The lonely stars

Знает. Он все прекрасно знает, только не легче от этого ни на йоту. Под пальцами смыкаются веки. Если надавить сильнее, будет отнюдь не больно, лишь пятна расцветут искристые, переливающиеся всеми цветами радуги. А помимо картины. Четкие, яркие. Уповать на возникновение их? Едва ли. Хотелось бы все стереть. Стереть, чтобы и следа не осталось. Забыть навсегда, не прокручивать в голове, замыкая цепочку лишь одним чувством — теперь уже ненавистью. Отравляющую, разрывающую, вибрирующую в груди жаждой разметать осколки керамической посуды по всей однушке. Однушке холодной и пустой. Без него. "Полетим в Египет". — Заткнись. "Побываем на Мальдивах". — Заткнись. "Обязательно встретимся". — Заткнись! — крик тонет в звоне разбивающегося стекла. — Заткнись! Я сказал: закрой свой рот! — срывается голос на плачь. — Я ненавижу тебя, — скулит, сжимая в пальцах длинных, побелевших от усердия мягкий, пахнущий карамелью плед. Что темнеет от влаги, вниз скатывающейся по выпуклым и не очень местам. И где-то притормозит дорожка, зацепившись о неровность, а затем стремительно упадёт к темнеющему участку ткани, дополняя собратьев своим хрупким тельцем. И легче было бы, будь способ победить и черноту и боль, застрявших внутри. Если с помощью маленьких тел можно было бы победить отчаяние и непрекращающийся поток мыслей и вопросов, остающихся без ответов вот уже с месяц, он давно бы уже улыбался, смеялся, возможно, вновь полюбил. Но, к сожалению, с помощью влаги и криков не избавиться от боли насовсем. — Ненавижу... Лежит ничком, почти задыхаясь от нового потопа, что никак не может победить болезнь. Ведь это и есть болезнь. Жуткая, навязчивая, выкачивающая все силы. Заполняющая собой все пространство памяти и мозга до такой степени, что он не может больше мыслить ни о чем и ни о ком, кроме него. И сколько еще дней, недель, месяцев или же лет должно пройти, чтобы стало легче? Сколько еще мучиться и страдать, чтобы обрести в оконцове покой? Сколько еще кричать, плакать и ругать все, на чем свет стоит, чтобы в мыслях больше не было его? Разве человек может столько выть и стонать? Казалось, что такие звуки может воспроизводить разве что магнитофон или плеер наравне с телефоном. Неужели это он? Да в кого он себя превратил? Он силой воли заставляет себя встать, и с ужасом замечает в разбившемся зеркале опухшие, красные веки, дорожку из сеток на белках глаз, впалые щеки и землистый оттенок лица. — Не может быть, — ухает сердце куда-то в желудок. Тяжелым камнем придавливает толстый и тонкий кишечник, от чего урчащие звуки хоть на некоторое время разбавляют обыденные стенам квартиры чем-то иным. Отодвигается от остатков отражения, идущего трещинами, словно увидел вовсе не себя, а призрак. Ноги заплетаются, и он падает на пол, сильно ударившись копчиком и въехав ладонью в осколки стекла. С поджатых губ срывается шипение. Прижимается окровавленная ладонь к белой футболке, пятная ализариновыми кляксами, что вряд ли отмоются после хоть чем-то. Да и к черту. Сейчас вот вовсе не до того, как бы побороть рубиновые разводы, а вот где найти элементарные перекись водорода и бинт — вполне. Рыщет вслепую неповрежденной рукой аккуратно, дабы не наткнуться на остатки стекла, которые могут оказаться следствием еще одной раны. Удается встать сначала на колени, а затем и на ноги не с первого раза, но он был бы не собой, позволь себе ныть и стонать, упиваясь сладостным состоянием беспомощности и дальше. Он позволяет себе дать слабину теперь уже значительно на меньшее количество времени, нежели раньше. И да, теперь ему хватает и получаса-часа для того, чтобы выместить все то, что скапливается внутри за целый день, после чего отпускает, правда, не на долго — новый виток праведного гнева, обвинений и ругани не заставляет долго ждать. Но зато истерик уже нет — ведь это уже хоть что-то? Вот и он думает, что вполне. С полок шкафа все валится. Трусящимися руками сложно ухватиться хоть за что-то, однако попытки не прекращаются. И, наконец, спустя, наверное, десятую