Карта

— Ай, сука! Дай глотнуть, а? Дин ерзает на покрывале, тянет свободную руку к бутылке, но Сэм качает головой и ставит виски на пол. — Сперва зашью. Сиди спокойно. — Ладно, ладно, — ворчит Дин, однако дергаться перестает. Сэм делает глубокий вдох, сжимает пальцами скользкие от крови и виски края раны и снова втыкает иглу. Аккуратные стежки ровной линией ложатся друг под другом, скрепляя прочной ниткой кожу. Если Дин себя хоть немного побережет, то уже через неделю швы можно будет снимать, и на память об очередной пошедшей не по плану охоте останется только рубец, пересекающий половину бицепса. Не самый большой и далеко не самый страшный из шрамов Дина. В голове всплывает очередное непрошеное воспоминание. Сэм валяется на кровати в каком-то номере мотеля, а смазливая брюнетка — Рейчел? Рита? — водит пальчиками по шрамам на его боку: «…всегда заводили до невозможности. Это же как дорожная карта, только о жизни человека, понимаешь? Вся его история отмечена линиями на теле. За каждым шрамом скрывается какое-то событие — иногда болезненное, иногда глупое, иногда даже радостное. Все, через что ему пришлось пройти». В тот момент ее слова казались откровенным бредом, поэтому Сэм просто подмял девчонку под себя и проследил, чтобы ее красивый рот оставался занят до самого утра. Тогда многое казалось ничего не значащей ерундой, которой люди по непонятным причинам забивают себе головы. Сейчас, восемь месяцев спустя, Сэм понятия не имеет, как примириться с этими воспоминаниями. С собой. Он затягивает последний узелок, отрезает нитку и откладывает испачканную в крови иглу на прикроватную тумбочку. По-хорошему, стоило бы промыть рану хотя бы хлоргексидином, но они в очередной раз умудрились забыть пополнить запасы медикаментов. Благо новая игла с ниткой в аптечке нашлись. — Готово? — Почти. Сэм берет с тумбочки ватный тампон, щедро смачивает его виски, а затем осторожно промокает швы, стирая потеки крови. Смотрит на то, как кожа по краям раны набухает, наливается воспаленно-малиновым цветом. Дин шипит, но терпит, привычно позволяя себя латать. Удивительно, как быстро он снова доверился. Будто и не жил последние несколько месяцев рядом с лишенным человеческих эмоций телом. И пусть Сэм вспомнил еще не слишком много, он подозревает, что некоторые свежие шрамы Дина — это в той или иной степени его вина. Вряд ли без души он был по-настоящему хорошим напарником. Сэм осторожно проводит кончиками пальцев по неровной линии укуса, проходящей по изгибу плеча. Она все еще розовая — не старше нескольких месяцев. А так как, живя с Лизой, Дин наверняка не подставлялся под чьи-то клыки, это явно была охота. Похоже, одна из их первых после перерыва. И, судя по всему, Сэм ему в тот момент не помог. Как обычно подвел, получается. — Сэм? — Дин явно начинает терять терпение. Наверное, хочет накинуть хоть какую-то одежду на покрывшуюся мурашками спину, — в конце концов, в номере прохладно, но Сэм медлит, очерчивая пальцами теперь уже след от укуса на шее. Если по шрамам действительно можно узнать историю человека, то ему хочется выяснить все, что он пропустил из жизни Дина. Ему важно об этом знать. — Я хочу тебя осмотреть. — Как осмотреть? — Дин оборачивается, приподнимая брови и пытаясь поймать его взгляд. — Как доктор? Проктолог? Э, нет, даже не приближайся к моим сокровенным местам без лицензии… — Дин, — останавливает его Сэм, и Дин тут же затыкается. — Хочу посмотреть, есть ли у тебя новые шрамы. Несколько секунд Дин пристально вглядывается в его лицо. Наверное, пытается понять, не поехала ли окончательно у Сэма крыша. Он выглядит не то обеспокоенным, не то взволнованным — никак не получается уловить. Возможно, все вместе. — Как-будто ты помнишь старые, — тихо говорит Дин, затем прокашливается и добавляет уже более бодрым тоном: — Только давай без всяких осмотров, ладно? Сам покажу, если тебе уж так любопытно. Сэм не хочет объяснять, что дело тут не совсем в любопытстве. Или даже совсем не в нем. — Покажи, — кивает он. Дин тяжело вздыхает, качает головой и