Раньше в твоих глазах…

***

Январь 1988 года. Ключ скрипнул в замке, словно протестуя против вторжения. Воздух ударил в лицо — спертый, промозглый, пахнущий лекарственной пылью и тлением. Не дом. Склеп. Женя шагнула через порог, втягивая в себя этот знакомый гнет. За спиной хлопнула дверь — глухой удар по тишине. Она осталась одна. Наедине с призраками. Снежный свет из окна падал косыми лучами, выхватывая из полумрака очертания мебели, укутанной в серые саваны ткани. Мать, слабая тень, завесила все перед отъездом в Крым — столы, кресла, даже зеркала. Боялась пыли. Боялась времени. Боялась смотреть на ускользающую жизнь в отражениях. Теперь эти призрачные фигуры стояли как немые стражи прошлого. Женя сбросила пальто на ближайший «холм». Нужно было начинать. Она действовала методично. Как на службе. Осмотр. Оценка. Действие. Сорвала ткань с трюмо в прихожей. Облако пыли взметнулось в луче света, закружилось в танце. Она протерла стекло рукавом. В проступившем зеркале возникло лицо — бледное, с тенью под глазами, но сжатыми в упрямую линию губами. Неприятное. Она отвернулась. Каждая клеточка трепетала. Невыносимая, фантомная боль пропитала стены. Ничего теплого. Ни одного лучистого воспоминания. Даже после смерти отца — тишина. Тяжелая, давящая. Мать просто сломалась. Превратилась в хрупкую тень, бродившую по этим комнатам, цеплявшуюся взглядом за портрет мужа-героя, за вещи, которые он ненавидел, но терпел. Женя сначала приезжала часто. Потом — реже. Видеть, как жизнь с каждым днем все больше угасает в этих стенах, было невыносимо. Теперь мать умирала за тысячу верст, под крымским солнцем, а квартира умирала здесь, в казанской снежной мгле. Вместе с ней. Жизни здесь не было. Только музей боли. Она шла по комнатам, срывая покровы. Стол в гостиной. Кресло с протертой обивкой, где сидел он. Буфет с хрусталем, который никогда не использовали — для гостей, которых не было. Пыль оседала на пальцах, въедалась в кожу. Каждое движение — взмах руки, скрип половицы будил эхо. Женя дошла до гостиной. Сердце колотилось. На стене — главный призрак. Семейный портрет. Генерал-майор Рубцов в мундире, со звездами. Мать — бледная, с натянутой улыбкой. И она сама — лет десяти, больше похожая на мальчишку, с короткими волосами, с глазами, полыми от подавленной воли. Фальшь. Вечная фальшь этого снимка. Ком в горле встал колом, перекрывая дыхание. Девушка встала на кресло, подняла руки к тяжелой, золоченой раме. Потянула. Портрет не поддавался. Зацепился. Она дернула сильнее — отчаянно, с ненавистью к этому лику, к этому прошлому. Рама внезапно сорвалась. Невыносимая тяжесть обрушилась на нее. Она не удержала. Упала назад, на пол, приглушенно ахнув. Портрет рухнул рядом. Гулкий удар о паркет. Стекло треснуло звездой прямо по лицу отца. Золотая рама раскололась. Женя лежала, глотая холодный, пыльный воздух. Смотрела на треснутое стекло, искажавшее знакомые, ненавистные черты. Боль в локте, спине. Глухая пустота внутри. Она поднялась. Не спеша. Подошла к портрету. Методично, как на осмотре места преступления, затем отодвинула раму в сторону. Осторожно, почти бережно, начала освобождать фотографию из плена осколков и позолоты. Аккуратно. Чисто. Как будто готовила священнодействие. Как будто очищала жертвенный алтарь от скверны. Она освобождала свою жертву. Чтобы предать ее огню своей ярости. И вот он. Плотный картон. Глянцевый. Улыбки. Мундир. Платье. Короткие волосы. Все фальшивое. Женя подняла фотографию. Держала ее перед собой обеими руками. Смотрела в глаза отцу на снимке. В глаза матери. В глаза той маленькой, сломленной девочки. Тихий вой поднялся из глубин ее существа. Первая слеза упала на глянец, оставив мутное пятно на генеральском мундире. Потом вторая. Потом руки взорвались движением. Она вцепилась пальцами в лицо отца. В его каменную, самодовольную маску. И рванула. Резко. С хрустом картона и шелестом бумаги. Р-р-раз! Лицо генерала расползлось по швам, разделенное пополам. Она рвала. Неистово. Слепо. С хриплым всхлипом, вырывающимся из горла. Слезы текли ручьями, смешиваясь с пылью на щеках. Р-р-раз! Мать — пополам. Ее жалкая улыбка разорвана. Р-р-раз! Сама она — девочка-призрак — разорвана на куски. Она рвала не картон. Она рвала цепь. Цепь страха. Цепь унижений. Цепь коротких стрижек и запрещенных скрипок. Рвала его приказы, его презрение, его вечное «ты не та, не сын». Рвала материну слабость, ее немой укор. Рвала собственную боль, стыд, ощущение вечной недостаточности. Клочья фотографии летели на пол. На ковер, некогда безупречный, а теперь покрытый пылью и осколками ее прошлого. Она рвала до тех пор, пока в руках не остались лишь бесформенные лоскуты бумаги, мелкие клочки с обрывками улыбок, глаз, пуговиц мундира. Пока пальцы не онемели от усилия, а грудь не вздымалась от рыданий и дикого, первобытного напряжения. И вдруг… тишина. Глубокая. Звенящая. Ярость схлынула так же внезапно, как и накатила. Оставив пустоту. Но вместе с ней пришло… спокойствие. Невероятное, ледяное, очищающее спокойствие. Как после бури. Как после долгой болезни, когда жар спал. Она стояла посреди хаоса. Дышала. Глубоко. Полной грудью. Воздух больше не пах пылью и тлением. Он пах… свободой. Горькой. Выстраданной. Но — свободой. Призраки в углах рассеялись. Давление со лба, вечное, как шапка-невидимка отца, исчезло. Она посмотрела на клочья на полу. На разорванное прошлое. Она его уничтожила. Сожгла в пламени своей ярости. И пепел этого костра был сладок. Женя вытерла лицо рукавом, смахнув слезы и пыль. Не торопясь, подошла к совку и венику, стоявшим в углу. Начала мести. Собирать осколки. Собирать клочья. Методично. Как хоронить то, что окончательно умерло. Каждый взмах веника был последним салютом прошлому. Каждый осколок, брошенный в ведро — звоном разбитых оков. Когда пол был чист, а ведро наполнено обломками и клочьями, девушка поставила его у двери. Выпрямилась. Оглядела гостиную. Пустую. Чистую. Готовую. Ее крепость. Ее поле боя. Ее территория. Прощение? Нет. Не им. Себе. Себе, маленькой Женечке, которой пришлось стать солдатом. Себе, которая выжила. Которая наконец сорвала с глаз повязку страха. Она подошла к окну. Распахнула его. Ледяной воздух января ворвался в комнату, смывая последние следы пыли и боли. Она вдохнула его полной грудью. Спокойно. Впервые за долгие-долгие годы. Она вытерла руки о брюки. Обернулась. Квартира все так же смотрела на нее пустыми глазницами завешанных окон. Пыль все так же висела в воздухе. Но что-то сдвинулось. Она пошла к коробкам.

***

30 декабря 1981 года. Гирлянды мигали в такт хриплому вальсу «В лесу родилась ёлочка» в исполнении местного ВИА. Женя стояла в углу, у колонны, нервно поправляя складки своего самого красивого платья — тёмно-синего, с белым кружевным воротничком, которое мама достала по блату через знакомую швею. На ногах белые колготки, редкая роскошь, и лакированные туфельки. Рубцова еще никогда в жизни так не наряжалась. Она тайно взяла мамину тушь, подкрашивая глаза, что далось ей не с первого раза. Но красота требует жертв! После трёх неудачных попыток получилось накрасить ресницы, хотя правый глаз вышел заметно ярче левого. Но разве это имело значение, когда это была ее первая в жизни дискотека, на которую ее позвал не абы кто, а Вова. Это же оно, да? Он же позвал ее на свидание? «Жень, без тебя Новый год — не Новый год» — смеялся он неделю назад, бросая в неё снежком. Он тогда вис на ней целый вечер, уговаривая пойти потанцевать различными способами. Рубцова отнекивалась, как мантру повторяя: «Вова, меня родители не отпустят, ты же знаешь!». А он не унимался: «Жень, такая дискетка один раз в году бывает. Сделай одолжение, хоть раз сходи повеселиться!». В конце концов он притащился за ней аж до самого ее дома, рискуя попасться на глаза генерал-майору Рубцову, который с минуты на минуту, уже должен был вернуться с участка. Девушка пришла раньше времени. Суворов обещал встретить её у гардероба. Тут и там шумели ребята, встречались знакомые. Воздух становился гуще от смеси духов «Красная Москва», дешёвого одеколона «Шипр» и хвои. Вот Маринка Кузнецова, её вечно улыбчивая подруга, уже висела на руке у парня из «Тяп-Ляпа» — Сергея, кажется. Увидев Женю, Маринка замахала, как сумасшедшая.

