Раньше в твоих глазах…

***

Январь 1988 года. Голубая краска на двери квартиры №24 облупилась, обнажив слои старой штукатурки. Женя провела пальцем по знакомым царапинам — одна из них осталась с того дня, когда она, четырнадцатилетняя, ворвалась сюда с криком: «Семён Петрович, папа опять заставил меня стричься!» Три стука, потом два. Дверь распахнулась мгновенно.

— Ну наконец-то! — Крюков стоял на пороге, его круглые очки блестели в полумраке прихожей. — Я уж думал, ты, как твой батя, про старых друзей забыла.

Он выглядел почти так же, как в её детстве — рубашка в мелкую клетку, подтяжки с медными застёжками, только теперь на широких плечах висело что-то поношенное, выцветшее. — Здравствуйте, Семён Петрович.

— «Здравствуйте», — передразнил он, отступая в коридор. — Сколько лет тебя на коленях качал, а она мне «выкает». Иди сюда, дочка.

Его объятия пахли табаком и одеколоном «Шипр» — точь-в-точь как отцовские. Радиоприемник «Спидола», стоящий на кухне как и несколько лет назад, хрипел вальсом. На столе — гранёные стаканы в подстаканниках с видами Казани, банка сгущёнки с двумя дырками.

— Садись, — Крюков ткнул ложкой в жестяную банку. — Как в старые времена. Помнишь, как ты тут с Вовой варенье всё слизала, а потом у вас животы болели?

Женя усмехнулась. — Вы тогда нам вместо лекарства коньяку подмешали в чай. Мама чуть с ума не сошла. А вы обещали папе не рассказывать. Ни про коньяк, ни про Вову.

— Зато не болели больше! — он засмеялся, но вдруг закашлялся. Когда отдышался, лицо стало серым. — Ну-с, о чём говорили? Ах да, твой англичанин.

— Он… — Женя покрутила стакан. — Последнее время слишком интересуется моей работой. Крюков медленно закурил.

— В академии с твоим отцом был такой же случай. Тоже «друг», тоже внезапно заинтересовался служебными делами. Через месяц мы его в подвале нашли с пулей в затылке. — Он выпустил дым колечком. — Официально — самоубийство.

Тишину прервал только треск радиоприёмника. Крюков вдруг встал, подошёл к этажерке и вытащил из-под подшивки «Правды» маленький ключ.

— Ячейка 14-Б. Твой батя оставил там кое-что перед… ну, ты знаешь.

— Что именно?

— Если бы знал — сам бы достал. — Он швырнул ключ на стол. — Только в четверг. У них Галкин дежурит — старый алкоголик, после обеда спит как убитый.

Женя взяла ключ. Металл был тёплым. — Почему вы не отдали это раньше? Крюков вдруг ухмыльнулся:

— Ждал, когда ты повзрослеешь. Твой отец велел передать, только когда увижу, что в тебе его упрямство проснулось.

Женя долго крутила в пальцах ключ, пока они с Крюковым вели беседы о природе и погоде. Когда она встала уходить, он неожиданно схватил её за руку.

— Слушай сюда, Женька. Если что-то пойдёт не так… ищи медика.

— Какого медика?

— Он в двенадцатой больнице работает. Старый мужичок, многое видел… Он поймет, если скажешь, что от меня. — он улыбнулся, но глаза оставались серьёзными. — И помни — твой батя любил тебя. Даже когда орал. Особенно тогда.

На лестничной площадке Женя обернулась. Крюков стоял в дверях, освещённый желтым светом люстры — точь-в-точь как в детстве, когда провожал её домой. — Семён Петрович…

— Иди уже, — он махнул рукой. — А то чай остынет.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

***

Май 1981 года. Жара стояла невыносимая. Даже облака, редкие и растрёпанные, казалось, спешили убраться подальше от палящего солнца. Женя стояла в строю, чувствуя, как капли пота медленно скатываются по позвоночнику, пропитывая тонкую ткань блузки. Подбородок гордо поднят, плечи расправлены — генеральская дочка не имела права сутулиться даже в такую духоту. Где-то сзади девочки перешёптывались, обсуждая, кто в чём пришёл на последний звонок. Женя машинально потрогала бант — мамин, конечно, перебор. «Как будто мне семь лет», — подумала она с досадой. Колокольчик прозвенел резко, почти издевательски. Женя вздрогнула — так же резко, как вчера, когда отец неожиданно разрешил пойти на эту дурацкую дискотеку. «Только чтобы к десяти была дома!» — бросил он ей вслед, даже не подняв глаз от газеты. Как будто она, капитан школьной сборной по стрельбе, могла позволить себе опоздать. Дорога до ДК пролетела в весёлой болтовне с девчонками. Марина, её соседка по парте, с азартом обсуждала планы на танцы.

— Вот если объявят «Белый танец», то я позову Мишу, — мечтательно накручивала она свои рыжие кудри.

— Шутишь! — фыркнула Женя, но тут же закусила губу. Её собственный смех прозвучал неестественно громко, почти истерично. Внутри она чувствовала не лёгкое волнение, а какой-то леденящий ужас. Не то чтобы она боялась танцев или компании. Просто… Просто сегодня всё должно было быть по-другому. После того апрельского вечера, когда она случайно увидела Вову у подъезда — он стоял, курил и смотрел на её окно с таким выражением, от которого у неё перехватило дыхание. ДК встретил их прохладой. Женя с облегчением вдохнула воздух, не отравленный майским зноем. В вестибюле уже толпились ребята — кто-то из их школы, кто-то из соседних. Гул голосов напоминал жужжание растревоженного улья. Она машинально поправила воротник — мама настояла на этой дурацкой блузке с рюшами. В зеркале у гардероба мелькнуло её отражение — высокая, угловатая, с нелепым бантом. «Как переросшая первоклашка», — с горечью подумала она.

— Смотри, твой Вова уже пришёл, — толкнула её локтем Марина.