начинает расстегивать ремень. — Я, знаешь ли, жил очень тихой и спокойной жизнью, — всего один раз зашивать пришлось. Но Лиза так перепугалась, что повезла меня в больницу, прикинь? — Он расстегивает ширинку, приподнимается и приспускает джинсы до колен, открывая длинный серебристый рубец. — Зацепил газонокосилкой. Мой тебе совет, Сэмми, никогда не стриги газон после дождя. Эта чертова хреновина… Дин обрывает себя на полуслове, потому что Сэм кладет ладонь на его бедро. Кожа под пальцами тонкая, но без бугров — чисто и своевременно зашили, у самого Сэма редко так получается. Да и порез от острого лезвия — это не рваная рана, намного аккуратнее срастается. Только все равно ужасно хочется разгладить, выровнять окончательно — чтобы совсем следа не осталось. Сэм сползает с края кровати на пол, кладет на бедро вторую ладонь. Наклоняется, согревая дыханием кожу, бережно разглаживает серебристую полоску шрама. А потом берет и прижимается к ней губами. В ответ на это Дин тут же дергается под руками, выдыхает: — Сэм… И даже ответить ему толком нечего. Не объяснять же, что эту отметину видеть больнее всего. Потому что она всегда будет служить Дину напоминанием о той беззаботной жизни, от которой Сэм вынудил его отказаться. И хотя воспоминания о том дне до сих пор не вернулись, Сэм был бы рад никогда и не вспоминать. Он не хочет знать, на какие кнопки нажало его бездушное тело, чтобы вынудить Дина оставить нормальную семью и опять впрячься в семейное дело. Правда не хочет. Поэтому Сэм отстраняется, удобнее устраивается на полу и тянет вниз джинсы Дина, снимая их окончательно. А потом приподнимает его правую ногу и мягко пробегается пальцами по кривой линии на голени. — Колорадо. Ты боялся каждой тени, умудрился поцарапаться о гвоздь и два часа причитал о том, что тебе ампутируют ногу. — Сэм наклоняется, оставляет на шраме легкий поцелуй и ведет ладонями выше до колена. Там находится почти незаметная бугристая звездочка. — Дом Бобби. Нас тогда знатно потрепали призраки, а ты в итоге напоролся на осколок. — Сэм целует и это шрам, затем снова переходит на левую ногу. Выше нового пореза от газонокосилки начинается широкий рубец, который скрывается под трусами, но Сэм знает, что тот тянется аж до тазобедренной косточки. — Вайоминг. Чертов Аластар. Коротко прижимая губы к шраму, Сэм думает, что хотел бы обладать способностью лечить прикосновениями или что-то вроде того. Разгладить, зацеловать, зализать каждую отметину на теле Дина. Чтобы ни одного следа не осталось. Ни единого напоминания о прошлом. Возможно, Сэм и правда слегка тронулся умом. Дин судорожно вздыхает, но больше не издает ни звука, и эта тишина внезапно кажется Сэму оглушающей. Зачем он вообще это делает? Кому и что пытается доказать? Он поднимает голову, намереваясь извиниться перед Дином за всю эту нелепую сцену, и натыкается на совершенно ошарашенный взгляд. Брат смотрит так, будто у Сэма выросли рожки и хвост. Или, возможно, раскинулись за спиной огромные белые крылья. Будто он какое-то гребаное чудо природы, а не человек, которого Дин видит каждый долбаный день. Как ни странно, эта реакция придает вдохновения. Сэм поднимается на ноги и мягко сжимает здоровое плечо Дина. — Подтянись повыше. Черт знает почему, но Дин слушается — все также молча забирается на кровать. А когда Сэм давит ему на грудь — без возражений ложится на спину. Обычно они очень хорошо и без слов понимают друг друга, но сейчас Сэм понятия не имеет, что творится у Дина в голове. И спросить, естественно, не решается. Вместо этого он тоже забирается следом, устраивается между ног и кладет ладонь Дину на живот. Чуть ниже пупка блядскую дорожку пересекают несколько тонких тошнотворно параллельных линий. — Миссури. Адский пес. — Сэм поочередно целует след от каждого когтя, прежде чем двинуться выше. Под ребрами с левой стороны очередная кривая с неровными краями. Дин тогда потерял много крови, а у Сэма слишком тряслись руки, чтобы получилось ровно зашить. — Делавэр. Блядская Мэг. — От этого поцелуя Дин вздрагивает — щекотно, наверное. Выше на груди россыпь серебристых шрамов, многие из которых уже практически полностью затянулись. Сэм методично обводит подушечками пальцев, а потом касается губами каждого. — Иллинойс. Мстительный дух и тупой фермер с зарядом шрапнели. Затем он переходит на руки. Вот уж где действительно видна вся жизнь Дина. На плечи, предплечья, запястья и ладони, как правило, приходится большая часть мелких ранений любого охотника. А у Дина они настолько густо испещрены всевозможными отметинами, что проще сразу облизать обе руки от шеи до кончиков пальцев, чем пытаться проследить поцелуями каждый шрам. Сэм решает выбрать по одному самому большому. На правой руке — это широкая дуга в форме полумесяца. Кожа лопнула прямо под гематомой, никак не хотела заживать потом, а придурок Дин ее постоянно расчесывал. — Калифорния. Захария, — коротко произносит Сэм, прикасаясь к полумесяцу губами. На левой руке — это браслет, практически ровным кругом охватывающий запястье. То место, где кожу пропорола сломанная кость. Этот шрам Сэм пытается разгладить дольше других, потому что его не было рядом, когда тот заживал. Смотреть на него практически невыносимо. — Лоуренс. Я. — Люцифер, — мгновенно отзывается Дин. — А? — Сэм переводит взгляд с запястья на его лицо. — Это был Люцифер, не ты. Говорить о том, что Сэм мог попытаться вернуть контроль над собственным телом прежде, чем Дин превратится в хорошенько отбитый стейк, бесполезно. Он знает, что брат до хрипа будет спорить, пока не получит хотя бы номинального признания своей правоты. К тому же Дин продолжает смотреть так, будто Сэм на его глазах по меньшей мере превратился в архангела, поэтому остается только кивнуть. Очень остро вдруг ощущается, что в своих попытках провести инспекцию каждого шрама, Сэм практически забрался на Дина сверху. И теперь они вроде как лежат в кровати в нелепо интимной позе. Жаль, что у Сэма редко получается подобрать для подобных неловких моментов глупую шутку, чтобы разрядить обстановку. И Дин, как назло, опять замолчал. Но, раз уж взялся, надо доводить дело до конца. Вздохнув, Сэм подтягивается повыше, ставит локти по обе стороны от головы Дина и медленно проводит пальцем вдоль линии его челюсти. — Айова. Мы охотились на бессмертного фокусника, он тебя чуть не повесил. Видимого шрама там нет, да и не было никогда — ожог от веревки зажил уже через несколько дней, но Сэм все равно зачем-то целует эфемерный след. После чего гладит тонкий росчерк, — не больше дюйма в длину, — на подбородке. — Кентукки. Снова Аластар. — В действительности, это был очередной осколок. Но, поскольку именно из-за белоглазого ублюдка они с Дином вынуждены были пробить собой витражное окно церкви, справедливо будет обвинить именно его. И, в принципе, с этой стороной Сэм закончил, только просить Дина перевернуться уж точно не стоит. Поэтому Сэм поднимает взгляд и добавляет: — На спине четыре шрама. Под левой лопаткой — от ножа, которым тебя чиркнул псих в Арканзасе. Второй — ниже, возле позвоночника. Ты напоролся на угол камина, когда мы охотились на призрака в Техасе. Еще один — ближе к пояснице, демон в Теннесси тобой все стены тогда обтер. Над правой почкой — опять ножевое, шейпшифтер из Вермонта. Ударь он на полдюйма ниже, и тебе бы пришлось навсегда попрощаться с выпивкой. А, и еще один маленький под ягодицей — за колючую проволоку в Аризоне зацепился. Все это Сэм говорит практически Дину в губы, продолжая смотреть ему в глаза. В голове невидимая аудитория захлебывается овациями за успешно сданный экзамен. Только совершенно непонятно, кому вообще сейчас все это было нужно и зачем. — Его ты тоже собираешься поцеловать? — тихо уточняет Дин, окончательно запутывая ситуацию. Как для шутки, это звучит слабовато, да и голосу уверенности не достает. — А ты позволишь? — Раньше, наверное, разрешение нужно было спрашивать. Или даже вовсе ничего не начинать. Дин широко раскрывает глаза, мечется взглядом по лицу, выискивает что-то. А потом выдыхает беззвучное: — Сэмми… И Сэм накрывает его губы своими.