баночку, полетевшую вниз и встретившуюся с полом глухим стуком, удается зацепиться за аптечку на удивление легкую. Хмурятся брови. Во рту так пересохло, что кажется, будто гортань натерли наждачкой. Вжикнувшая на тканевой аптечке молния предзнаменует не конец мучений вовсе, а только лишь их начало. — Вы издеваетесь? — разносится по пустой квартире истерический смех. — Просто прекрасно. Аптечка, набитая баночкой витаминов столетней давности, какой-то назальной мазью и парой картонных упаковок обезболивающих, летит вниз. Что ж, как бы ни хотелось остаться дома, придется дойти до ближайшей аптеки. Благо находится она в семистах метрах от дома, а не двух или трех километрах, что тоже такой себе вариант, но куда лучше, чем корчиться до утра от жара, поднимающегося с каждой минутой все выше и приливающего к и без того покрасневшим щекам, и назойливой боли, не дающей никак забыть о ней. Он хмыкает, ведь в данный момент думает лишь о ране и о том, как бы поскорее купить все необходимое и завалиться до утра на кровать, а не о человека, которому до него дела нет. Интересно, если бы он увидел сейчашнее его состояние, как бы воспринял его, что бы подумал о нем? Жалел бы или, напротив, насмехаясь над слабостью, надавил на раны сильнее, только не телесные вовсе, а душевные? — А ведь говорил, что не думаешь, — самому смешно и вместе с тем же тошно. На исхудавшее за последние недели тело натягивается темно-синяя олимпийка. Настолько тонкая, что локтевые кости кажутся острыми. Как бы не поранить никого. Он вновь смеется со своих мыслей. Насколько абсурдных, настолько же на самом деле правдивых. Ему и правда нужно начать больше и лучше питаться. Отложить лапшу быстрого приготовления, с которой встречается его желудок вот уже несколько дней подряд, в сторону, и вместо нее приготовить что-то питательное и полезное. Завтра. Он подумает об этом завтра. А пока быстрым шагом приближается к аптеке, здоровой рукой пытаясь запахнуть кофту на груди. Получается так себе. Благодарит всех Богов, каких только знает, когда видит пустую аптеку, не считая фармацевта, старше его на пару лет или же напротив младше. С расстояния не разглядеть, а может, этот парнишка просто выглядит очень молодо. Наверное, так и есть. — Мне бинт, хлоргексидин, перекись водорода и какую-нибудь мазь, — перечисляет скороговоркой. Не подает вида, что заметил взметнувшуюся к рыжей челке бровь, когда оставленные на белой стойке кровавые разводы становятся заметны чужому глазу. — О какой мази идет речь? — он что, тоже над ним издевается? Он ведь фармацевт, значит, должен знать, какая мазь в данной ситуации и в данный момент необходима. — Без разницы, — через стиснутые зубы свистит. — Любую. — Так не пойдет. — Это что, протест? А кто-нибудь в этой жизни будет уже на его стороне или как? — Дайте сюда, — несмотря на упрямство, с которой он пытается спрятать раненую руку, все же хватает ее повыше запястья и притягивает к себе. — Больно? — озабоченно на шипение. — И как вас угораздило? Действительно, как его угораздило вообще? Как его угораздило в принципе связаться с этой авантюрой? Поверить человеку, пустить в свою жизнь так легко и просто? Самое главное, безоговорочно верить, оправдывать и надеяться. Раз за разом. Раз за разом, пока разметанные теперь уже никому не нужные чувства не стали ошметками былой влюбленности или же любви. Угораздило же его безоговорочно отдать свое сердце человеку не просящего этого и в итоге отвергнувшее такое ненужное, скукоженное уродливое теперь уже нечто даже, а вовсе не цельное, способное на созидание, никак разрушение. Угораздило поверить, что, будучи далеко уже не ребенком и подростком даже, нашел своего человека — соулмейта; иными словами — родственную душу. Именно ее, а не просто человека, с которым приятно проводить время. Почему же он, взрослый двадцатидевятилетний мужчина, так легко впустил в свою жизнь мошенника? Почему поверил одной единственной эсэмэс в мессенджере, пришедшей на телефон шестого апреля?