Женя резко обернулась. Сердце бешено застучало где-то в горле. Вова стоял в дверях танцзала, неловко теребя галстук-шнурок — новый, модный. Его обычно растрёпанные волосы были неестественно гладко зачёсаны, а в руках он сжимал пачку «Космоса». За спиной у него маячил Кощей — высокий, костлявый, с вечной ухмылкой. — Он не мой, — буркнула Женя, но взгляд её предательски задержался на Вове. Их глаза встретились — и он резко отвернулся, что-то бормоча Кощею. Такое ощущение, будто её взгляд обжёг его. Зазвучали первые аккорды «Ласкового мая».

— «Белый танец!» — прошептала Марина, тут же хватая за руку растерянного Мишу.

Женя прислонилась к стене, стараясь не смотреть в сторону Вовы. Раньше он всегда первым подбегал к ней с той самой дурацкой ухмылкой: «Ну что, Рубцова, покажешь класс?» Сегодня же он прижался к колонне, явно избегая её. Кощей что-то шептал ему на ухо, время от времени показывая в её сторону. Вова хмурился, но не уходил. — «Наверное, рассказывает, как я нелепо выгляжу», — подумала Женя, чувствуя, как жар разливается по щекам. Ей вдруг страшно захотелось исчезнуть, провалиться сквозь пол. К ней неожиданно подошёл рослый парень из параллельного класса — кажется, его звали Саша.

— Танцуешь? — спросил он, уже протягивая руку.

Женя кивнула, чувствуя на себе чей-то взгляд. Краем глаза она заметила, как Вова сжал кулаки. — «Наверное, смеётся надо мной», — пронеслось в голове. Танец оказался нелепым — Сергей был на голову выше и постоянно наступал ей на ноги. Женя чувствовала себя куклой-марионеткой, которую дёргают за ниточки. Когда музыка смолкла, она поспешно вырвалась и направилась к выходу.

— Жень, ты куда? — окликнула её Марина, которая уже как две песни подряд танцует со смущенным Мишей.

— Голова болит, — соврала она, даже не оборачиваясь. На крыльце майский воздух обжёг лёгкие. Женя глубоко вдохнула, смахивая предательскую слезу. Она так надеялась… Нет, она точно знала — сегодня Вова пригласит её танцевать. После того апрельского взгляда, после всех этих лет дружбы. Где-то за спиной хлопнула дверь. Сердце ёкнуло — может быть, это он? Женя обернулась, но площадка была пуста. Только ветер гонял по асфальту обёртку от «Космоса» — той самой пачки, что час назад держал в руках Вова. В кармане её юбки лежал сложенный вчетверо листок — стихотворение, которое она писала всю прошлую ночь по наводке Марины Леонтьевны. Женя разжала пальцы, позволяя ветру унести бумагу прочь. Стихи были глупые, детские. Как и её надежды. А внутри танцзала в это время Вова стоял у окна, сжав кулаки до боли. Он видел, как Саша подходил к Женьке. Его Женьке. Видел, как он оттоптал ей все ноги. А Вова знал, эти туфли его подруга очень любит. Однако Суворов так ничего и не предпринял. Так и не признался в чувствах. А Женя тем временем смотрела на него все печальнее и холоднее. Кощей что-то говорил ему, хлопая по плечу, но Вова уже не слушал. В голове стучало только одно: «Поздно. Слишком поздно.»

***

Январь 1988 года. Телефон зазвонил в семь утра. Женя, еще не до конца проснувшись, сняла трубку. — Рубцова? Это участок на Гоголя. Твой старик Крюков… ну, в общем, приезжай. Она стояла в его квартире, глядя на беспорядок, который совсем не походил на вчерашний уют. Кто-то явно обыскивал комнату — книги валялись на полу, ящики стола были выдвинуты. — Сердечный приступ, — сказал участковый, жуя бутерброд. Соседка утром постучалась, чтобы узнать как дела… а дверь открыта. И он там. Уже холодный. Женя кивнула, глядя на оставшуюся половинку печенья в вазочке — того самого, что они ели два дня назад. В углу тихо играло радио — та же программа, что и тогда. Она не плакала. Просто закрыла глаза, держа минуту молчания, стараясь унять подступающую дрожь.

***

Морозный воздух въедался в лёгкие, но Женя его не чувствовала. Она шла по обледеневшему тротуару, автоматически переставляя ноги. В ушах стоял гул — то ли от ветра, то ли от собственного пульса. Крюков умер. Сердечный приступ. Эти слова звучали в голове, как приговор. Квартира встретила её ледяной тишиной. Женя скинула сапоги, даже не заметив, как они громко шлёпнулись на пол. Телефон стоял в прихожей — старый, дисковый, с потрёпанным шнуром. Пальцы сами набрали знакомый номер.

— Алло? — голос Вовы был сонным, хриплым. Он явно только что проснулся.

— Крюков умер. Слова вырвались хрипло и надрывисто, будто кто-то сжал её шею. Комок подкатил к самому горлу, и Женя резко закусила губу, чтобы не разрыдаться прямо в трубку. На другом конце провода — пауза. Короткая, но тяжёлая.

— Ясно.

Она положила трубку. Знала — больше ничего не нужно. Полчаса и он у нее. Стук в дверь был резким, настойчивым. Женя открыла — и перед ней стоял Вова. Растрёпанный, запыхавшийся, в накинутой нараспашку куртке. Щёки раскраснелись от мороза, волосы торчали в разные стороны — будто он бежал сюда, не разбирая дороги.

— Жень…

Он шагнул вперёд, и в следующее мгновение она уже была в его объятиях. Грубые, медвежьи, но такие родные руки сжали её так крепко, будто пытались защитить от всего мира. Его куртка пахла морозом, табаком и чем-то неуловимо его — тем самым запахом, который она помнила с восьмого класса. Женя не сдержалась. Слёзы хлынули сами — горячие, горькие. Она уткнулась лицом в его грудь, вцепляясь пальцами в ткань его свитера, словно боялась, что он исчезнет.