— Женька, ну, ты просто улет! Где такое платье достала, колись, коза! — захихикала рыжеволосая ведьма.

— Мама подарила на Новый год. — Женя сделала шаг назад, пряча пятно от пролитого утром чая на рукаве. — Обидно было бы не «выгулять». Девчонки заливисто рассмеялись, на прощанье крепко обнявшись. Маринка быстро исчезла в толпе — с Сергеем они недавно начали встречаться, и каждая минута на счету. Через пять минут в зале появилась Загира — их третья подруга, перешедшая в параллельный класс. В своём голубом плиссированном платье, с идеально уложенными волосами, она выглядела как с картинки из журнала «Работница». Рядом с ней Женя всегда чувствовала себя нескладной — слишком высокая, слишком угловатая. Подруга ее была настоящей куклой. Загира шла под руку с одноклассницами, смеясь чему-то своему. Они прошли прямо к ёлке, даже не заметив Женю в углу. Ничего, впереди еще целый вечер, они точно успеют повеселиться и покружиться в танце все вместе. А потом раздался этот смех. Заливистый, чуть визгливый — Женя узнала бы его из тысячи. Вова вошёл, заснеженный, в новом сером костюме, отцовском, перешитом специально под него, с галстуком, болтающимся на шее. И не один. С Ленкой Смирновой.

— Женечка! — он замахал рукой, будто ничего странного не происходило. — Смотри, кто со мной!

Ленка, нарядная, в красном платье из «Берёзки», предмет зависти всех девчонок школы, висела у него на руке, сверкая новыми серёжками. Подарок отца, которым она успела похвастаться всем еще в последний учебный день.

— Ой, Жень, ты пришла! — фальшиво удивилась Ленка. — А папа-то разрешил?

Женя почувствовала, как сжались кулаки. Отец действительно был против, но она сбежала, сказав, что идёт к подруге. — Разрешил. — мягко улыбаясь, ответила девушка, не давая закипающей в груди злобе выйти наружу.

— Жень, извини, что краду у тебя друга, но он обещал мне танец. — сверкая ровными зубами, черноволосая бестия потащила Суворова в центр танцпола.

Вова позволил себя увести. Даже не обернулся. Женя осталась стоять у колонны. «Как он мог?» — Ядовитая горечь подкатила к горлу, кислая, как недопитый лимонад. Как мог он после ноября? После той ночи в пустой квартире, где их дыхание сплеталось в белых клубах на морозном воздухе из форточки? После его шепота: «Не брошу.» — такого искреннего, такого важного тогда. Он же уговаривал ее прийти целый вечер. Висел на телефоне, пока ее отец не рявкнул: «Рубцова, трубку положи!». Шептал в школе у раздевалки: «Жень, ну пожа-а-алуйста! Там будет огонь! Только с тобой!» Сулил тайком пронесенную «Столичную» и обещал первый танец. Она сбежала. Надела лучшее платье — синее, с кружевным воротничком, которое мама называла «очень взрослым». И вот она здесь. Одна. А ее танец с Вовой забрала Лена Смирнова. Первый танец. Ее первый танец на их первой дискотеке после… после всего. Ах, да. Точно же. Они ведь просто друзья. Для Вовы ноябрь, видимо, был просто… событием. Как выигранный бой в хоккей во дворе. Невинная забава. Никаких обязательств. Никаких «после». Он же не клялся в вечной любви! Просто сказал «не брошу» — и вот он не бросил, он привел ее сюда! Что еще надо? А то, что его рука сейчас лежит на талии Ленки, а не на ее, Жениной… Ну и что? Они же друзья! Вряд ли Суворов мог допустить, что для нее этот танец — плевок в душу. Что для нее они теперь — особенные. Что его смех сейчас режет, как битое стекло по оголенному нерву. Раньше она злилась на дурацкие шутки: «Женька с Вовой — жених и невеста!» Бросала в обидчиков ластиками. Теперь же эти слова отдавались в груди ноющей болью, смешанной со слабой, уродливой надеждой: «Может, он просто… не подумал? Может, потом подойдет? Обнимет? Скажет, что скучал?» Но реальность была беспощадна. Вова откровенно веселился. Крутил Ленку, кричал что-то под музыку, ловил восхищенные взгляды. На Женю — мельком. Кивнул. Мол, «ты же тут, подруга? Отлично!» И снова в вихрь танца. Для него в этом не было ровным счетом ничего. Ничего, кроме хорошего настроения. Ничего не изменилось. Он все так же смотрел на нее сквозь бронестекло «дружбы». А она… Она стояла у стены, чувствуя, как платье, казавшееся таким красивым дома, висит мешком. Как тушь на глазах — кричаще-неуместная. Как надежда тает, оставляя во рту вкус дешевой газировки и горького стыда. Стыда за свой побег. За свои ожидания. За то, что поверила. — Друзья, — прошептала она, глядя, как он подбрасывает Ленку со смехом. Слово обожгло. Сильнее, чем его прикосновения в ноябре. Девушка еще раз окинула глазами зал. Вот Вова привел ту в свой круг, представляя друзьям. Ее бы он никогда туда не пустил. Правильно, что генеральской дочке делать среди опгшников. Да и она не особо горела желанием ближе знакомиться с мелкими ворами и бандитами. Однако же этот суворовский жест в отношении Ленки все равно неожиданным уколом отозвался в сердце, заставляя то сжаться. И что она вообще тут забыла. Неожиданно ее глаза наткнулись на чужие, темные. Те цепкой хваткой зацепились за ее фигуру, пристально изучая, не отрываясь. Волна раздражения и страха мурашками прошлась по спине, заставляя немного выпрямиться, нагоняя безучастный вид. Кощей. Они уже были знакомы, пересекаясь из-за Вовы. Этот парень был хуже всех в их шайке лейке. Женя током не знала, чем там занимались эти ОПГ, да и Вова всегда мягко уводил разговор в другое русло, старательно избегая «уличных» тем в разговоре. А Рубцова не давила, не хватало им еще из-за этого рассорится. Однако, чем больше времени шло, тем больше им становилось не о чем говорить, так как с каждым днем, Вова все больше втягивался в мир криминала. Кощей долго смотрел на нее, Женя видела, не скрываясь хихикал и шептался с друзьями, в то время как Вова, весело проводил время в их кругу, даже не вслушиваясь в разговор стоящих рядом, полностью занятый танцами с Леной. В какой-то момент, парни громко заржали, пожали руки, и темная фигура двинулась в ее сторону. Сердце забилось быстрее.

— А вот и ментовская дочка. — прохрипел грубый голос, загораживая обзор. — Папка-то знает, где ты?

За спиной Кощея, в их кругу, кто-то заржал. — Знает. Тишина. Потом — взрыв хохота.

— Тогда чего не веселишься, а? Зачем пришла сюда, если не танцевать?

— Меня пригласили, вот и пришла. — фыркнула Рубцова игнорируя чужую грубость. Вова в это время кружил Ленку под «Иней» «Самоцветов». Он совсем не смотрел в ее сторону. Неужели она нужна здесь просто, чтобы создавать антураж?!

— Кто? Вова, что ли? Да нет ему до тебя никакого дела, у него вон какая принцесса нарисовалась. А ты лучше не ломайся, и соглашайся на танец. Предложение супер, не прогадаешь. — «обворожительная» кривая улыбка, совсем не произвела должного впечатления. — Давай потанцуем, генеральша! — громче, настырные, наглее, развязнее…

Его лапища сжала её талию. — Отвали! Не хочу я с тобой танцевать. Женя дёрнулась, и стакан с «Буратино», который кто-то сунул ей в руку, пролился на Кощеев костюм.