♣♣♣

Сердце странно стучит, долбится о грудную клетку, словно пытается раздробить все кости. Что это? Сегодня во время обеда на работе он выпил кофе, но тот никогда не действовал на него таким образом. Как теперь уснуть, время-то позднее? Завтра на работу не нужно, но поспать хорошо в единственный свой выходной все же имеется огромное желание. С пересохших губ срывается стон. Сколько раз еще нужно повернуться с боку на бок, чтобы сон одолел наконец-таки настырное бодрствование? Подчинил себе, укрыл и заставил слушаться. Так не пойдет. Шаркая ногами, вслепую доходит до кухни, где наливает стакан воды. И только после постель ощущается настолько теплой, а подушка мягкой, что он засыпает, теперь уже не беспокоясь ни о чем. И первым делом, проснувшись, не идет как обычно в ванную, а проверяет телефон, хотя делал так почти никогда. Тревожность не дает покоя, сердце вновь насильно перекачивает кровь гораздо быстрее, нежели в обычном состоянии. Удивление, ожившее на лице краской, залегшей на скулах, приоткрытыми устами и бровями, взметнувшимися к челке, опадающей на глаза, не заставляет долго ждать. И вот уже порыв заблокировать телефон зудит под кожей. Но он не делает этого по одной простой причине — шок заставляет тело замереть на несколько минут. И пока нет ни единого отклика со стороны мышц, мысли проносятся в голове со скоростью света. От не "может быть" до "да ладно", от "как же так" до "не верю". Ведь правда, как о нем, неразговорчивом, замкнутом человеке, не имеющего практически никаких дружественных связей и не только, может вообще кто-то знать, а тем более вспомнить спустя много лет? Ведь такими людьми, как он, не интересуются обычно. Ведь о таких людях, как он, забывают сразу же, буквально уже после первой встречи. Ведь о таких людях, как он, не то что не думают, не помнят. На сетчатке глаза отражается голубой экран, надпись на которой бьет под дых. И неизвестно, почему, согнувшись в три погибели, глотать воздух становится все сложнее. Телефон выскальзывает из рук, словно осквернен, заражен, и нужно поскорее от него избавиться. И если от гаджета действительно можно избавиться так легко и просто, то от воспоминаний — нет. И как бы ни хотелось после, когда предрешенная участь или же судьба долбит ежедневным самобичеванием, стереть все подчистую — не получается. Потому что где-то там, внутри, все еще надежда на возрождение, на ошибку или на Высшие силы, ошибающиеся неоднократно, присутствует и после, даже когда умом все прекрасно ясно вполне. А пока еще, когда нет возможности забежать вперед, увидеть последствия, ощутить их в полной мере, поднимается с пола телефон, и сообщение, роковым оказавшееся для него впоследствии, перечитывается вновь. "Привет, что-то тебя не видно и не слышно совсем. Как там у тебя дела?" Он знает отправителя, помнит. Как они порой пересекались на лекции, как однажды он, после столкновения с ним в пустом коридоре университета, помогал собирать разметавшиеся по полу тетради и учебники. И как зашлось сердце, когда случайное мягкое прикосновение к тыльной стороне ладони прострелило током. Он помнит все: хриплый смех, покрашенные в яркий цвет волосы, изящную талию, выглядывающую из-под кофты. Самое главное запах, несравнимый ни с чем. Сладкий запах реквиема. Видимо, его кончины? Разве мог он не ответить? Разве мог не зацепиться за единственную возможность вывести некогда около дружественные отношения совсем на иной уровень? В корне отличающийся от панибратских, сопровождающих целый год учебы в университете. А потом что? Потом он пропал, просто