— Тихо, тихо… — Вова гладил её по волосам, по спине, прижимая к себе. — Я тут. Я с тобой.

Они стояли так, не двигаясь, в тесном коридоре. Женя плакала — тихо, без рыданий, но слёзы текли сами, впитываясь в ткань его одежды. Вова не говорил пустых слов. Просто держал её, время от времени целуя в макушку, шепча что-то несвязное.

— Всё пройдёт… Я не оставлю тебя, Женечка…

Его голос дрожал. Когда слезы закончились, Женя отстранилась, вытирая лицо рукавом. Вова не отпускал её — одна рука всё ещё лежала на её спине, будто страхуя. — Спасибо, — прошептала она. Он покачал головой.

— Не надо.

Потом осторожно провёл пальцем под её глазами, смахивая последние капли.

— Садись. Я чаю сделаю.

Она кивнула. Вова разулся, повесил куртку и двинулся на кухню — уверенно, будто знал её квартиру как свою. Женя смотрела ему вслед, всё ещё чувствуя на плечах тепло его рук. Крюкова не было. Отца не было. Но Вова — пришёл. И в этот момент она поняла: он никогда не бросал её. Даже когда они не разговаривали. Даже когда были врагами. Он всегда приходил.

***

Квартира была тихой. Слишком тихой. Даже часы на кухне, обычно громко тикающие, будто притаились, не решаясь нарушить эту хрупкую тишину. Женя сидела на кухонном стуле, сгорбившись, будто стараясь стать меньше. Её пальцы беспомощно лежали на коленях, сжимая края старого вязаного кардиана — того самого, что когда-то вязала ей мама. Она казалась такой хрупкой, такой беззащитной, что Вове вдруг захотелось схватить её, прижать к себе и больше никогда не отпускать. Защитить от всего. От смерти, от боли, от этой несправедливой жизни, которая раз за разом отнимала у неё самых близких. Он стоял у плиты, мешая ложкой чай, стараясь не шуметь. Пар поднимался густыми клубами, но он не замечал — его взгляд был прикован к Жене. И вдруг… В голове неожиданно всплыло лицо Наташи, той самой медсестры из госпиталя. Круглое и вытянутое, с аккуратными чертами, светлыми кудрями и лёгким румянцем на щеках. Она была красивой — обладала той самой классической красотой, что нравится мужчинам. Но сейчас, глядя на Женю, Вова ловил себя на мысли, что в Наташиной миловидности не было ее. Не было жениных резких черт — высоких скул, не было этих густых тёмных бровей, которые она всегда сердито хмурила, когда злилась. Не было её рук — не идеальных, с костяшками, выдающимися от постоянного напряжения, но таких её.

— «Чёрт…»

Он понял это давно, но сегодня осознал с новой силой: в его сердце всегда будет только одна женщина. И она сидела сейчас перед ним — с опухшими от слёз глазами, с растрёпанными волосами, но всё равно его. И для него она была идеальна, даже в свои худшие времена. Для него она будет вечно идеальной.

— Чай готов, — пробормотал он, ставя перед ней кружку.

Женя кивнула, но не притронулась к напитку. Её пальцы дрожали. И вдруг — голос. Надрывный, хриплый, будто рвущийся из самой глубины. — Ты обещал помочь. Вова замер. — Крюков передал ключ от архива. Мне нужно незаметно туда проникнуть. Она подняла на него глаза. В них не было слёз — только стальная решимость. Та самая, что всегда заставляла его восхищаться ею. Вова глубоко вдохнул.

— Когда?

— Завтра. В четверг. Он знал, что это безумие. Что лезть в архив МВД — чистое самоубийство. Что если их поймают, то Жене конец. Но он также знал, что не сможет отказать ей. Никогда.

— Хорошо, — просто сказал он. — Я договорюсь со знакомым. Пойдем вместе.

— Спасибо. — тихо, даже покорно.

***

Июнь 1981 года. Лето началось с молчания. Вова исчез. Не то чтобы совсем — он просто перестал приходить под её окно с утра, перестал звонить по вечерам, перестал забегать в школу между уроками, чтобы швырнуть ей в портфель записку с дурацкой шуткой. Вместо этого он уехал «на дело» с Кощеем и остальными — мелкие кражи на дачах, о которых он раньше хотя бы предупреждал: «Жень, не жди меня завтра». Теперь даже этого не было. Женя проводила дни у Марины Леонтьевны, той самой соседки Вовы, пожилой скрипачки, у которой они когда-то брали уроки музыки. Старушка не спрашивала, почему она так меланхолично смотрит в окно, только пододвигала ей чашку чая с лимоном и говорила.

— Играй, Женечка. Всё пройдёт.

Однажды Рубцова взяла скрипку и сыграла ту самую мелодию, которую Вова насвистывал ей когда-то, прогуливаясь по парку. Она знала, что он терпеть не мог эту «американщину», как называл всё западное. Но тогда, в тот вечер, он слушал, заворожённый, а потом сказал: «Ладно, для тебя исключение.» Теперь же скрипка звучала горько и одиноко. Без Вовы занятия вдруг сделались ей ненавистными. Было так больно каждый день приходить в его двор, заходить в его дом… но не видеть его лица. Они столкнулись в магазине через две недели. Женя выбирала газировку, когда услышала за спиной знакомый голос. Вова стоял у прилавка с пачкой «Космоса» в руках. Увидев её, замер, будто пойманный на месте преступления. — Ты что, совсем забыл дорогу к нам? — бросила она, слишком резко, слишком громко. Он потупил взгляд, сминая пачку в пальцах.

— Дела были.

Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Раньше они могли болтать часами — о чём угодно, о пустяках, о звёздах, о будущем. Теперь даже взгляды боялись встретиться. Женя сунула бутылку в сетку и вышла, не попрощавшись. Июль 1981 года. Балкон санатория висел над морем, будто нос корабля, готовый рассекать ночь. Женя сидела, поджав босые ноги, и смотрела, как последние лучи солнца тонут в чернильной воде. Внизу смеялись курортники, звенели бокалами, но до неё долетали лишь обрывки звуков — будто из другого мира. Она провела пальцем по конверту на столе — потрёпанному, с казённой печатью. Второе письмо от Вовы за три недели. Короткое, как телеграмма, без обращения, без подписи. Будто писал не лучший друг, а случайный знакомый: «Диляра говорит спасибо за открытку». Женя поджала губы. Как и в прошлый раз, скупо и безучастно Вовой выведены пару строк. На столе лежал листок с начатым письмом: «Вова, я сегодня видела…» Она порвала его резким движением. Зачем? Он ведь всё равно ответит что-то вроде: «Здесь дождь. Мы с Кощеем украли арбуз». Будто между ними не было ничего. Ни совместных уроков музыки у Марины Леонтьевны, ни побегов от дворовых собак, ни того вечера, когда он стоял под её окном и смотрел так, что у неё перехватило дыхание. Женя взяла со стола открытку с видом Ялты — купила её для Вовы, но так и не отправила. На обороте аккуратным почерком было выведено: «Здесь красиво. Но…» Но что? Но скучаю? Но жду встречи с тобой? Она швырнула открытку в ящик стола, где уже лежала дюжина таких же — начатых и брошенных. Море внизу вздохнуло тёплым ветром. Где-то там, за горизонтом, был он. Возможно, в этот самый момент лежал на крыше гаража и курил, глядя на те же звёзды. Или болтал со своими пацанами, забыв даже подумать о ней. Женя закрыла глаза. Ей вдруг страшно захотелось написать правду. Одну-единственную строчку: «Мне тебя не хватает». Но она знала — никогда не отправит этого.

***

Январь 1988 года. Город спал, укутанный колючим январским морозом. Женя стояла у чёрного хода здания архива МВД, сжимая в кармане ключ Крюкова так, что металл впивался в ладонь. Вова курил рядом, нервно поглядывая на часы — до смены Галкина оставалось десять минут.

— Ты уверена? — спросил он в который раз, выпуская дым в морозный воздух.

Она не ответила. Уверена? Нет. Но другого выхода не было. Из темноты вынырнул тощий паренёк в форме младшего сержанта — Вовин «знакомый», сын того самого дежурного Галкина. — Четвёртый этаж, — прошептал он, протирая запотевшие очки. — Камера на лестнице не работает с прошлой недели. Женя кивнула. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Пыль висела в воздухе густым слоем, оседая на папках с потрёпанными корешками. Женя быстро нашла ячейку 14-Б — небольшой металлический шкафчик, запертый на два замка. Ключ Крюкова вошёл плавно, с тихим щелчком. Внутри лежало три папки: первая — «Операция Гроза» — отчёт о задержании банды в феврале 1986 года. На последней странице — пометка её отца: «Греков настаивает на штурме без поддержки. Почему?» Далее — карандашная запись: «С. предупреждён». Вторая — Личное дело П. А. Сорокина. — агента КГБ, внедрённого в группировку «Горизонт». Последняя запись: «Ликвидирован своими. Сын (А.С.) введён в дело как преподаватель английского для прикрытия». И, наконец, третья— Чёрная тетрадь — расшифровка прослушки. На одной из страниц выделено: «Переводы Грекова в швейцарский банк через подставные фирмы «Горизонта» Женя лихорадочно фотографировала страницы миниатюрной «Сменой», которую принесла с собой. Руки дрожали.

— Блядь, — прошептал Вова, заглядывая через плечо. — Так Греков и есть…

— …тот, кто отдал приказ убить моего отца, — закончила она, чувствуя, как холодная ярость заполняет каждую клетку тела. Среди бумаг лежала фотография — Греков и человек в штатском, тот самый снимок из кабинета. На обороте: «Передать материалы по Р.» — «Р» — Рубцов, — прошептала Женя. — Это про отца. Но самое страшное ждало в конце — справка о вскрытии Сорокина. Причина смерти — «несчастный случай», но в уголке чья-то рука вывела: «Ликвидирован за попытку выйти из игры. Сын под контролем.» Женя вдруг поняла, почему Алексей так интересовался её расследованием. Он не просто работал на них — он хотел отомстить. Он не случайно оказался рядом. Все было игрой. Фарсом. Женю затрясло, но она попыталась сдержаться. Руки лихорадочно запихивали папки обратно в сейф в спешке. Грудь Рубцовой часто поднималась, чем выдавала ее волнение, когда лицо девушки оставалось непробиваемым. Сигнализация завыла, когда они уже спускались по пожарной лестнице.

— Бежим! — Вова схватил её за руку, таща за собой в тёмный переулок.

Они остановились только в трёх кварталах от архива. Женя, задыхаясь, прижала плёнку к груди — теперь у неё было всё. Доказательства. Правда. Вова смотрел на неё, и в его глазах читалось то же, что и десять лет назад, когда они прятались от дворника за гаражами: «Я с тобой. До конца». Но теперь ставки были выше. Теперь они шли против системы. И против Алексея, который оказался не тем, за кого себя выдавал. Ночь была сырой и бесстыжей, как чужая слеза. Они бежали через промозглые дворы, спотыкаясь о невидимые камни, пока не рухнули в какую-то подворотню. Кирпичная стена воняла мочой и пылью, но Женя прислонилась к ней всей спиной, будто это последняя твердыня в рушащемся мире. Осознание накрыло с новой силой неожиданно, мазнув ножом по сердцу с особым, извращенным удовольствием. — Ха… — звук вырвался из её горла против воли, искажённый, почти животный. Едкий ком встал поперек горла, мешая дышать и вызывая рвотный позыв. Вова резко обернулся. Его лицо в тусклом свете фонаря было изрезано тенями — скулы напряжены, брови сведены.

