Проблемы рабочего характера

Обладатель чёрной маски с контрастным белым квадратом выступает вперёд, вставая рядом с экраном, на котором высвечивается двадцатислайдовая презентация. — Прошу всех внимания, — зычно окликает всех первый, постукивая длинной указкой по стене. — Как вы уже знаете, правила игры в этом сезоне немного меняются. Босс послал меня объяснить вам основные моменты. Все замолкают, в разной степени расслабленности замирая на своих местах. Откуда-то с дальних рядов слышатся шепотки, но первый не акцентирует на этом своё внимание, приступая к рассказу. — Во-первых, как вы уже наверняка догадываетесь, босс присоединяется к играм после первого раунда. Шепотки становятся громче. Первый терпеливо ждёт, пока ажиотаж уляжется и все вдоволь обсудят тот факт, что животрепещущая сплетня, гулявшая в рядах охранников, оказалась правдой. — Внимание-внимание, — снова громко тянет он, стуча указкой по столу. — Все мы помним события трёхлетней давности, когда господин создатель был участником. Концепт остаётся схожим. Кто-то из толпы тянет руку. — Его нельзя убивать? — то ли пытается выслужиться очевидным фактом, то ли, что более страшно, всерьёз уточняет треугольник. — Нет, убивать его нельзя. — А если он не пройдёт игру? — Протокол действий вам известен. Для тех, кто не был с нами три года назад: отводим в сторону, делаем холостой выстрел, на крайний случай, стреляем в плечо и… Кто-то снова поднимает руку. Первый скрипит зубами, но кивает головой, мол, ну что там ещё. — Ему же уже стреляли в плечо, — напоминает другой треугольник. — Разве можно второй раз? — В левое тогда стреляли. Стреляйте в правое. Ещё один треугольник, с блокнотом и ручкой, тянет руку вверх. — В левое стрелять нельзя? — В левое стрелять нельзя, — терпеливо повторяет первый. — В идеале — не стрелять вообще. Ориентируемся по ситуации, но нарушать маскировку запрещено под угрозой немедленной смерти. Если это выпало на вашу смену, и вы не знаете, как поступить — уступите кому-нибудь из более опытных. Он ждёт с минуту, но новых вопросов не поступает, и первый продолжает, обращая конец указки на интерактивную доску. — Помимо этого, босс передал ещё несколько обязательных к исполнению правил, которые каждый должен беспрекословно соблюдать. Наказание за нарушение — смерть. — Это опять про органы? — лениво тянет кто-то из старичков, сидящих на задних рядах. — Нет, — цедит первый. — Это другое. Слушать внимательно, а лучше — записывать. Итак, первое… *** — Оператор, приём. Говорит ноль пятнадцатый. Подкрутите незаметно часы. Как слышно? — Оператор ноль ноль три. Поняла тебя, пятнадцатый. Будет сделано. Пятнадцатый вздыхает, поправляя винтовку, упирающуюся в плечо. Через прицел он прекрасно видит, как дёргается нога 456-го, но кукла уверенно подсвечивает его зелёным цветом. Оставшихся десяти секунд не хватило бы, чтобы добраться до финиша, но оператор подшаманит с временем. Первый раунд нормально, почти без эксцессов. — Пятнадцатый, приём. Оператор ноль ноль три. Как там у вас? — Всё идеально, — бросает в рацию пятнадцатый. — На последних секундах как раз проскочили. Кто-то стучит по соседней стенке, и пятнадцатый отворачивается от прицела, постукивая кулаком по стенке в ответ. Можно говорить. — Это так весь сезон будет? — спрашивают из-за стенки. — Нам следить постоянно, чтобы 456-й не сдох? А если он в туалете поскользнется и шею свернёт? Триста сорок первый. Новенький, не привык ещё. Пятнадцатый цокает языком. — Ты же слышал первого на планёрке, — фыркает он. — Твоя задача следить, чтобы не было лужи, на которой он может поскользнуться. — Ещё я толчки не драил. Пусть с этим круги возятся. — Не хочешь, чтобы драили их потом твоей рожей — вытрешь руками. Босс всегда доходчиво объясняет, почему нужно следовать его приказам. Триста сорок первый недовольно фыркает, но примолкает. Молодец, хороший мальчик. Они здесь не для вопросов, а для того, чтобы выполнять возложенную на них