перестал выходить на связь. Читать сообщения, отвечать. Так и потерял он связь с тем, кто когда-то был дорог для него, пусть информация эта и не была произнесена вслух. Конечно, были у него далеко не дружественные связи с другими парнями. Однако то были поверхностные, какие-то вовсе не глубокие, быстрые. Странные. С ним же все было иначе. Они могли разговаривать часами в мессенджере даже после того, как пару часов провели вместе. Самое главное, не страшно было показать себя настоящего. Такого, каким он всегда являлся. Чутким, ранимым, порой печальным, тревожным и немного себе на уме. И его принимали. Принимали таким. Полностью, всего, без остатка. И несмотря на то, что хотелось скрепить их союз совсем другими путями, радость от того, что есть возможность элементарно видеть и слышать его каждый день, лишь усиливалась в геометрической прогрессии. Он не помнит, как именно себя чувствовал, когда связь их оборвалась. Забыл, как прямо на улице соленые дорожки обжигали некогда румяные щеки, когда прошли мимо, не придав значения его присутствию. Так, словно они не знали друг друга, не общались и их не объединяло ничего и никогда. Оставалось только принять чужой выбор. С корнем вырвать из сердца все радостные, светлые чувства. Оставалось только забыть. Что он и успешно сделал. А теперь что? Для чего вернулись? Написали зачем? Экран телефона рябит. Он смахивает с него неприглядные капли, свободной рукой параллельно утирая влагу с ресниц. И отвечает. Совершает ли он ошибку? Возможно. Пожалеет ли о своем решении? Вполне. А, быть может, напротив, прямо сейчас делает шаг навстречу светлому будущему. Будущему с ним. И если бы можно было узнать исход событий заранее, было намного проще и легче жить. Однако, скорее всего, пресность от неизбежного, от знаний, покоящихся на поверхности, замучила до смерти. Так и начинается их, можно сказать, роман. С того самого момента, как решимость затмила все здравые помыслы. Они переписываются в буквальном смысле днями и ночами. Звонки сменяют эсэмэс, а эсэмэс звонки. Он не отсюда, не из центра Южной Кореи, добираться до него что-то около двух часов на самолете, и пока возможности такой нет — работа. А ему только остается что ждать. Надеяться, что когда-то все же посетят. И все, что он может делать — верить. Поддерживать, когда у того на работе происходят изменения — новая должность. Быть рядом, пусть и на расстоянии, когда все та же работа долбит до апатии, вследствие которой отвечают порой сухо, отрешенно, или вовсе не пишут. Не звонят уже давно, только если он сам. Но и ему впоследствии надоедает тоже. Да и, кажется, только он один и старается ради этих отношений. И спустя месяца два таких заскоков, решительно намерен прекратить, потому как раненое неоднократно сердце не выдерживает. Постоянно ждать его сообщений, крупиц внимания осточертело. И тем же временем при мысли о том, что они так и не встретились вживую, а тем более больше никогда не услышит он хотя бы через телефон до боли уже родной голос, становится плохо. Так плохо, что задыхаться от эмоций выходящих из тщедушного тела, невозможно перестать. И когда он решает, что с него достаточно, что он сделал свои десять или, кажется, сто шагов, а в ответ увидел лишь один, прервать общение, вдруг оживают. Вдруг уходит куда-то на второй план апатия или же даже депрессия. Вдруг становится он весел, внимателен и вновь заботлив. Вдруг возобновляет разговор о встрече. Именно тогда, когда можно было бы вернуть все вспять, он по классике жанра этого не делает. И они действительно