— Ты че, стерва?! — он дернул руками, отряхиваясь от сладкого лимонада. — Мразь ментовская…

Суворов не видел, как она выбежала в коридор. Не заметил, как её платье зацепилось за торчащий гвоздь у выхода, оставив дыру на подоле. В туалете, глядя в потрескавшееся зеркало, она увидела: кружевной воротничок съехал набок, тушь растеклась по веку. А в груди — пустота, как в тире после отцовских выстрелов. Из зала донеслось — «Пять минут, пять минут…» Девушка решила, что сегодня с нее хватит танцев. Все равно она тут никому не нужна: ни Вовке, ни подружкам, ни случайным прохожим, оказавшимся сегодня на празднике. Морозный воздух обжег легкие, когда Женя выскочила из ДК. Снег хрустел под каблуками, ледяной ветер цеплялся за подол платья, которое теперь казалось ей глупым, ненужным — зачем она так наряжалась? Зачем вообще сюда пришла? Ее пальцы судорожно сжали края маминого пальто, взятого без спроса. Завтра точно будет скандал. Где-то позади еще гремела музыка, смеялись люди, но эти звуки казались теперь такими далекими. Она хотела только одного — исчезнуть. — «До дома два квартала, — мелькнула мысль. — Дойду пешком». Но едва она отошла от ДК, из-за двери вынырнула тень.

— Ну здравствуй, генеральская дочка! — басистый голос, с липкими нотками заставил ее вздрогнуть.

Клык. Друг Кощея. Тот самый, что всегда смотрел на нее слишком пристально в те редки встречи у вовкиного дома. — Я… я спешу. — Женя сделала шаг вперед, стремясь оказаться как можно дальше от парня. Однако Клык быстро догнал ее и перегородил дорогу. От него пахло самогоном и потом.

— Чего одна шастаешь? Вова где?

— О-он занят. — голос предательски дрогнул. — С Ленкой в вашем кругу танцует, не заметил, что ли? Клык ухмыльнулся, обнажив желтые зубы.

— Значит, без присмотра?

Его рука потянулась к ее волосам. Женя резко отпрянула. — Отстань!

— Ой, какая вредная! — он наклонился ближе, так, что она могла бы рассмотреть свое отражение в его зрачках. — Да я просто проводить хочу…

В этот момент где-то рядом заурчал двигатель. Из темноты выплыла ржавая «Волга» Чижа.

— Садись, подвезу! — Клык уже хватал ее за руку.

Женя рванулась, но он оказался сильнее. Дверь машины распахнулась, как пасть. Черный салон, пропахший бензином и перегаром. Сердце яростно забилось, живот свело от страха. — Нет! Отпусти! — ее крик разорвал морозный воздух. Клык засмеялся.

— Тише, тише… Никто же не слышит. Все на дискотеке.

Его пальцы впились в ее запястье, оставляя синяки. Еще мгновение — и… Резкий гудок! Ослепляющий свет фар. Милицейская «копейка» вынырнула из-за поворота.

— Что здесь происходит? — голос старшего лейтенанта прозвучал, как выстрел.

Клык мгновенно отпустил ее.

— Да так… разговариваем.

— Быстро уходи! — милиционер вышел из машины.

Клык плюнул, швырнул в ее сторону: «Смотри у меня…» — и скрылся в «Жигулях», которые рванули с места, обдав их градом снежной крупы. Женя стояла, дрожа. Пальто распахнулось, обнажив порванное платье. Где-то потерялась заколка. Волосы растрепались.

— Вас проводить? — спросил милиционер.

— Нет… я… я сама, спасибо. — она едва выдавила из себя.

— Отец будет ругаться.

— Не будет. Только когда «копейка» скрылась из виду, Женя осознала — ключа от дома нет. Он остался… там. В раздевалке. Где все еще играет музыка. Где Вова танцует с Ленкой. Где никто даже не заметил ее исчезновения. Она медленно пошла назад, к светящимся окнам ДК, чувствуя, как слезы замерзают на щеках. В кармане пальто нащупала монетку — ровно на один звонок. Но кому звонить? Маме? Отцу?.. И что сказать? За спиной скрипнули тормоза. Женя обернулась, сердце бешено заколотилось.

— И все же я вас подвезу. — «любезно» обратился к ней тот самый милиционер.

Женя почувствовала себя разменной монетой. Только вот… ей не привыкать.

***

Февраль 1988 года. Сердце глухими ударами стучало в ушах. Оно неистово било где-то под ребрами, отдаваясь оглушительным гулом в висках. Вову потряхивало, и хотя он из последних сил старался сохранять внешнее спокойствие, давалось это с трудом. Каждый мускул был натянут, как струна. Он пропал на два дня. Целых два дня не выходил на связь, не подавал признаков существования, пока Женя находилась в зоне риска. Недавно навалившиеся после «ухода» Кощея от дел обязанности и ответственность тяжелым, неподъемным грузом легли на его плечи. Ему пришлось устанавливать новые порядки, подзаработать денег, пусть и не легально, подарить немного радости пацанам, вывести их в свет, так сказать. Однако ни на минуту его не отпускали мысли о Рубцовой. Ее образ стоял перед глазами, мешая сосредоточиться, вызывая тоску и жгучую вину. И вот он сейчас, уже некоторое время, стоит у порога квартиры Рубцовых, боясь подать признаки жизни, лишь бы девушка не узнала, что он тут. Однако именно напоминание о себе и своем участии в деле было причиной его прихода, потому он не мог мяться у двери вечно. Несколько постукиваний в дверь в незамысловатом ритме после звонка, знак, что это именно он пришел. В ответ — давящая тишина. Пока, наконец, щелчок замка не разрезал молчание. Дверь приоткрылась, и в щели возникла Женя. — А ты бесшумная, — попытался разрядить атмосферу Суворов, но его потуги не были оценены. Ее лицо осталось каменным. Он осмотрел девушку с ног до головы: длинные волосы были влажными, темными прядями прилипли к шее и плечам, видимо, она только из душа. На стройном теле наспех надетые штаны и бадлон с высоким горлом, скрывающим изгибы. Даже отсюда Суворов мог почувствовать, что в квартире было холодно, будто отопление не работало. От нее пахло чистотой, дешевым мылом и чем-то неуловимо грустным. Девушка смерила его недовольным, усталым взглядом. В глазах, обычно таких ясных, промелькнула та самая, знакомая до боли обида, и парень понял, что крупно попал. Не просто опоздал — предал их негласный договор. Рубцова молча отвернулась, не приглашая, но и не закрывая дверь, и проследовала вглубь гостиной, оставив его на пороге. Он воспринял это как молчаливое разрешение и, сдернув ботинки, робко последовал за ней.

— Женечка, я все объясню… — начал он, запинаясь, чувствуя, как слова звучат фальшиво и жалко.

— И где ты был?! — прозвучало ее низкое, сдавленное шипение. Она не оборачивалась, стоя у окна и глядя в темноту январского вечера. — Два дня. Ни ответа, ни привета. Ни-че-го. Я думала… — голос ее дрогнул, и она резко оборвала себя.

— Районные дела, Жень, — пробормотал он, чувствуя, как горит лицо. — Пацаны, новые порядки… Знаешь, как бывает.

— Почему именно сейчас? — она наконец повернулась к нему. — Когда ты так мне нужен… Когда я одна против всех, и ты знаешь это! Неожиданное откровение, сорвавшееся с губ девушки будто невзначай, застало Вову врасплох. Он застыл с глупым выражением лица, не в силах что-либо сказать. Она в нем нуждалась. Не в его деньгах, не в его связях, а в нем. Это причиняло боль сильнее любого упрека. Он только открывал и закрывал рот, как рыба, которую они ловили летом на речке, чувствуя себя последним подлецом. Его план «заработать и предстать героем» рассыпался в прах, обнажив трусливую суть его поступка — он сбежал, укрывшись в привычном мире сиюминутных дел и ложного братства. Он стоял, опустив голову, и молчал. Ее слова повисли в холодном воздухе комнаты. Рубцова не кричала. Не плакала. Просто констатировала факт, и от этого было еще тяжелее.

— Я… — голос его сорвался, сел на самой неприглядной ноте. Он сглотнул ком, заставил себя говорить ровнее. — Пацаны. Им нужна опора и поддержка в это смутное время. У нас на улице неспокойно. Пришлось входить в курс, решать вопросы.

Он не смотрел на нее, уставившись в узор на ковре. Говорил о «вопросах», о «делах», но оба знали, что это ширма. Ширма для его собственной растерянности. Как быть рядом с ней, которая всегда была сильнее, умнее, правильнее. Как не ударить в грязь лицом.

— Я не хотел, чтобы ты волновалась, — выдавил он наконец самую дешевую, заезженную отмазку, и ему тут же стало противно от себя.