работу. Любую работу. В том числе… *** — Игрок номер четыреста пятьдесят шесть, — громко объявляет первый, указывая на слайд, где высвечивается со всех ракурсов портрет названного игрока. — Снова возвращается. — А это как-то связано с тем, что босс присоединяется к игре? — спрашивают с первых рядов. Старички на задних рядах удручённо стонут. — Нет, — чётко и ровно произносит первый. Лучше им один раз всё увидеть своими глазами, чем сто раз услышать. — Как я и сказал, четыреста пятьдесят шестой возвращается к игре. Каждый из вас — каждый, я повторяю — должен убедиться в том, что с его головы не упадёт ни один волос за время игр. С задних рядов стонут отчаяннее. Первый стучит указкой по столу, пресекая посторонний шум. Пятнадцать минут от совещания прошло, уже заебали. — Тишина! Все услышали меня? Ни один волос. Следите за ним так, словно от этого зависит ваша жизнь, — он делает паузу для драматизма и продолжает, чуть ли не шипя. — Потому что она правда зависит. Постоянная слежка. Игрок четыреста пятьдесят шесть не должен оставаться без наблюдения ни днём, ни ночью. С задних рядов поднимают руку. Первый под маской прищуривается, но кивает, разрешая задать вопрос, чувствуя, что пожалеет об этом. — Касательно ночи, — начинает кто-то из бывалых квадратов. Первый не видит издалека, но по интонациям узнаёт ноль ноль шестого. — Босс же будет там. Ночью, может, он последит? Да. Определённо пожалеет. По задним рядам снова пробегают смешки. — Последит, — сухо отвечает первый. — И ты последишь тоже, для большей надёжности. — Да я-то послежу. На всю неделю вперёд на камеры 456-го записался. Первый игнорирует шестого, обращая внимание на первые ряды, заполненные новенькими. — Если вдруг вам придётся следить по камерам или лично за чем-то, что вызовет у вас вопросы — снова, повторюсь, обратитесь к старшим, нужно ли за этим следить или нет. В любой ситуации. Лучше тридцать раз спросить, чем получить выговор или пулю в лоб. Всё понятно? Дружное «да, офицер» разносится над залом. Первый кивает, переключая на следующий слайд. *** — Эй. Пятнадцатый отвлекается от чистки винтовки, переводя взгляд на подошедшую к нему номер четыреста. Она тоже одна из новеньких. — Что такое? — время близится ко сну, и он надеется, что ничто плохое не успело произойти за те несколько часов, что он был занят в оружейной. — Кое-что произошло… Ага, зря надеется. — Рассказывай. — Я стояла на раздаче ужина сегодня. И там… э-эм. Первый тогда на планёрке говорил, что мы должны смотреть за четыреста пятьдесят шестым? — Ближе к делу, — торопит пятнадцатый. — У него в личном деле написано, что ему нельзя обычное молоко. — И? Это нормально, если ты дала ему обычное молоко. Мы не должны давать намёки на то, что прикрываем его, это секрет. — Нет. Я… заранее взяла другое. Дала ему шоколадное. Пятнадцатый хочет ударить себя ладонью по лицу, но маска мешает. Он пялится на четырёхсотую, пытаясь не вздыхать слишком громко, чтобы не нервировать её ещё сильнее. — Всё в порядке, — успокаивает пятнадцатый. Хотя вообще нет. Нихрена не в порядке. — Не беспокойся. Я с этим разберусь. *** Пятнадцатый прислоняется спиной к стене, устало вздыхая, и прислушивается к звукам по ту сторону двери, чтобы там ничего не произошло. Его напарник, двадцать седьмой, дремлет стоя. Стук по окошку прерывает пятнадцатого, заставляя выпрямиться и открыть оконную створку. Он готов послать назад в постель очередного желающего сбегать в туалет посреди ночи, но спотыкается взглядом о слишком хорошо знакомое взгляду лицо ведущего. — Выходить ночью не положено, — на проверку бросает пятнадцатый. — Возвращайтесь в постель. — Я не собираюсь выходить, пятнадцатый, — сдержанно произносит ведущий, пронизывая его взглядом. Ясно, никакой маскировки. — У меня есть вопросы. — Вы подойдёте сюда или… — Кто сегодня отдал приказ принести другое молоко четыреста пятьдесят шестому? — пугающе спокойно прерывает ведущий. — Первый? Ну всё. Пиздец. Быстро