А на их скамейке осталась лежать забытая авоська с «Буратино», и пенящаяся жидкость медленно растекалась по асфальту, как слёзы, которых Вова так и не пролил.