Женя медленно покачала головой. В ее взгляде не было гнева. Была усталая, тяжелая грусть. — Я не волновалась, Вова. Я работала. А ты… ты исчез. Как и всегда. Эти два слова — «Как и всегда» — прозвучали тише шепота, но упали между ними гранитной глыбой. Они отсылали к старой, не зажившей обиде, к тому самому декабрю восемьдесят первого, когда он снова оставил ее одну. Вова почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Стыд, острый и едкий, скрутил желудок. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Извиниться? Сказать «прости, я поступил как последний мудак»? Но язык не поворачивался. В горле стоял знакомый, с юношества вбитый ком — пацаны не извиняются. Мужчины делают. А он ничего и не делал. Только накосячил. Снова.

— Знаю, — прохрипел он вместо извинения. — Знаю, что снова. Самому гадко.

Он рискнул поднять на нее взгляд. Она все так же смотрела на него, обняв себя за плечи — не от холода, а для защиты. Ждала. Чего? Слов? Оправданий? Он ничего путного сказать не мог. — Нужно было просто позвонить, — тихо сказала она. — Одна строчка. «Жень, я жив, дела». И всё.

— Не подумал, — честно признался он. — Влетел с головой. Хотел… — он замялся, махнул рукой, отбрасывая глупую мысль о проигрывателе и деньгах. — Неважно, чего хотел. Сделал как всегда.

Он видел, как она напряглась, ожидая продолжения, оправданий. Но он смолк. Нечего было сказать. Только эта давящая тишина да комок стыда где-то под сердцем. Женя вздохнула. Звук был усталым, но в нем появилась капля снисхождения. — Ладно. Было. Проехали. Садись, чай будешь? Холодно же. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и плетью прошел к столу, тяжело опускаясь на стул. Он чувствовал себя провинившимся псом, которого не выгнали пинком, а позволили лечь у ног. И от этого становилось еще стыднее, но и легче. Она давала ему шанс. Снова. Он видел, как она наливает кипяток в заварочный чайник, ее движения точные, экономные. Никакой дрожи. Вся боль — глубоко внутри.

— Спасибо, — хрипло сказал он, когда она поставила перед ним парящую кружку.

— Не за что, — ответила она просто, садясь напротив. — Рассказывай, какие там у тебя «дела районные». Только честно. И он начал говорить. Медленно, сбивчиво, пропуская самые позорные детали, но — честно. Она слушала, не перебивая, изредка задавая короткие, точные вопросы. И он ловил себя на мысли, что этот простой разговор за чаем — большее доверие, чем любая его попытка «заработать и доказать». Они были двумя ранеными зверями, учившимися заново доверять друг другу. Медленно. Осторожно. Без лишних слов. Но — заново. Вова сидел за столом, обхватив ладонями теплую кружку, и украдкой наблюдал за Женей. Она отхлебывала чай, и он видел, как работает ее горло при каждом глотке. Влажные волосы темными прядями касались щеки, и ему дико хотелось отвести их назад, почувствовать на пальцах прохладу и шелк. Внутри поднималась знакомая, сжигающая волна. Желание. Глупое, неуместное, но всепоглощающее. Он опустил глаза, чувствуя, как горит лицо. Стыд. У нее мир рушится, она в опасности, а у него в голове… Он до сих пор помнил ту ноябрьскую ночь. Ее смущенное дыхание, запах ее кожи, смешанный с запахом мороза из открытой форточки. Как она прижалась к нему вся, вся без остатка, доверчиво и жадно. После этого ни с кем не было так. Никого даже близко. Его несколько пугала эта зависимость от одного ее взгляда, от одного прикосновения. Но он уже смирился. Смирился с тем, что Рубцова — его личная и единственная точка отсчета. Из жарких, неуместных мыслей его выдернул ее голос, ровный и деловой. — Ладно, с твоими «делами» разобрались. Теперь к нашим. «Медик». Как будем выходить на него? Вова встрепенулся, с усилием возвращаясь к реальности.

— Устрою тебе встречу, — быстро сказал он, ловя ее настороженный взгляд. — У меня там… человек. В больнице.

Он не стал уточнять, кто. Вспомнил Наташу, ее умные, немного насмешливые глаза. Да, он пытался забыть Женю с ней. Не вышло. Теперь эти знакомства могли пригодиться. Ирония. Женя смотрела на него пристально, и он выдержал ее взгляд. В ее глазах читался немой вопрос, легкое недоверие, но и надежда. Он нужен ей! Это тоже было формой близости, пусть и уродливой. И вдруг, повинуясь порыву, которого не ожидал от себя, он накрыл ее руку, лежавшую на столе, своей ладонью. Кожа ее пальцев была прохладной. Он почувствовал, как по его жилам ударил ток. Женя вздрогнула, будто обожглась. Ее глаза расширились от неожиданности, а может, и от испуга. Она молча, резким движением одернула руку, словно его прикосновение было раскаленным железом. — Мне… мне нужно в ванну, досушиться, — пробормотала она, вставая так поспешно, что задела кружку. — Чай допей. И она вышла из кухни, не оглядываясь, оставив его в одиночестве с грузом его глупого, несвоевременного порыва. Вова сидел, сжав пустую кружку, и слушал, как в ванной щелкнул замок. Тишина в квартире снова стала давящей. Он чувствовал себя идиотом. Снова сделал не то. Снова спугнул ее. Он допил остывший чай, поставил кружку в раковину. Постоял, прислушиваясь к воде, что побежала по трубам. Потом, решившись, скинул куртку, бросил ее на стул. Прошел по коридору, остановившись у двери в ванную. Он прислонился лбом к прохладному дереву, зажмурился. Его женщина. За этой дверью. Одна. Уставшая. Напуганная. И он здесь. Снаружи. Вова стоял у двери, не двигаясь, не зная, сколько прошло времени. Секунды или минуты сливались в тягучее, напряженное ожидание. Потом в замке щелкнуло. Дверь отворилась внутрь, обнажая фигуру Жени в проеме. Она была в том же бадлоне, волосы собраны в небрежный хвост. Увидев его прямо перед собой, она вздрогнула, отшатнулась, налетев на косяк. — Вова? — ее голос прозвучал сдавленно, почти испуганно. Она метнула взгляд в сторону коридора, ища путь к отступлению. Его лицо было нечитаемым, застывшим. Скулы напряжены, взгляд из-под нахмуренных бровей — темный, почти черный, тяжелый. Таким — грубым, даже злым — она видела его редко. Обычно это было лишь тогда, когда дело касалось «врагов», настоящей опасности. Не ее. Сохраняя самообладание, она сделала шаг вперед, пытаясь протиснуться в проем между ним и косяком. — Дай пройти, — сказала она ровно, но в голосе проскользнула сталь. Он не отступил. Вместо этого его рука молнией сжала ее запястье. Не больно, но настойчиво, не позволяя вырваться. Он прижал ее к стене в коридоре, своим телом заслонив единственный выход. Другой рукой уперся в стену рядом с ее головой, замыкая в ловушку. Он не говорил ничего. Только смотрел. Его грудь тяжело вздымалась, ноздри жадно ловили воздух, смешанный с запахом ее шампуня и его собственного возбуждения. Он видел, как взгляд ее побежал, как зрачки расширились, почуяв опасность. Чувствовал, как под его пальцами участился пульс на ее тонком запястье. — Вова, это не смешно, — ее голос дрогнул. Она попыталась выдернуть руку, но его хватка лишь усилилась, став тверже. — Отпусти. Он не отпускал. Его взгляд скользнул по ее лицу — по влажной коже у висков, по чуть приоткрытым губам, по ямочке на подбородке, которую он помнил с детства. Медленно, почти нерешительно, он поднес свободную руку к ее лицу. Пальцы дрожали — мелкая, предательская дрожь, выдававшая бурю внутри. Он едва коснулся ее щеки, провел большим пальцем по скуле, ощущая подушечкой шелковистость кожи и легкий жар. Она замерла, не дыша. В ее глазах читалась паника, борьба, вопрос. И это его добро. Сдержанность лопнула. Он резко, почти грубо, притянул ее к себе. Его рука соскользнула с ее щеки на затылок, впиваясь в волосы у основания хвоста, фиксируя ее голову. Его губы нашли ее. Это был не нежный поцелуй. Это было столкновение. Голодное, яростное, долгожданное. В нем было все: и года непрощенной обиды, и стыд за свое бегство, и злость на ее холодность, и отчаянная, животная потребность доказать, что он здесь, что он ее, что никакие Кощеи, Сорокины и Грековы не отнимут у него этого права. Он целовал ее так, словно хотел вдохнуть в себя, проглотить, стереть ту боль, что лежала между ними. Женя сначала напряглась, ее руки уперлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Но его вторая рука скользнула вниз, обхватила ее бедро через тонкую ткань штанов, с силой прижимая к себе, и из ее горла вырвался глухой, перехваченный стон. Не протеста. Капитуляции. Ее пальцы разжались, ладони распластались на его груди, уже не отталкивая, а цепляясь за свитер. Ее губы под его напором разомкнулись, и она начала отвечать. Сначала неуверенно, потом с той же яростью, с тем же отчаянием. Она кусала его губы, ее язык встретил его язык в немом, жарком бою. Напряжение, копившееся годами, разрядилось в этом молчаливом, яростном поединке у стены. Они дышали друг другом, торопливо, сдавленно, их тела слились в единый, дрожащий от накала комок. Прошлое, обиды, опасности — все это на мгновение перестало существовать. Остались только он, она и этот грубый, исцеляющий, необходимый поцелуй. Его руки, грубые и нетерпеливые, скользнули под мягкую ткань бадлона. Ладони, шершавые от работы и привыкшие к оружию, прикоснулись к горячей, нежной коже на ее талии. Женя ахнула в его рот, и по ее спине пробежала судорога мурашек. Она выгнулась, непроизвольно прижимаясь к нему еще теснее, но ее пальцы впились в его плечи, пытаясь отодвинуть. — Вова… нет… — ее протест был слабым, прерывистым, потерявшимся между его поцелуями. Но в нем еще теплилась искра сопротивления. Гордость. Обида. Он не слушал. Его пальцы скользили вверх по ее спине, ощущая под ладонью каждый позвонок, каждую напряженную мышцу. Он чувствовал, как она вся дрожит — от гнева, от страха, от желания, которое било в ней тем же током, что и в нем. Его собственное напряжение, твердое и требовательное, упиралось в ее бедро, и он с силой прижимал ее к себе, давая прочувствовать всю силу своей потребности. Они дышали в унисон — тяжело, с хрипом. Его губы соскользнули с ее губ на шею, жадно исследуя знакомую, солоноватую кожу, оставляя на ней влажные, горячие следы. Он хотел вдохнуть ее запах, впитать его в себя, стереть все, что было между ними, оставить на ней свои следы, свои синяки. Женя слабо застонала, запрокинув голову, подставляя шею его жадным губам. Ее собственные пальцы сжали шерсть, не отталкивая, а притягивая. Внутри нее война. Разум требовал остановиться, кричал о том, что это неправильно, что он снова все портит, что он не заслужил прощения. Но тело, помнящее его, тонуло в давно забытых ощущениях. И где-то в глубине, в самом темном уголке души, шевелилось жгучее, почти жестокое желание — оставить на нем такой же след. Вгрызться в него зубами, исцарапать его кожу, растерзать его душу так, чтобы он никогда, никогда не забыл, кому он принадлежит. Чтобы эта память жгла его изнутри перманентно. Его рука двинулась вниз, к пояснице штанов, и она резко дернулась, пытаясь вывернуться. — Прекрати… — выдохнула она, но в ее голосе уже не было прежней силы, только хриплая, животная страсть. Он пригвоздил ее к стене своим весом, его дыхание обжигало ухо.