встречаются. Спустя таких долгих три месяца с начала переписки. Волновался ли он? Куда без этого. Был ли рад? Еще бы. Встреча проходит замечательно, даже не так, умопомрачительно. Он показывает ему свои любимые места. Они гуляют по дорогам пасмурного Сеула. Сидят в кафе и ресторанах. Длится все это ровно четыре дня, и оканчивается обнаженными переплетенными друг с другом телами. Вздымающейся грудью что у одного, что у другого. Жаркими поцелуями, сильными объятиями, кажется, нитью судьбы, скрепляющих их навеки. Думалось так. А после? А после отъезда все вновь возвращается на круги своя. Пропадают, не пишут неделями, исчезают со всех радаров, но обязательно отвечают, если выдержка, сведшаяся к нулю, таки заставляет вновь проявить инициативу первым. И снова мысли-мучители одолевают. Закончить. Прекратить. Не плясать больше под дудку чужую. И вновь, будто по умыслу Дьявольскому, как только решимость затмевает самые хорошие моменты встречи, расцветают. Звонят, пишут, обещают. Но никогда не обозначают то, что происходит между ними, и кто же они друг другу — тоже. В очередной раз они встречаются спустя еще полтора месяца разлуки и эмоциональных качелей, которые доводят уже до ручки. Однако возразить, когда он стоит, весь такой искрящийся в белом отглаженном костюме, протягивающий бархатную коробочку с серебристым тонким браслетом, нет ни сил, ни желания. Ведь приехал, значит, что-то чувствует. Ведь не исчез же вовсе, хотя порой не писал. Сейчас ведь рядом, значит, все у них будет хорошо. Едва ли. Еще три с половиной месяца они общаются только в сети. Так как нет возможности приехать ни одному, ни второму — под конец года работы становится выше крыши. И здесь не то чтобы не до встреч, даже не до звонков. Хотя, откровенно говоря, он готов был на все, вплоть до бессонницы во благо скребущему чувству сродниться. Однако теперь действительно ведут себя так, словно он для него что-то значит. Да, не говорят, кто он для него, не уточняют статус отношений, но пишут постоянно, интересуются и сквозь расстояние всегда находятся рядом. И каким-то образом ослабевает инстинкт самозащиты и самосохранения. Потому как верить каждому слову становится прерогативой. Верить в то, что они действительно вместе поедут в Египет отмечать новогодние праздники. Верить в то, что в следующем году полетят на Мальдивы, ведь по просьбе подстроился под него и взял отпуск в аналогичные даты. Инициатива исходила не от него вовсе. Пусть живет он в Сеуле, зарабатывает не так уж и много, так что позволить себе слетать куда-то не может. В отличие от него, что и затеял все эти разговоры о совместных путешествиях, прекрасно зная о положении, в котором находится, хотелось бы верить, его парень. Или же нет. Неотвеченное эсэмэс бьет обухом по голове. Только вчера все было в порядке, он сам писал, рассказывал о новостях из сетей Интернет, а сегодня уже не отвечает. Быть может, просто занят? Ему нужно писать диссертацию, так как новая должность требует соответствующей квалификации. Наверняка потому прочитанное сообщение, словно глухой собеседник, не дает покоя целые сутки. И следующие тоже. Плохо так сильно, что как только нога переступает порог дома, тело валится без сил, а тихий скулеж побитой собаки вырывается из недр нутра. Понимание того, что писать и доставать тем самым человека не стоит, не отменяет того факта, что нестабильное состояние просто не дает мозгу нормально функционировать. Поэтому спустя три дня молчания отправляется еще одно эсэмэс, на этот раз которое остается непрочитанным. Как и две последующие тоже.