— Ты как? — голос хриплый, но в нём не тревога, а скорее готовность к бою. Как будто он уже знал ответ, но требовал его вслух, чтобы понять, куда направить ярость.

Женя сжала кулаки. Ногти впились в ладони, но боли не чувствовалось. — А ты как думаешь? Её голос рассыпался на полуслове. Всё внутри горело — не пламенем, а въедливой кислотой, разъедающей душу. Предательство. Обман. Одиночество. Каждый, кто приближался, оказывался актёром в чужом спектакле, а она — дура, поверившая декорациям. Вова шагнул вперёд. Неловко, резко.

— Слушай, это всё… — начал он, но Женя вдруг затряслась.

Сначала тихо, едва заметно. Потом сильнее — плечи, руки, подбородок. Слёзы хлынули без звука, просто текли по лицу, как дождь по стеклу. Вова замер. На его лице мелькнуло что-то дикое, почти паническое — страх человека, который привык бить кулаками по стенам, но не знает, как залатать трещину в чужой душе. Он почувствовал себя совсем как вчера, когда, оказавшись на пороге чужой квартиры, буквально прибежав по первому зову, сгреб девушку в объятия. Тогда он не знал, что говорить и как себя вести. Предпочел просто быть рядом. Как она того захотела. Суворов рванулся вперёд, схватил её за плечи — и прижал к себе так сильно, что у Рубцовой перехватило дыхание.

— Чш-ш-ш…

Его руки дрожали. Не от страха, нет — от бешенства. Бешенства на себя, на них, на весь мир, который смел так с ней обойтись. Но в этом объятии не было агрессии. Только упрямое, почти отчаянное: «Я здесь. Я от тебя ни на шаг». Женя не сопротивлялась. Её тело обмякло, и она вдруг зарыдала по-настоящему — громко, некрасиво, с надрывом. Вова не говорил больше ничего. Просто держал, пока она всхлипывала ему в грудь, и гладил одной рукой по спине — жёстко, как будто старался выдавить из неё всю боль. Вова вдруг резко поднял её подбородок — грубоватым движением, будто проверяя, выдержит ли шея этот жест. Их взгляды столкнулись. В его обычно твёрдых, как сталь, глазах мелькнуло что-то уязвимое — на миг он выглядел почти мальчишкой, который не знает, правильно ли поступает. Но уже в следующее мгновение его веки дрогнули, и взгляд снова стал привычно упрямым. — Не смотри так, — прошептала она хрипло. Но он притянул её к себе. Сначала губы Вовы лишь слегка коснулись её лба — лёгкое, почти невесомое прикосновение, будто он боялся раздавить её хрупкость. Потом ещё одно. И ещё. Каждый поцелуй оставлял на коже горячий след, будто он пытался таким образом стереть с неё всю боль. Его дыхание стало неровным, когда он перешёл к щекам. Беспорядочно, без всякой системы — целовал то уголок глаза, то скулу, то место у виска, где пульсировала вена. Его губы были шершавыми, обветренными, но в их прикосновениях была какая-то отчаянная нежность. — Вов… — попыталась протестовать Женя, но он поймал её нижнюю губу между своими, на мгновение задержавшись, и она замолчала. Он целовал её слёзы. Настоящие, солёные, горькие. Подбирал их кончиком языка, как будто мог таким образом впитать в себя всю её боль. Его пальцы впились в её волосы, не давая отстраниться, но в этом не было агрессии — только жадное, почти детское: «я здесь, я никуда не денусь». Когда он добрался до уголков её глаз, Женя вдруг поняла — он запоминает. Запоминает вкус её страданий, чтобы больше никогда их не допустить. И в этот момент она перестала дрожать. Где-то вдали завыла милицейская сирена. Они оба вздрогнули, но не разомкнули объятий. — Надо идти, — прошептала Женя, но не двинулась с места.

— Подождём, — Вова прижал её ещё крепче.

Его пальцы впились в её кожу через ткань куртки — пять тёплых точек, которые говорили яснее слов. И странное дело — в этом почти болезненном захвате Женя вдруг почувствовала себя… не одинокой.

***

Июль 1981 года. Крыша гаража раскалилась за день, и теперь, ночью, отдавала накопленное тепло спиной Вовы. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и сигаретный дым клубился над ним призрачным нимбом. Звёзды казались сегодня особенно яркими — нахальные, бесстыжие, как глаза Жени, когда она злилась. Он зажмурился. Перед внутренним взором всплыла она — не та Женя, что сейчас где-то в Крыму, пишет ему скупые письма, а та, настоящая. Та, что в четырнадцать лет зашивала ему рану на колене своими кривыми стежками, сквозь слёзы приговаривая: «Дурак, совсем дурак!». Та, что в пятнадцать врезала Кощею линейкой по переносице, когда тот обозвал её «синим чулком». Женя даже не разозлилась по-настоящему. Просто подняла бровь — так, как делал её отец перед тем, как вынести приговор — и холодно сказала: «Ты не достоин даже моего гнева». А Вова стоял рядом, сжав кулаки, и не знал, что страшнее — её ярость или это ледяное презрение. Дым щекотал нёбо. Вова резко выдохнул, пытаясь прогнать воспоминания, но они сменились другими. Дождь. Внезапный, тёплый, летний. Они бежали по улице, смеясь, и Женя — всегда такая собранная, такая строгая — намокла под ливнем. Тонкая ткань футболки мгновенно прилипла к телу, очерчивая каждый изгиб. Он тогда отвернулся, делая вид, что закашлялся, но картинка врезалась в память намертво. А теперь… Теперь он представлял, как выглядела бы она сейчас, на пляже. Мокрые от моря волосы, солёная кожа, горячая под пальцами. Как бы она зашептала его имя, если бы он…

— Чёрт!