— Молчи, — прохрипел он в ответ, и это был не приказ, а мольба. — Просто молчи.

Их движения стали еще более хаотичными, жадными. Он срывал с нее бадлон, она забиралась руками под шерсть свитера, ногти оставляли красные полосы на его загорелой коже. Казалось, еще мгновение — и они рухнут на пол в этом холодном коридоре. Ее слабые попытки оттолкнуть его лишь подстегивали, превращаясь в судорожные объятия. Гордость и самообладание трещали по швам, уступая место древнему, всепоглощающему инстинкту. Он подхватил ее, приподнял, прижав спиной к стене. Она обвила его ногами, позволяя ему еще теснее прижаться к ней, найти ту точку, где трение становилось почти невыносимым. Дыхание их сплелось в единый, прерывистый стон. Мир сузился до темного коридора, до запаха ее кожи и его пота, до глухого стука их тел о стену. Внезапно в гробовой тишине квартиры, нарушаемой лишь их тяжелым дыханием, резко и оглушительно зазвонил телефон. Дребезжащий, пронзительный звонок аппарата в гостиной. Женя вздрогнула, словно ее окатили ледяной водой. Ее тело, только что плавившееся в его руках, мгновенно окаменело. Глаза, затуманенные страстью, прояснились, наполнившись ужасом и трезвостью. Она резко, с силой, которой он от нее не ожидал, оттолкнула его от себя. — Отпусти! — ее голос прозвучал резко, холодно, по-командирски. Она вывернулась из его ослабевших от неожиданности объятий, отпрыгнула к стене, торопливо поправляя скомканную одежду и подбирая с паркета бадлон. Лицо ее пылало, но взгляд был уже другим — отстраненным, служебным. Звонок продолжался, настойчивый, требовательный. Он попытался удержать ее, настиг в коридоре, грубо обхватив за талию, прижав к себе сзади. Его дыхание обжигало ее шею. — Пусти, Вова, — она шипела, пытаясь выскользнуть, но его хватка была железной. — Телефон!

— Нахрен телефон, — пробормотал он, прижимаясь губами к ее плечу, пытаясь вернуть ее в плен утраченного мгновения.

Но ей удалось вывернуться, сделать рывок к аппарату. Он видел, как ее рука дрожала, когда она поднимала трубку. — Да? — ее голос прозвучал неестественно высоко. Вова прильнул к ней сзади, прижался лбом к ее напряженной спине, пытаясь уловить хоть что-то из разговора. И услышал. Низкий, спокойный, мерзко знакомый мужской баритон. Алексея. Весь жар, вся ярость и страсть разом ушли, сменившись ледяной пустотой. Он почувствовал, как застыли мышцы ее спины под его руками. Она не говорила почти ничего, только слушала, изредка давая короткие ответы. Она сглотнула, положила трубку. В тишине коридора было слышно ее напряженное, сдавленное дыхание. Она не оборачивалась, просто сделала шаг вперед, высвобождаясь из его объятий. — Мне нужно в ванную. Не беспокой меня, — ее голос был плоским, безжизненным. Она ушла, оставив его одного в полумраке коридора. Вова прислонился к стене, сжимая кулаки. Где-то внутри закипала слепая, бессильная ярость. Не на нее. На него. На Сорокина, который одним звонком мог все разрушить. Руки все еще помнили тепло ее кожи, а в ушах стоял звон собственной крови. Он смотрел, как она, не глядя на него, отдаляется, и чувствовал, как яростное, неудовлетворенное желание сменяется в нем ледяной пустотой и горьким осознанием.

— «Однажды я убью этого ублюдка», — пообещал он себе тихо, сжимая виски. Но пока он стоял здесь, один, а за дверью слышался мерный шум воды, это обещание казалось пустым и бесконечно далеким.

***

30 декабря 1981 года. Лязг тормозов машины милиции прозвучал как выстрел в ночной тишине их улицы. Женя вывалилась из машины, едва пробормотав «спасибо» сержанту, чье суровое лицо еще минуту назад было островком спасительной твердости. Теперь она снова была одна. Перед домом. Перед ними. Свет в гостиной горел яростно, неестественно ярко. Она пошатнулась. Тушь, размазанная слезами и грязными лапами тех… парней, залипла ресницами, стекала черными ручьями по щекам. Пальто — мамино, теплое, верблюжье, взятое тайком — было в грязи и снежной каше. Платье… синее, новогоднее, «очень взрослое», подарок — порвано, испачкано газировкой. Колготки белые — затяжках. Босые ноги в туфлях на каблуке, от которых давно отвалились накладки, замерзли, стали деревянными. Ключи… ключи остались там, в раздевалке ДК, в пылу страха и бегства. Эта потеря казалась сейчас такой мелочью, такой глупостью на фоне того ада, что разверзся у выхода. Дверь распахнулась прежде, чем она коснулась ручки. Стояли оба. Отец. И за его спиной — мать, бледная как мел, сжавшая кулаки у рта. Воздух вырвался из легких Жени со стоном. Она увидела его лицо. Не просто гнев. Ярость. Холодную, как лед, и жгучую, как пламя. Глаза — узкие щелки, в которых читалось нечто большее, чем злость за нарушение комендантского часа. Милиционер, видимо, не ограничился фактом доставки. Он доложил. О подозрительной компании. О состоянии. О ситуации, в которой она оказалась.