♣♣♣

— С вами все в порядке? — вопрос заставляет вздрогнуть и вернуться в реальность. Не пасть ниц, обливаясь слезами в вопорошении к Небесам с мольбами "За что?", а сдержанно кивнуть, не обращая внимания на то, что его руку уже перевязали. — Можете дать свой номер телефона? — не уточняет, для чего, лишь только чиркает ручкой на бумаге, после смотрит пристально в карие глаза. — Люди не меняются, ведь так? — и, не дожидаясь ответа, хлопает дверью, заставляя висящий над ней колокольчик зазвенеть.

♣♣♣

Утром на телефон приходит сообщение. Это он — тот самый фармацевт. Спрашивает как у него дела и не нужна ли помощь. Он отвечает сухо, благодарит и выключает смартфон. Как же надоели все эти переписки. Хочется просто стереть все воспоминания, а лучше вернуться в прошлое и не совершать ошибок. Не отвечать на то сообщение. Лучше бы его вовсе не было. Лучше бы о существовании его не вспоминали и дальше. Дни похожи друг на друга. Проходят они однообразно: дом, работа, дом, истерика. Теперь только появился новый знакомый, что никак от него отстать не хочет, так что приходится согласиться на очередное приглашение в кафе. И, честно говоря, все проходит не так уж и плохо. Собеседник оказывается тем еще весельчаком и юмористом, так что даже появляется настроение. Правда теряется, как только квартира встречает его тишиной, как и немой телефон. Рана заживает, и теперь напоминает о сломленности только белым тонким шрамом, который останется с ним навсегда. Как напоминание о том, что возвращаться в прошлое не стоит, как бы ни хотелось повторить, а лучше продолжить. Близится Новый год, а у него нет ни сил, ни настроения на то, чтобы отметить его со всеми почестями. Да и к чему? На корпоратив он приходит со своим новым знакомым, который трещит без умолку и, видимо, всем его коллегам нравится до единого, потому как толпа, окружившая его, весело улюлюкает, в то время, как он незаметно, тихо утирает скопившуюся в уголках глаз жидкость. Он бы мог сейчас сидеть в аэропорту, обниматься с ним и ждать своего рейса, однако вместо этого находится среди пьяной толпы, желая исчезнуть или удавиться. Его новый знакомый пьян настолько, что приходится оставить его у себя. Укрыть одеялом и лечь на пол подле занятого дивана. Через каких-то четыре дня Новый год, думает он, беря телефон в руки. Тусклый свет, освещая комнату, душу погружает в пустоту. Ничего. Все эти четыре дня от него ни на шаг не желают отходить, так что, вынужденный проводить с ним все вечера, он лишь улыбается, сам находясь где-то вовсе не здесь. Он все ещё там, в прошлом. В болезненном прошлом, что долбит теперь его уже гораздо реже, но все ещё ощутимо. Наверное, его действительно нельзя оставлять одного — тут же припадет грудью к линолеуму и пустит слезу. Так что в какой-то мере благодарность взмывает в воздух рукой и опускается на такую же, повернутую ладонью к столу. Ничего не говорят и даже не спрашивают, лишь сидят, замерев, будто бы боясь упустить этот момент. А следующим днем вновь открывает диалог, где непрочитанным висят сообщения. Разочарование. Он чувствует этот липкий слой разочарования. Не больно, давно уже все отболело, а вот горько и обидно — вполне. Когда-то он верил, что этот человек — его судьба. Что невозможно вот так чувствовать другого, как себя. Решил, он родственная душа. Но как же он ошибался. Он так ошибся, что теперь сидит, сжимая небесную рубашку в районе груди. Из динамиков телевизора доносится бой курантов. Новый год обычно предзнаменует волшебство. Но только не в его жизни. — Давай больше не встречаться ни в каких жизнях, Ëнджун, — шепчет Субин и, прикрыв веки, задувает одинокую свечу на бенто-торте. Раздается звонок в дверь. Неужели Бомгю?..