Сигарета обожгла пальцы. Вова швырнул окурок вниз, наблюдая, как тот рассыпается огненными искрами. В груди бушевало что-то незнакомое — жаркое, настырное, заставляющее кровь стучать в висках. Он никогда не думал так ни о ком. Даже о Лене, которая вилась около него, как мотылёк вокруг огня, даже о тех девчонках, что смотрели на него томно из-под ресниц. Только о ней. О Жене. О её смехе, её руках, её… Вова перевернулся на живот, прижимаясь горящим лбом к металлу.

— Я пропал.

Это было страшнее, чем любая драка. Страшнее, чем ночные «дела» с Кощеем. Потому что если она узнает… если увидит в его глазах это… Он сглотнул. Где-то вдали залаяла собака. Вова зажмурился крепче, пытаясь прогнать образы, но они только становились ярче.

— «А если бы она сейчас здесь? Если бы лежала рядом, мокрая от дождя или моря, и смотрела на него без стыда, без страха…»

Металл под щекой наконец остыл. Но не он. Он просто обязан был что-нибудь сделать с этими чувствами, иначе все имеет шанс обернуться трагедией. Третий камешек стукнул в стекло с такой силой, что Женя вздрогнула, едва не уронив книгу. Она замерла, прислушиваясь — может, показалось? Но вот еще один — тик-тик-тик — настойчиво бьет по оконному стеклу. Сердце бешено заколотилось, когда она раздвинула занавеску. Внизу, в лунном свете, шатался Вова. Неустойчивый, с растрепанными волосами, он выглядел непривычно жалким — смятая футболка, одна штанина заправлена в сапог, другая болтается. В поднятой руке — очередной камешек. — Ты с ума сошёл? — прошипела она, высунувшись с балкона. — Папа услышит! Он поднял голову. Глаза блестели неестественно ярко.

— Жень… — голос его дрожал, словно у потерявшегося ребенка. — Я это… Ну сказать тебе хотел. Блин… Я тебя это, как его там…

В этот момент резко щелкнул выключатель, и окно родительской спальни вспыхнуло желтым светом. Вова замер, будто окаменев. На секунду их взгляды встретились — в его глазах Женя прочитала что-то дикое, отчаянное. Потом он резко развернулся и побежал, спотыкаясь о собственные ноги. После этого Вова всю ночь не спал, курил на том же гараже и пил дешевый портвейн, пытаясь заглушить голос, который настойчиво шептал: «Скажи ей!» Стук в дверь раздался ровно в десять — аккурат после родительского завтрака. Женя открыла, уже зная, кто там. Вова стоял на пороге, неестественно чистый и подтянутый — будто пытался смыть с себя вчерашний позор. Волосы были мокрыми, явно только из душа, рубашка застегнута на все пуговицы. Все утро он умывался до крови, скребя кожу, будто хотел содрать с себя эту ночную слабость. Но Рубцова об этом не узнает.

— Пришел извиниться, — пробормотал он, глядя куда-то за ее плечо. — За вчерашнее.

Женя скрестила руки на груди. — И что это было? Он покраснел так, что уши стали пунцовыми. Пальцы нервно теребили шов на рукаве.

— Да так… — он кашлянул. — С Чижом поспорили. На спор, короче, было.

Ложь висела между ними тяжелым, неловким облаком. Женя сжала губы — она-то видела его глаза в лунном свете. Видела, как дрожали его руки. Это не было «на спор». Но он уже отворачивался, делая вид, что заметил что-то интересное в коридоре.

— Ладно, мне надо…– он махнул рукой в никуда. — У пацанов там…

И почти побежал прочь, оставив после себя лишь запах дешевого мыла и невысказанных слов. Женя закрыла дверь и вдруг поняла, что вся сжалась, будто ожидая удара.

***

Январь 1988 года. Подвал пахнет старыми книгами, пылью и слегка мужским потом. Пацаны явно часто сюда захаживают. Но сейчас здесь было холодно и сыро. Стоило Вове достать керосинку, и в углу начал потрескивать огонек, отбрасывая дрожащие тени на стены. Женя сидела, закутавшись в его старый свитер — тот самый, который он дал ей, когда они попали под дождь. «На. Надень. — он швырнул ей свитер так резко, что тот ударился ей в грудь. — А то сопли подхватишь.» — в голове пронеслись неловкие моменты прошлого. Он тогда не смог отвести от нее взгляд, даже когда она ругалась на него. И как она тогда на поняла… Теперь свитер пах пылью. Он сидел рядом, на краешке дивана, держа в руках две жестяные кружки. Чай был крепким, с лимоном — он никогда не забудет, что она любит именно такой.

— На, — протянул ей кружку, стараясь не коснуться пальцев.

Женя взяла, обхватив ладонями, будто греясь. — Спасибо. Тишина. Она была густой, неловкой. Вова смотрел в пол, Женя — на огонек керосинки. Где-то за стенами гудел город, жизнь шла своим чередом, а здесь, в этом подвале, время словно застыло. — Вова, — наконец сказала она, голос чуть дрогнул. — Обними меня. Он замер.

— Как… раньше?

— Ага. Он медленно подвинулся ближе, перекинул руку через ее плечо, осторожно притянул. Женя вздохнула и облокотилась на него, расслабившись — впервые за долгие месяцы.

— Тепло? — спросил он.

— Угу. Он почувствовал, как дрожит ее плечо под пальцами.

— Как мать? — спросил тихо.

Женя закрыла глаза. — Плохо. Врачи говорят, что… — голос сорвался. — Что до следующего Нового года она может не дотянуть. Его пальцы сжались на ее плече.

— Женечка…

— Я знаю. — Она резко выдохнула. — Я знаю, что ничего не поделаешь. Он не нашел слов. Просто провел ладонью по ее руке, медленно, успокаивающе.

— А подруги? — спросил, чтобы отвлечь.

Женя слабо улыбнулась. — Маринка… ты помнишь, у нее был Сергей?

— Из «Тяп-Ляпа».