— Где была? — Голос отца был тихим. Слишком тихим. Зловещим. Как шипение змеи перед броском.

Женя открыла рот, но ком в горле не дал вымолвить ни слова. Слезы хлынули с новой силой.

— Разгульная! — Рявкнул он внезапно, и Женя вздрогнула всем телом, как от удара. — Шлюха! По подворотням шляешься! В таком виде! Сволочь! Ты позор семьи! Позор моего имени!

Каждое слово било, как плеть. «Легкодоступная». «Нарушила все заветы». Он шагнул вперед, и Женя инстинктивно отпрянула к косяку, прижалась к холодному дереву. Страх. Древний, животный, знакомый с детства. Он заполнил все, вытеснив даже ужас от нападения тех парней. Там был случайный ужас. Здесь — неизбежность.

— Взгляни на себя! — заорал он, тыча пальцем в ее размазанное лицо, в рваное пальто. — Взгляни! Грязь! Позор! Чьё пальто? А? Материно! Без спроса! И платье! Новое! Испещрено! Сними! Сейчас же!

Женя замерла. Снять? Здесь? В прихожей? Перед ним? Ужас сковал движения. Она чувствовала, как дрожь бьет ее, как загнанную лань, чувствовала ледяной пот на спине под рваной тканью.

— Я сказал, сними! — Рев оглушил ее. Он шагнул вплотную. Запах табака и чего-то резкого, военного ударил в ноздри. — Всю эту грязную тряпку! Сними! Туфли! Колготки! Всё! Чтобы духу твоего развратного здесь не было!

Руки ее двигались сами, парализованные страхом, ватные, не слушающиеся. Пальцы скользили по пуговицам маминого пальто, не попадая в петли. Слезы текли беззвучно, смешиваясь с тушью, капая на дорогую ткань. Она сбросила пальто. Оно упало на пол комом грязи и позора. Потом туфли. Босые ступни вжались в холодный линолеум.

— Платье! — приказ прозвучал как скрежет металла. — Сними это шлюшье платье!

Она закрыла глаза. Пальцы нашли молнию на спине. Дрожали так, что металлическая собачка выскальзывала. Она услышала всхлип матери и рычание отца: «Молчи!» Молния сползла вниз. Ткань синего платья, еще недавно казавшегося таким красивым, символом надежды на этот вечер, на Вову, на взрослость — ослабла. Она стянула его с плеч. Оно соскользнуло вниз, обнажив тонкие бретельки лифчика, синяк на плече от грубых рук, грязь на животе. Упало к ногам, синее пятно на полу. Потом колготки. Белые, рваные. Она стянула их, чувствуя, как каждое движение — унижение. Как она стоит перед ним в одном белье и грязи, дрожащая, заплаканная, голая душой и телом. Он смотрел. Его взгляд был не отцовским. Он был взглядом судьи, выносящего смертный приговор всему, что в ней было женственного, нежного, мечтательного. Взглядом, который выставлял напоказ ее стыд, ее боль, ее разбитость.

— Наглость! — прошипел он. — Развратница! Думала, сбегаешь к своему ублюдку Суворову? Думала, он тебя защитит? Где он? А? Где твой герой, когда тебя чуть не изнасиловали его же подонки? Он первый тебя использовал и бросил!

Его слова били больнее, чем предстояло ремню. Потому что они были правдой. Вовы не было. Он танцевал с Ленкой, смеялся, а ее… ее тащили в ту машину. И он даже не заметил, как она исчезла. Как сбежала. Как чуть не… Отец резко развернулся, шагнул к вешалке. Ремень. Широкий, кожаный, с тяжелой пряжкой. Он сдернул его с крючка. Звук — свист кожи, лязг металла — заставил Женю сжаться. Смерть. Она знала, ее ждет «смерть». Не физическая. Та боль заживет. Но смерть чего-то внутри. Окончательная. Необратимая. Он подошел. Тень от его фигуры накрыла ее. Она вжалась в стену, зажмурилась, подставив спину — рефлекс, выработанный годами. Первый удар. Огненная молния по коже. Второй. Третий. Кожа горела, рвалась под пряжкой. Она не кричала. Стиснула зубы. Внутри был только вой. Вой боли, стыда, предательства. Душевная боль рвала ее на части сильнее ремня. Каждый удар был не только наказанием за побег, за испорченную вещь, за «разгульность». Это был удар по ее доверию к Вове. По ее глупой, девичьей вере в то, что после ноября что-то изменилось. По ее мечте о нем, о любви, о том танце, который он обещал. Вова не защитил. Не пришел. Не искал. Он был частью того мира, который ее чуть не сломал, а потом мир отца добивал ее здесь, дома. Ремень свистел. Боль пылала шрамами на коже и душе. И в этой агонии, под свист кожи и тихие всхлипы матери, пришло осознание, кристально ясное и ледяное: она его не простит. Никогда. Ни за этот вечер. Ни за этот боль. Ни за то унижение, что она сейчас переживает из-за него, из-за своей любви к нему. Это конец. Конец их дружбе. Конец ее детским мечтам о нем. Конец им. Все, что было между ними — та ноябрьская близость, годы дружбы, смех, шепот в раздевалке — сгорело дотла в этом аду. Осталась только боль и это щемящее знание: Он не пришел. Он не спас. И за это — прощения нет. И никогда не будет. Последний удар. Отец тяжело дышал. Пряжка звенела. Он бросил ремень на пол рядом с ее синим платьем — символом раздавленных надежд.

— В свою комнату! — прохрипел он. — Чтобы духу твоего! Утром разберемся!

Женя не смотрела на него. Не смотрела на мать. Она скользнула вдоль стены, подняла с пола комок своего позора — рваное платье, колготки. Босые ноги ступали по холодному полу, оставляя мокрые следы от слез и грязи. Каждый шаг отдавался болью в спине. Но сильнее болело внутри.

***

Февраль 1988 года. Снег хрустел под ногами Наташи, возвращавшейся после долгой смены. Фонарь у общежития мигал, отбрасывая нервные тени на запорошенный снегом асфальт. Она куталась в недорогой платок, думая только о том, чтобы поскорее добраться до тепла. Из-за угла внезапно возникла высокая фигура. Наташа вздрогнула, инстинктивно прижав сумку к груди, но, узнав Вову, ее испуг сменился раздражением.

— Не ходите за мной! — топнула она ногой в грубоватых, но аккуратных ботинках, когда Суворов преградил ей дорогу. Ее голос прозвучал громко в вечерней тишине. — Сначала ходил за мной, потом исчез, а теперь снова объявился!

Ее недовольство было скорее уставшим, общим, направленным на всю ситуацию, а не лично на него. Это, как ни странно, слегка задело его самолюбие. Он был готов к гневу, к обиде, но не к этому почти бытовому раздражению.

— Наташ, ну че ты… — начал он, пытаясь поймать ее взгляд.

— Я вас не знаю, отстаньте! — она резко обошла его, делая вид, что он — просто помеха на пути.

— Н-ну… эй, — он сделал два быстрых шага, снова оказавшись перед ней, мягко, но настойчиво блокируя путь. — Ну, Наташ.

Теперь в ее глазах вспыхнула настоящая тревога. Она оглянулась на пустынную улицу.

— Я сейчас стану звать на помощь! — голос ее дрогнул, в нем появились нотки паники. Она сделала шаг назад, готовая действительно закричать.

— Все, все, не трогаю! — Вова мгновенно поднял руки вверх, в знак полной капитуляции. Его лицо стало серьезным. — Просто послушай меня, пожалуйста. Одна минута.

Наташа замерла, сжимая ремень сумки белыми от холода пальцами. Смотрела на него с недоверием и усталостью.

— Чего мне дурака слушать? — выдохнула она, но уже без прежней агрессии. — Ты хоть представляешь, что я чувствую? Что обо мне думают?

— Предполагаю, — тихо сказал он, и его лицо искривила гримаса неподдельного стыда. — И мне ужасно стыдно.

Он сказал это чуть театрально, с той наигранной брутальностью, которая иногда сходит за искренность у таких парней. Наташа фыркнула, оттолкнула его плечо, уже без злости, больше от бессилия, и двинулась к парадной.

— Наташ! — он схватил ее за рукав, не за саму руку, стараясь не пугать. В ее груди вырвался короткий, усталый стон огорчения. — Пойдем в кафе! То, что напротив. Дай мне объясниться, только и всего! Я должен тебе это сказать.