молочко им аукнулось. — Нет, господин ведущий. — Кто, в таком случае? Четырёхсотая решила сама? Пятнадцатый мысленно чертыхается. Ему ничего не стоит сдать её. Именно так поступить он и должен, а не думать о любых других… — Я не буду стоять здесь всю ночь, поторопись с ответом. — Никак нет, господин ведущий. Это не четырёхсотая. Я командовал сменой — это было моё указание. Проснувшийся двадцать седьмой пытается даже не дышать, чтобы, не дай бог, не обратили внимание ещё и на него. Под маской его лица не видно, но удивление ощутимо и так. — Зачем, пятнадцатый? — спрашивает ведущий. Двадцать седьмой, приподняв маску на уровень губ, без единого звука вопрошает то же самое. — Мне показалось, что это будет хорошей идеей, господин ведущий. — Объясни-ка теперь идею и мне. — Чтобы от вашего лица напомнить ему о вас, — на ходу придумывает оправдания пятнадцатый. — О ведущем. Что вы, эм, следите за ним. И помните о нём. — Он не стал пить молоко, — произносит ведущий, и по его безучастному тону не совсем понятно, жалуется он конкретно на четыреста пятьдесят шестого или продолжает высказывать недовольство их самовольством. — Подумал, что оно отравлено. — Это было абсолютно обычное шоколадное молоко, господин ведущий. Не отравленное. Мы помним указания. — Я знаю, — господи, этот человек умеет сводить с ума даже без маски. Так даже хуже. — Шоколадное молоко выпил я. Раз уж вы не удосужились подумать головой и дать безлактозный напиток мне. Пятнадцатый молчит, опустив голову. Нет, ну вот об этом серьёзно вообще никто из них не подумал. — Никакого больше самовольства, пятнадцатый, иначе… — Ён Иль, вас не выпускают? — слышится за дверью второй голос. Четыреста пятьдесят шестой, узнаёт пятнадцатый. Слава богам. — Давайте я попробую поговорить с ними. Пятнадцатый своими собственными глазами наблюдает, как убийственно равнодушное лицо ведущего трогает мягкая полуулыбка. — Всё хорошо, Ги-Хун, — и голос тает тоже, сгоняя всё ледянистое недовольство. — Мы как раз договорились. Мне любезно разрешили выйти до уборной. Составите компанию, если вы всё равно здесь? — Конечно. Вдвоём безопаснее. Пятнадцатый оперативно открывает им дверь, выпуская наружу. Вдвоём безопаснее — для них вот точно, инцидент с молоком, кажись, замят без увольнений и кровавых последствий. По протоколу они должны идти следом за ними в уборную, но ведущий жестом за спиной приказывает им стоять на месте. Они с двадцать седьмым наблюдают со спины, как их босс сжимает локоть мужчины, что-то очень вкрадчиво нашёптывая ему. — Четырёхсотая должна тебе отсосать за это, — бормочет двадцать седьмой, как только парочка скрывается за стеной. — Ты спас ей жизнь и сохранил работу. Пятнадцатый под маской с отвращением морщится, отмахиваясь, и тянется к рации. — Приём. Босс и четыреста пятьдесят шестой снаружи, идут до уборной. — Жаль, что в толчке камер нет, — доносится до него бодрый голос — он не знает точно, но почему-то уверен, — шестого. — О-о, вижу. Народ, все сюда! Пятнадцатый отключает связь. *** Первый устало трёт виски. Прошло всего полтора дня с начала игр, а у него уже едет крыша — и не только у него, судя по тому, какие стали бешеные вообще все вокруг. Всё было проще, когда играми заведовал старик. Он был пугающим манипулятором с крайне извращённой фантазией, но тот хотя бы, на памяти первого, не пользовался играми, чтобы залезть в трусы к своей пассии. Хотя, конечно, по молодости могло случиться всякое. Все прошлые проблемы не исчезают — випы по-прежнему жрут мозг своей беспросветной тупостью, работники по-прежнему жрут мозг своей беспросветной тупостью, но теперь к этому прибавляется ещё и шизофрения непосредственного начальства, которая начинает распространяться вообще на всех вокруг. Первому хочется вернуть поскорее назад свой розовый костюм, сжечь эту чёрную херню и забыть об этом, как о страшном сне. Он понятия не имеет, как ведущий справляется со всем этим и не едет башкой. Или стоп, нет. Едет