— Да. Его застрелили. В подъезде. Он тогда в гости к ней зашел, чай попить. У ее матери день рождения был. Вова стиснул зубы. Он знал. Он даже знал, кто это сделал. — Она долго убивалась, — продолжала Женя. — Они ведь уже свадьбу планировали. А потом… потом встретила Мишку на встрече выпускников. И как-то само получилось. Сейчас они в Нижнем, у них дочка.

— А Загира?

— Замуж выходит. За пилота. Скоро приглашение пришлет, свадьба весной. Он кивнул, глядя на нее украдкой. На ее профиль, на длинные ресницы, на губы, слегка поджатые от волнения.

— Красивая ты, — вдруг сказал.

Женя вздрогнула, повернулась к нему. — Что?

— Красивая, — повторил он, уже глядя прямо в глаза.

Ее зрачки расширились. Сердце в его груди заныло — тупо и невыносимо.

— Мы справимся, Жень. Я тебе больше никогда не оставлю одну.

И сердце ее затрещало так же, как дровишки в печи.

***

Август 1981 года. Жара стояла такая, что даже тени казались раскаленными. Воздух дрожал над асфальтом, и казалось, вот-вот вспыхнет. Компания ребят из параллельного класса собралась у речки — купаться, смеяться, дышать свободой последних дней каникул. Женя сидела на горячем песке, обхватив колени, и смотрела, как Вова швыряет камешки в воду. Он целился куда-то далеко, за линию горизонта, но каждый раз оборачивался — на нее. А она не замечала. Потому что видела только одно: как Лена, эта черноволосая куколка из параллели, смеется его шуткам, трогает его за локоть, запрокидывает голову, будто в обмороке от его «крутизны». — «Да как она это делает?!» Женя сжала зубы. Она не умела так. Ее шутки были острыми, как отцовские реплики, — колючими, с подтекстом. Она не могла просто взять и восхититься тем, что Вова «в деле», — она боялась за него. Каждый день. Каждую ночь. Каждую чертову минуту!

— Ну что ты киснешь? — Марина, ее рыжая бестия-подруга, толкнула ее плечом. — Да пошли уже купаться, а то сгоришь тут, как чучело.

— Отстань, — Женя буркнула, но встала. Загира, всегда выглядевшая так, будто только что сошла со страниц «Работницы», вздохнула.

— Вова идиот. Лена — пустышка. А ты… — Она посмотрела на Женю с жалостью, которую та ненавидела. — Ты полная дура, раз не видишь как все на тебя смотрят.

В ответ на колкость Женя фыркнула и пошла к реке. Вода была теплой, почти как парное молоко. Она нырнула, чтобы скрыть лицо — вдруг оно выдаст то, что она чувствует? А внутри нее бушевала гроза. Она чувствовала себя… преданной. Самым близким человеком. И это было большее отцовского ремня, страшнее его криков и тяжелого шага. Не то чтобы Вова обещал ей что-то. Нет. Но они же были друзьями. Да, лучшими, но друзьями. Он знал ее лучше, чем отец, лучше, чем мать. Он видел ее со слезами после очередного отцовского «Ты — разочарование». Он сидел с ней на крыше, когда она клялась, что станет лучшим в мире милиционером, просто чтобы доказать генералу, что девчонка может быть достойнее любого сына. А теперь? Теперь он смеялся с Леной. Женя вынырнула, откинула мокрые волосы и увидела: Вова стоит по пояс в воде, Лена висит у него на шее, а он… Он смотрит на Женю. И в его взгляде — неловкость. Почти вина. — «Почему?!» — хотелось закричать ей. Подбородок предательски задрожал, и она резко развернулась и поплыла к берегу, чтобы не быть пойманной врасплох. Однако попреки ее желанию, Суворов быстро зашагал в ее сторону, под удивленный взгляд Лены.

— Ты чего? — Вова догнал ее, когда она вылезала из воды. Капли стекали с его волос, солнце слепило в карих глазах.

— Отстань, — Женя натянула майку поверх купальника.

— Опять? — Он засмеялся, но смех был нервным. — Ну скажи хоть, что не так?

— Всё так! — Она резко повернулась к нему. — Ты же доволен? Лена тебе нравится, ты ей нравишься…

— Да при чем тут Лена?

— При том, что ты… — Голос дрогнул. — «Ты выбрал ту, с которой легко. А я тебе не нужна.» Она не сказала этого вслух. Вова нахмурился.

— Женька…

Но тут раздался визгливый смех. Лена бежала к ним, мокрая, сияющая, как будто сошедшая с обложки «Круга».

— Вов, пойдем нырять! — Она схватила его за руку.

Он колебался секунду. Женя видела это. Видела, как его пальцы сжались, будто хотел оттолкнуть Лену. Но не оттолкнул.

— Ладно, — он кивнул и позволил увести себя.

А Женя стояла, чувствуя как внутри что-то адски ноет. Кажется, ее сердце.

***

Песок хрустел под ногами, горячий даже сквозь подошвы сандалий. Женя шла впереди всех, подбородок задран, спина прямая — как учил отец. «Не показывай слабость. Никогда.» За спиной смеялись. Лена что-то щебетала одноклассникам, Марина язвительно комментировала каждое ее слово, Загира вздыхала. А Вова… Вова молчал. Он шел последним, руки в карманах, взгляд прилип к Жениной спине. К мокрым от воды волосам, к каплям, скатывающимся по шее, к тому едва заметному вздрагиванию плеч, которое выдавало — она еле сдерживает слезы.

— «Дурак, дурак, дурак!» — бешено стучало в висках.