Она остановилась, повернулась к нему. Свет фонаря падал на ее лицо. — Чтобы про меня потом все шептались, как все эти дни, что тебя не было? — в ее голубых, обычно таких ясных глазах, он наконец разглядел не просто обиду, а ту самую, знакомую ему по Жене, крупицу настоящей боли. К его собственному удивлению, она не вызвала в нем ничего, кроме легкого укола совести. Не было того сжимающего чувства вины, которое он испытывал перед Рубцовой.

— Именно поэтому я и хочу с тобой поговорить. Чтобы перестали шептаться, — он сказал это мягко, почти жалостливо, глядя на нее снизу вверх, как провинившийся щенок. — Пожалуйста… Мне правда важно все объяснить.

Наташа замерла, оценивающе глядя на него. Его искренность, пусть и напускная, казалось, растрогала ее, но не сняла подозрений.

— Ладно, — сказала она резко. — Но только с одним условием. Место выберу я.

Вова почувствовал легкое беспокойство, но кивнул.

— Справедливо. Ведусь.

Он послушно зашагал рядом, стараясь не нарушать ее личное пространство. Они свернули за угол, и его ступни сами собой замедлили шаг, когда он увидел вывеску — потускневшие буквы «Кафе «Снежинка». Это было то самое место, где тусовались пацаны из «Дома Быта». Территория Желтого.

— Слушай, а может, в другое? — Вова остановился, ловя ее за локоть. — Здесь… не очень уютно. И поздно уже, наверное, закрываются.

Наташа фыркнула, выдергивая руку.

— «Снежинка» до полуночи работает. Или ты передумал? — в ее голосе зазвучал вызов. — Здесь мой двоюродный брат работает. Так что мне тут спокойнее. Вдруг ты опять надумаешь сбежать посреди разговора.

У Вовы похолодело внутри. Он осторожно, стараясь звучать непринужденно, уточнил: — Брат? А как звать-то брата? Мало ли, знакомый.

— Вадим, — ответила Наташа, уже направляясь к входу. — Вадим Желтухин. Бухгалтером, кажется. Честный работяга.

Бухгалтером. Вова едва сдержал горькую усмешку. Да, самый что ни на есть «бухгалтер» и «работяга». Старший в одной из самых уважаемых и спокойных ОПГ города. «Дом Быта» славился тем, что не лез в наркоту и разборки, контролировал мелкий бизнес и мастерские. Желтого все описывали как человека справедливого, рассудительного, но железного. Вова никогда не сталкивался с ним лично, но репутация говорила сама за себя. Информация о родственной связи Наташи с таким человеком была… интересной. Опасной, но и потенциально полезной. Козырь, который пока надо было придержать при себе. Ясно было одно — Наташа абсолютно не в курсе настоящих дел своего «бухгалтера».

— Что встал? — обернулась она, уже держась за ручку двери. — Идем, или как?

Вова сделал глубокий вдох, расправил плечи. Неприятная встреча? Возможно. Но и возможность убить двух зайцев — объясниться с Наташей и, возможно, зарекомендовать себя перед Желтым. Он кивнул, на его лице появилась привычная, чуть наглая ухмылка.

— Идем, конечно. Бухгалтеров я не боюсь.

Дверь кафе «Снежинка» отворилась с тихим звонком, впустив их в помещение, пропахшее сигаретным дымом, жареной картошкой и сладким сиропом. Было немноголюдно. За стойкой лениво перетирал стаканы плечистый парень с равнодушным лицом.

— Садись туда, — Наташа кивнула на дальний столик у запотевшего окна.

Вова прошел следом, на спине у него буквально физически ощущался тяжелый, изучающий взгляд со стороны бара. Он не оборачивался, но знал — это он. Желтый. Они сели. Неловкое молчание повисло между ними, густое и тягучее. Разлинованное клеенчатым узором столешницы.

— Что будешь? — спросила Наташа, смотря в меню, как в святцы.

— Мороженое. Пломбир, — автоматически ответил Вова. Внутри все сжалось в комок.

Официант, тот самый с равнодушным лицом, принял заказ и удалился. Молчание стало еще громче. Вова собрался с духом, чтобы начать свое оправдание, подбирая слова.

— Слушай, Наташ, насчет того раза…

Но ему не суждено было закончить. К их столику легкой, почти бесшумной походкой подошел тот самый человек. Вадим Желтухин. Он был одет неброско — темная водолазка, хорошие джинсы. Никакой показной криминальной роскоши. Только внимательные, холодные глаза, которые сейчас светились самой что ни на есть родственной теплотой.

— Сестренка! А я смотрю, кто-то тебя развлекает, — его голос был бархатистым, обволакивающим. Он обнял Наташу за плечи, и та вся расцвела, уткнувшись носом в его плечо.

— Вадик! Это Вова… мы просто поговорить решили.

— Вова? — Желтый перевел свой взгляд на Суворова. Взгляд стал тяжелее, проницательнее, хотя улыбка не сползла с его лица. — Приятно познакомиться. Раз уж сестренку мою развлекаешь.

Вова кивнул, чувствуя, как под этим взглядом по коже бегут мурашки. Игра была тонкой, и он это понимал.

— Мне просто в уборную надо, — вдруг вспомнила Наташа, порывисто вставая. — Вы тут познакомьтесь без меня.

И она почти убежала, оставив их вдвоем за столиком. Напряжение сгустилось мгновенно, став почти осязаемым. Желтый откинулся на спинку стула, оценивающе оглядев Вову.

— Ну что, как там тебя?

— Вова Адидас.

— Адидас? — он усмехнулся, но в глазах не было и тени веселья. — Честно говоря, никогда о таком не слышал.

Вова почувствовал, как закипает злость, но подавил ее. Сохранять самообладание. Только так. — Ну, теперь услышали, — парировал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я теперь старший по «Универсаму». Мы отшили Кощея. Вадим медленно кивнул, словно проверяя эту информацию на вшивость.

— Мда… ну и дела. — он помолчал, затем протянул руку через стол. — Вадим. Но, полагаю, ты уже в курсе.

Вова без колебаний взял его руку. Рукопожатие было твердым, сухим, сильным. Не попыткой передавить, а демонстрацией силы и равного статуса.

— Слышал. Про Афган слышал. И про то, что с мусорами водишься.

Вова промолчал, просто держа его взгляд. В этот момент из глубины зала показалась Наташа. Увидев их все еще сидящими вместе, она ускорила шаг. Желтый, не отводя глаз от Вовы, сказал тише, но очень четко.

— Кстати, насчет твоих пацанов… Слышал, у нашего мужика с района проигрыватель «увели»? Вещица не дешевая, прибыльная, некрасиво. Воры вы, что ли?

Ледяная волна прокатилась по спине Вовы. Он почувствовал, как сжимаются кулаки под столом. Но лицо осталось невозмутимым. Наташа уже подошла к столу, сияя.

— Ну что, познакомились?

— Как родные, — легко ответил Желтый, поднимаясь. Его лицо снова стало добродушным и открытым. Он потрепал Наташу по плечу. — Ладно, не буду вам мешать. Вова, был рад. Заходи как-нибудь, поболтаем… обстоятельнее.

Он кивнул им обоим и отошел к стойке, оставив Вову с колотящимся сердцем и Наташей, которая смотрела на него с внезапной надеждой в глазах. Самое страшное, казалось, было позади. Но Вова-то понимал — все только начинается. Мороженое в хрустальных бокалах подтаивало, превращаясь в сладковатую жижу. Неловкая пауза после ухода Желтого затягивалась. Вова понимал, что отступать некуда. Он отпил глоток холодной воды, собираясь с мыслями.

— Наташ, — начал он, глядя не на нее, а на свой бокал. — Я должен тебе сказать правду. Честно.

Она подняла на него взгляд, настороженный, но без прежней злости.

— Я исчез, потому что… — он сглотнул, заставляя себя говорить прямо. — Потому что у меня есть другая. Давно. И то, что было между нами… это была моя ошибка. Моя глупость и подлость. Ты не заслужила, чтобы с тобой так поступали.

Наташа слушала, не перебивая. Ее лицо стало серьезным, в уголках губ залегла легкая обида, но не та, что рвет душу, а скорее досада на саму себя. — Я так и думала, — выдохнула она, отодвигая от себя бокал. — Просто не хотела верить. Ты мне понравился. Поэтому и было обидно. Сама дура. Эти слова — «сама дура» — прозвучали с такой простой, беззлобной грустью, что у Вовы сжалось сердце. Не от любви, а от сочувствия. Он видел перед собой не объект для манипуляции, а живого, ранимого человека, которого он, походя, задел.