ведь. Башкой как раз и едет. И, опять же, не только он. — Это что за херня? — очень громко спрашивает первый, едва только переступив порог командного центра. — Это, блять, чья идея? Шестой — он не видит, он просто знает, что это шестой — тут же тянет руку вверх. — Я придумал, офицер. Вы же сказали, чтобы мы за четыреста пятьдесят шестым следили двадцать четыре на семь — вот, следим. Главный экран, который должен охватывать всё поле, на котором расположены игроки, охватывает только двух конкретных личностей, которые в данный момент находятся в процессе весьма личного диалога о том, кто какие игры предпочитает брать. Первый, так и застыв на входе, пялится на лицо босса в FullHD, пока тот, в свою очередь, пялится на четыреста пятьдесят шестого. Пялится. Нет, буквально, этот человек может убивать направо и налево, но хоть какая-то совесть у него должна же быть — нельзя под камерами смотреть на кого-то вот так. — На губы смотрит, — произносит кто-то из наблюдателей. Остальные поддакивают. Первый скрипит зубами. — Живо все работать! — рявкает он, переключая главный экран обратно на всё поле. Невыносимо. Боссу лучше бы возвращаться назад к делам поскорее. *** — Спасибо большое, — тихонько произносит четырёхсотая утром, пока пятнадцатый выбирает еду на завтрак. — Ты меня спас. Она быстро кланяется и убегает по своим делам. Пятнадцатый провожает её взглядом, чувствуя, как под маской расплывается улыбка. — Не за что. Днём снова нужно убивать, но он вспоминает четырёхсотую, пока расстреливает людей в упор, и жизнь кажется чуть более радостной. Самой её на играх сегодня нет, к сожалению. Зато начальство тут как тут — радостный такой, бодрый, чуть ли не трётся о четыреста пятьдесят шестого. Пятнадцатый положительно не понимает, почему никто из игроков этого в упор не замечает. Свои испытания они проходят хорошо. Все, за исключением босса — и непонятно, на чьих нервах он играет, напарников по команде, заставляя волноваться, или самих работников, которым оперативно приходится придумывать, как в случае тотального провала сделать так, чтобы волчок закрутился сам. Когда тот отлетает на три метра назад, у пятнадцатого под маской дёргается глаз. — Я думал, я с ума сойду за эти пять минут, — жалуется двадцать седьмой после игры. — Шутник, блин. — Это ради внимания, — со знанием дела заявляет шестой, подъезжая ближе к ним на кресле с колёсиками. — И утешений. — Нахрен они ему сдались? — фыркает двадцать седьмой. — Босс им манипулирует. Он хочет его тра… — Я что-то не понял, — настигает их троих усиленный динамиком голос первого, заставляющий оперативно разойтись по разным сторонам. — У нас тут у кого-то работы мало?! *** — Что нужно сделать, господин ведущий? — переспрашивает, на всякий случай, пятнадцатый, привлечённый жестом со стороны начальника. На карусели тот разминулся со своими друзьями и зашёл в пустую комнату один. — Когда дойдёт до двух, — терпеливо, с интонациями первого, но ещё в сто раз более спокойными, будто для неразумного ребёнка, повторяет ведущий, — я пойду в комнату с четыреста пятьдесят шестым. Позаботьтесь о том, чтобы двери не открывались подольше. Полчаса. Пятнадцатый осмысляет пару секунд и медленно кивает. — Понял вас. — И прикажи отключить камеры в той, куда мы зайдём. — Так точно. На выходе пятнадцатый жестом показывает убирающимся кругам, что отойдёт по делам, и скрывается за ширмой, чтобы по рации передать сообщение первому. — В смысле полчаса не открывать? В смысле камеры там отключить? — недоумённо повторяет первый. — У нас по расписанию сегодня ещё куча дел. Как мы на полчаса сместимся? Он думает вообще об этом? И отключать камеры — прямое нарушение одного из главных правил. — Хотите у него спросить? — философски уточняет пятнадцатый. — В третьей комнате сейчас сидит. Первый несвязно ругается, прерываемый помехами рации. — Поднимайся в командный центр, пятнадцатый. Отбой. Пятнадцатый прячет рацию в карман, оглядываясь в поисках знакомых