Он сглотнул ком в горле. Почему он не догнал ее? Почему не оттолкнул Лену? Почему, черт возьми, он вообще позволил всему так далеко зайти? В голове всплыло, как Женя, еще в седьмом классе, впервые засмеялась над его шуткой. Не той дурацкой, что он корчил для всех, а над той, что вырвался случайно — глупой, нелепой, настоящей. Она тогда рассмеялась так, что у нее потемнели щеки, и он впервые в жизни почувствовал — его кто-то услышал. А теперь…

— «С-у-у-у-ка…»

Голос в голове шипел, как раскаленное железо в воде. Это было томление, злое и беспомощное. Она там, в нескольких шагах. Ее кожа еще пахнет речной водой, ее губы сжаты от обиды — а он не может просто протянуть руку и…

— «Не можешь. Потому что кто ты, а кто она. Потому что Кощей уже предупредил.»

Кощей. Вова стиснул зубы. «Брось эту ментовскую дочку, а то проблемы будут. Знаешь, как сложно тебя перед старшими прикрывать?» Но это была ложь. Не «старшие» давили — сам Кощей. Потому что видел, что Вова слабеет. Что все чаще пропускает «дела», все чаще тусуется с Женей. «Она тебя в ментовку затянет, сопляк.» А еще… А еще он боялся, что если признается — Женя посмотрит на него с отвращением. Она — чистая. Даже когда злится, даже когда бьет — она правильная. И он — нет. Лена вдруг замедлила шаг, оглянулась.

— Вов, ты чего отстал? — Ее голос был сладким, как варенье.

Он не ответил. Потому что в этот момент Женя обернулась. На мгновение. Их взгляды встретились — и она тут же отвернулась. Лена фыркнула, схватила его за руку.

— Ну и ладно! Пойдем лучше…

Он позволил ей тащить себя, но в последний раз оглянулся. Женя уже уходила за поворот, высокая, прямая, одинокая. Лена сжала его пальцы.

— Ты все время на нее смотришь, — вдруг сказала она тихо.

Вова вздрогнул.

— Не гони.

— Гоню? — Лена усмехнулась. — Она тебе нравится, да?

Он резко выдернул руку.

— Заткнись.

Лена не испугалась. Наоборот — ее глаза блеснули.

— Интересно… — Она нарочно медленно провела взглядом по его лицу. — А она-то знает, что ты за ней как собачка бегаешь?

Вова почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Повтори.

Лена засмеялась и побежала вперед, к остальным. А он остался стоять, сжав кулаки.

— «Она знает. Лена знает.»

И это было хуже всего. Потому что если Лена догадалась — значит, и другие могут. Значит, и Женя…

— «Но нет. Она не видит. Она никогда не видит.»

Он посмотрел в сторону, где скрылась Женя, и впервые подумал:

— «Может, это и к лучшему.»

***

Январь 1988 года. Северный ветер гнал по серому небу рваные облака, перемешивая запах снега с тяжелым духом мокрой земли. Женя стояла в стороне от основной группы скорбящих, прислонившись к стволу облезлой березы. На ней было то самое серое пальто — подарок отца на последний день рождения, которое она ненавидела, но продолжала носить. Как носили ордена на похоронах — из чувства долга. Гроб с телом Крюкова опускали в землю под монотонное чтение священника. «Сердечный приступ» — слишком аккуратно для человека, который три дня назад передал ей ключ от секретного архива. Его последние слова всё ещё звенели в ушах: «Иди уже, а то чай остынет». Шорох за спиной мгновенно заставил напрячься.

— Женя?

Она узнала этот голос, но не сразу повернулась, давая себе секунду собраться. Ее Алексей, который должен был быть сейчас в школе, на третьем уроке английского. Но перед ней стоял незнакомец. Парень стоял в новом чёрном шерстяном пальто, которого она никогда не видела. Новые очки в тонкой металлической оправе вместо привычных роговых. Его обычно растрёпанные волосы были аккуратно зачёсаны назад, а в руках он сжимал не потрёпанный учительский портфель, а дорогой кожаный дипломат. — Ты как здесь оказался? — её голос прозвучал резче, чем она планировала. Он поправил очки — нервный жест, который она уже успела запомнить, но теперь пальцы двигались слишком выверенно, как у пианиста перед сложным пассажем.

— Крюков был… знакомым моего отца, — Алексей бросил взгляд на группу офицеров у могилы. — Решил отдать долг памяти.

Ложь. Да, они никогда не говорили подробно о семье Леши, но она бы знала, если бы однофамилец ее молодого человека присутствовал в деле Вольского. Она сделала шаг ближе, улавливая едва заметный запах дорогого одеколона — не его обычный аромат хозяйственного мыла и мела. — Странно. — она бросила окурок «Космоса» в лужу, где тот зашипел, — ведь вчера ты говорил, что твой отец ненавидел всех военных. Где-то за спиной упала горсть земли на крышку гроба. Звук был глухим, окончательным. Алексей вдруг шагнул ближе, и в его глазах — тех самых, в которые она еще вчера смотрела при свете настольной лампы, разбирая школьные тетради, — появилось что-то жесткое, чуждое. Алексей вдруг схватил её за локоть.

— Ты не должна была запрашивать это дело, Женя. — Его пальцы впились в её руку через толстую ткань пальто. — Не повторяй ошибок отца.

Лёд пробежал по спине. Она резко дёрнулась, освобождаясь. — Какое дело? О чём ты… — играть получалось донельзя плохо.

— Не притворяйся! — он прошипел, но вдруг резко замолк, заметив приближающегося полковника из УВД.

Его лицо мгновенно преобразилось — появилась привычная мягкая улыбка, глаза снова стали тёплыми. Он потянулся поправить ей воротник:

— Прости, я… Я просто переживаю за тебя. Эти похороны, твоя работа… — голос звучал искренне, но теперь она видела мелкую дрожь в уголках его губ.

Женя отстранилась, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Этот человек перед ней — не тот Алексей, который читал ей Бродского в постели, чьи руки дрожали, когда он впервые её касался. — Мне на службу. — бросила она, поворачиваясь к выходу.

— Жди звонка. — донёсся его шёпот. — И сожги ту пленку.

Она шла по мокрой дорожке, не оглядываясь, сжимая в кармане пистолет. Ей срочно нужно действовать, пока не стало слишком поздно…