— Мне жаль, — сказал он тихо, и на этот раз это прозвучало абсолютно искренне.

Она молча кивнула, глядя в окно на темную улицу. Пауза стала немного легче, но не менее тягостной.

— Наташ, я… я к тебе с просьбой, — осторожно начал он, чувствуя, как снова переходит на скользкую дорожку использования ее чувств. Но выбора не было. — Мне нужна помощь. Одно дело. Ты не останешься в долгу.

Она повернулась к нему, в ее глазах вспыхнул интерес, смешанный с недоверием. — Какая еще помощь? Я тебе что, обязана?

— Нет, конечно нет, — он понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Речь о больнице. О твоей работе. Есть один человек… «Медиком» его зовут. Работает в двенадцатой. Может, слышала?

Наташа нахмурилась.

— Слышала? У нас половина больницы о нем шепчется. Но никто ничего толком не знает. Призрак, а не человек.

— Вот о нем, — Вова почувствовал, как учащается пульс. — Нужна любая информация. Любая. Архивы, старые записи, истории болезней… Может, он где-то отметился, что-то подписывал. Всё, что может быть с ним связано.

Он не стал упоминать Женю прямо, но намеренно сделал паузу, чтобы его слова повисли в воздухе. — Это связано с одним старым делом. Очень важным. Делом Рубцова. Глаза Наташи расширились. Она все поняла. Связь с капитаном МВД, его внезапная смерть — все сложилось в единую картину. Она откинулась на спинку стула, ее лицо стало закрытым, непроницаемым.

— Вова, я медсестра, а не архивариус. Да и зачем мне это? Это же опасно.

— Я знаю, — он не стал давить. — Просто… посмотри. Если будет возможность. Никто не должен знать. Ты просто присмотрись. Любая мелочь может быть важна.

Она долго молчала, разглядывая его. Видимо, искала в его глазах ложь. В конце концов, тяжело вздохнула. — Ладно. Посмотрю. Если будет возможность. Но только при одном условии.

— Любом.

— После этого ты меня больше никогда не беспокоишь. Ни звонками, ни встречами, ни просьбами. Никак. Мы незнакомы. Договорились?

Вова почувствовал укол — не боли, а скорее досады от того, что сжигает мосты. Но выбора не было. Он кивнул.

— Договорились. Спасибо, Наташ. Очень выручишь.

Он расплатился за мороженое, которое так и не тронули, и проводил ее до самого общежития. Они шли молча. У подъезда она лишь кивнула ему на прощание и скрылась за дверью, не оглянувшись. Вова постоял немного, глядя на светящиеся окна. Чувство гордости, давно покинувшее его, слабым ручейком потеплело внутри. Он смог. Смог договориться, смог найти подход, смог, пусть и ценой сожжения еще одного моста, добыть потенциальный ключ. Он сможет помочь Жене. Пора бы ему исправиться. И ради этого он был готов на всё.

***

Январь 1982 года. Комната Вовы поглотила тишину, густую и тягучую, как смола. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, где трещина у окна разветвлялась причудливой молнией. Казалось, если смотреть на нее достаточно долго, можно увидеть в ее изгибах очертания прошлого — того, что было всего неделю назад, и того, чего уже не вернуть. Он не мог спать. Сон стал редким и тревожным гостем, принося с собой обрывки кошмаров: визг тормозов, хруст металла, белое покрывало на асфальте, под которым угадывались знакомые силуэты. Он просыпался с колотящимся сердцем и чувством ледяной пустоты в груди. Будто кто-то вырезал из него самое важное и бросил на мороз. Диляра, его мачеха, заходила, ставила на тумбочку тарелку с едой, которая холоднела, нетронутая. Говорила что-то ласковое, тревожное. Он почти не слышал. Ее слова разбивались о глухую стену его горя. Он лишь кивал, отворачиваясь к стене, желая одного — остаться в одиночестве со своей виной. Она не понимала. Никто не мог понять. Как в одну ночь рушится весь мир. Как его пацаны, Чиж и Клык, пьяные и дурашливые, могли сесть за руль. Как их «Волга» могла вывернуть не на тот поворот и оборвать две такие светлые, такие мирные жизни. Случайность. Страшная, нелепая, невероятная. От которой перехватывает дыхание и не верится, даже когда видишь все своими глазами. Он уже давно не ходил на уроки гитары. С тех пор как записался в ОПГ к Кощею, музыка казалась ему детской забавой. Но сейчас он готов был отдать все, чтобы вернуться в ту уютную квартирку с запахом чая и старого паркета. Он закрыл глаза, и память сама понесла его туда — в теплую весну. Солнечные зайчики на струнах гитары. Серьезное лицо Жени, склоненное над скрипкой. Ее пальцы, неуверенно ищущие ноты. И он сам, старательно зажимающий аккорды, чтобы звук вышел чистым, чтобы она не засмеялась. А потом — чаепитие. Марина Леонтьевна подкладывает им в тарелки еще печенья, ее муж, Алексей Петрович, с умными добрыми глазами, рассказывает какой-то забавный случай из своей музыкальной молодости. Они слушали, раскрыв рты, чувствуя себя не трудными подростками, а внуками. Нужными, важными, понятыми. Горячий чай, обжигающий язык. Сладковатый привкус варенья на губах. И кошка Маркиза — серая и пушистая, важная, которая неизменно выбирала колени Жени, мурлыча и тычась мордой в ее ладонь. Вова тогда ревновал. То ли к кошке, то ли к тому, как Женя улыбалась, гладя ее, то ли к этому островку покоя, который был у нее, а у него его уже не было. Никогда и нигде ему не было так сладко и мягко на душе. Как будто он нашел место, где его принимают всего — угловатого, колючего, еще не придумавшего, кем он хочет быть. А теперь этого места не стало. Оно осталось лишь в памяти — теплое, яркое, недосягаемое. И эта мысль была самой невыносимой. Тоска сжимала горло тугим узлом. Он свернулся калачиком, вжавшись лицом в подушку, стараясь заглушить рыдание, которое рвалось наружу. Он остался один. С пустотой внутри, которую ничем не заполнить. И с виной, которая будет грызть его изнутри еще очень долго. Вова метался в ту ночь по району как затравленный зверь. От пацанов вырвал клочья правды: Кощей, дискотека, его приставания к Жене. Словно плетью по лицу. Он рванул к ее дому. Ноги подкашивались, в груди колотилось что-то горячее и тяжелое. Задыхаясь, влетел в подъезд, взлетел по лестнице, не замечая, как порвался рукав о торчащий гвоздь. Замер у ее двери. Ладонь прилипла к холодной краске. Поднять руку, постучать — не хватило духа. Только предательская дрожь в коленях и ком в горле. Звонил из таксофона, вжимая трубку в ухо до боли. В ответ — бесконечные гудки, режущие слух. Выслеживал ее подруг — те отводили глаза, молча ускоряя шаг. А потом — приговор. Случайно подслушанный у лавочки: «…Рубцов-то свою дочь чуть не прибил… В больницу забрали, с температурой… …Ночью на «скорой»… Говорят, кричала так, что стекла дребезжали…». Мир рухнул в одно мгновение. Земля ушла из-под ног. Его Женю… Ее… Его генерал… В ушах зазвенело, сердце сжалось в ледяной ком. Он понял всё. Ее побег. Смерть стариков. И это. Это. Наутро он сорвался с рассветом. Влетел в «Березку» к открытию, сгреб с полок все подряд — апельсины, шоколад, банки сгущенки. Нес этот жалкий «выкуп» перед собой, как щит. Больница встретила его стерильным холодом и равнодушием. Дежурная медсестра, не глядя, отрезала: — Реанимация. Посещений нет.

— Дайте хоть взглянуть! — голос сорвался на хрип. — Я… я друг семьи!

— Все вы там друзья, — фыркнула она, отворачиваясь к бумагам.

Он метался по коридорам, хватал за руки санитаров, сувал в карманы зажатые рубли — бестолку. Только обрывки фраз, выхваченные украдкой: «истощение…», «нервный срыв…», «тяжело…». Каждое слово — нож под ребро. Его Женя. Его смелая, яркая Женя — и «истощение». Он представлял ее за этими стенами — бледной, разбитой, одной. И знал — это он. Его трусость. Его пьяные приятели за рулем. Его вина. Он стоял под больничными окнами, сжимая в белых кулаках пакет с подарками, и тихо сходил с ума. Так близко. И бесконечно далеко. Отделён от нее не просто стеной — пропастью, которую вырыл своими руками.