номеров, и подбредает к двадцать седьмому, помогая ему затаскивать в гроб тело. — Нам должны накинуть премию за этот сезон, — ворчит двадцать седьмой. — Это даже хуже, чем в первый раз. Помнишь тех операторов, которые следили за четыреста пятьдесят шестым во время дальгоны? Это были ещё цветочки. — Тех, которых заставили снимать его на все триста шестьдесят градусов? — смеётся пятнадцатый. — Ну да. Думаешь, босс всё ещё хранит записи? — Ползарплаты бы на это поставил. — Никто бы не поставил против, — пятнадцатый хлопает товарища по плечу, отправляя отвозить гроб. — Я в рубку, офицер зовёт. *** Лица за маской не видно, но то, как первый дёргано бегает от стола к столу, передавая бессмысленные указания, напрямую демонстрирует, что тот явно не в лучшем расположении духа. Пятнадцатый вежливо прокашливается за его спиной, отвлекая от мельтешения перед занятыми работой квадратами. — Ты, — развернувшись на пятках, рявкает первый. — Пятнадцатый. — Офицер, я пришёл… — Почему мне не доложили об инциденте с молоком?! — взрывается первый, заставляя пятнадцатого поморщиться от его громкого голоса. Снова это молоко. — Почему я узнаю об этом напрямую от босса, а не от тебя? Кто-то из кругов отвлекается от своей работы, и краем глаза пятнадцатый замечает четырёхсотый номер на розовой куртке. Он вздыхает, сжимая зубы. — Я уже говорил с ведущим об этом. Он сказал только, чтобы мы были осмотрительнее впредь. — Уж постарайся, в следующий раз! Пятнадцатый не злится. Третий день, а первый по-прежнему стрессует из-за того, что всё вечно идёт не по плану — вокруг правда какое-то безумие творится, пока начальство довольствуется своим отпуском. Поэтому он только кивает. — Так точно. — Тридцатисекундная готовность, — предупреждает другой квадрат. — Два игрока. — Отключай камеры сразу, как только босс зайдёт в комнату, — бросает устало первый, махнув рукой. — Я не хочу видеть ничего из того, что там будет происходить. — Хотя бы несколько секунд? — ноюще тянет шестой, разворачиваясь на стуле. — Просто убедиться, что всё прошло хорошо! — Я тебя уволю, — мрачно бросает первый. — Пулей в висок. Пятнадцатый стоит по стойке смирно напротив главного экрана, демонстрирующего все комнаты, ожидая указаний, пока первый снова суетится. С окончанием музыки все игроки разбегаются кто куда, и он наблюдает, как босс ловко двигается в сторону уже знакомой ему третьей комнаты, отшвыривая неудачливых игроков, попавших туда первым. Заложник привычек! Камера третьей комнаты гаснет в ту же секунду, когда захлопывается дверь. Начинается тридцатиминутный отсчёт. — Мы сдвигаем на полчаса все остальные сегодняшние мероприятия, — громко бросает первый, почёсывая ручкой затянутый в капюшон висок. — Круги, всем ещё раз проверить комплектацию ужинов, пока есть время. Чтобы на этот раз без повторений истории с молоком, все меня услышали?! Пятнадцатый отходит ближе к шестому, чтобы вместе с ним последить за парочкой сто двадцатой и двести сорок шестого. — Эти мне тоже нравятся, — тихо, но довольно делится шестой. — Блин, вот грустно будет, когда они умрут. Думаешь, они успеют уединиться где-нибудь до этого? Прямо здесь, может быть. Пятнадцатый пожимает плечами. Игроки, запертые в комнатах, начинают несколько недовольно суетиться, не понимая причину такой задержки. Нервозное напряжение первого наконец-то утихает, позволяя всем остальным в рубке выдохнуть спокойнее. Пятнадцатый успевает и сам расслабиться. Только тихое покашливание привлекает внимание всех. — Офицер, — осторожно произносит кто-то из квадратов. — Босс в третьей комнате? — Он зашёл туда, верно. — Да. Хорошо. Есть одна проблема. Пятнадцатый, как и все остальные, поворачивает голову. — Босс в третьей. Четыреста пятьдесят шестой в десятой. Первый яростно пинает пустой стул, заставляя его отлететь в другой угол комнаты. Рядом хихикает шестой. Пятнадцатый под маской прикрывает глаза, сдерживая вздох. Остаток недели обещает быть очень длинным.