Отражение друг друга

Дьявол в мелочах. В осколках разбитого зеркала, полоснувшего по кисти, как мазок по холсту. Настоящие, не эфемерные холсты порченой души стоят в комнате, забытые и не нужные. Краска, нанесенная мастихином толстым слоем потрескалась, превратившись в однообразное буро-желтое ничто.        Врачи советовали выражать эмоции в искусстве, но слова не складывались в предложения, чтобы стать прозой, поэтому появились холсты. Но искусства на них не появилось, только внутреннее, тайное и неизведанное, демоны самого дальнего уголка сознания, а точнее — один. Самый яркий, как всполох ведьминого костра, страшной ночью перед казнью. Проявление болезни, появление чужих черт в зеркале, при самом необходимом первом взгляде утром, чтобы не потерять себя, не забыть собственное лицо. Себя Макс помнит смутно, неясным силуэтом в пыльной поверхности; своего демона отчётливо и не только в зеркале… Он появился, как только появились призираемые Максом таблетки, появился как сочувствующий воображаемый друг. Сначала в другом конце комнаты с нравоучительными речами, а потом все ближе и ближе, выхватывая из дрожащих пальцев блистеры таблеток, предлагая горячие ладони взамен. Раскаленный песок под палящим солнцем. Ассоциации от него ярче, чем жизнь Макса в последние годы. Оттенки тёплой палитры, а не серо-зелёные стены психиатрического отделения, в котором, по словам любящей мамы, ему должно было стать лучше. Лучше не стало от слова совсем, но появился Поллукс и стало терпимо. И если надо потерять немного себя, чтобы стало «нормально», то Макс готов. *** «Надо уметь принимать своих демонов», — говорила психотерапевт Йоргенсен, когда было не так критично. Тогда был ещё другой город и полная семья. Это время нельзя было назвать счастливым, но там была стабильность. Этого теперь не хватает. Как и вовлеченности во все происходящее. Все внимание перетягивает на себя Поллукс. Вот и сейчас, разбудив в третьем часу непонятно чего, ни то дня, ни то ночи, погода такая сизая за окном, что не понять, втягивает в беседу полубессознательного Макса. — Ты раньше любил смотреть на звезды, почему же сейчас закрылся в этой глухой норе? Макс выныривает из-под одеяла недовольный, взлохмаченный. Видел бы он себя, окончательно прописался бы в лечебнице по собственной воле. — Вот именно сейчас, да? — голос слабый, ментальная апатия теперь с ним навсегда. — Ты все равно не спишь. Макс знает — спорить бесполезно с идиотами и самим собой. Кажется, он попадает под две категории разом. В соседней комнате может быть мама, а потому ненавязчивый звонок доктору Йоргенсен не заставит себя долго ждать. Она опять нагонит драмы, что у сына приступ и что колеса надо посильнее. Макс не уверен, что ему теперь вообще что-то надо. — Ты не ответишь? — Поллукс смотрит с интересом, клонит голову в бок, рыжиной он похож на лису. Макс отползает в угол кровати. Поллукс по-хозяйки занимает освободившееся место. Макс недовольно фыркает, намекая на личное пространство, понятие которого галлюцинациям не знакомо и что без спроса не надо гладить его по предплечью, выше — по линии челюсти и взъерошинным ото сна волосам. — Это вопрос с подвохом? — Ты говоришь сам с собой, какой в этом подвох? — Поллукс криво усмехается. Макса нервирует переливающееся серебро чужих глаз. — Самый прямой, — Макс говорит слишком серьёзно, у Поллукса это вызывает только смех. Тихий, с хрипотцой, слишком близко. Макс хочет натянуть одеяло с головой и забыться нервным сном на пару часов, но горячая ладонь Поллукса нашла приют на его выпирающих ребрах, какой уж тут сон. — Это уже лишнее, — Макс старается увернуться от ненужных касаний, сердце колотится бешено, а ступни холодеют. — Отвали уже… — Ответь уже, — передразнивает Поллукс. — Ты невыносим! Мама из коридора окрикивает его: — «Макси, все хорошо? Ты в порядке?» Поллукс таращится на него с глумливой полуулыбкой. Конечно он ни хрена не в порядке. – Всё отлично, — голос срывается на полуслове, — тебе показалось, — бесстыдно врет он. Комната закрыта изнутри, но ключ всегда можно найти. Поллукса это только больше забавляет. — Врешь матери, но по итогу кажется здесь только тебе. — Она тоже мне врет, — с обидой шепчет Макс, все же надеясь, что мама не прислушивается, притихнув возле двери. — Ну поплачь ещё, — Поллукс становится язвительным, когда его просьбы игнорируют. За Максом все ещё должок и оба это понимают. Приходиться отступить. — Потому что отец ушёл и я больше не могу. Это как способность, которую со временем утратил. Как внезапная любовь, ожидаемо обернувшаяся ненавистью. Если бы даже хотел продолжить — я уже разбил все телескопы из оставленной отцом коллекции. — Не думал записаться на курсы управления гневом? — шутит Поллукс. — Сразу после того, как избавлюсь от тебя. *** Избавиться от части собственной личности — невозможно. Макс понимает необратимость, когда мама задаёт идиотский вопрос — когда это он успел перекраситься в солнечно-рыжий? Макс не верит, пока краем глаза не замечает яркий локон чёлки. В таких случаях говорят, что болезнь победила, страшно продолжать двигаться куда-то с подобной мыслью-приговором. Осколки зеркала скатились крошевом в раковину, осколки личности замещаются один другим. Сильный вытесняет слабого. И Максу нет смысла жаловаться, у него был шанс. — Ну и чего ты этим добился? — Поллукс интересуется только ради приличия, кажется, манжеты рубашки его занимают больше, чем разбитые кулаки Макса. Наигранная непричастность ко всему — раздражает. — Мама расстроится. — Зачем ты это сделал? — Макс злится, но понимает, что от этого теперь мало толку. Если части замещают друг друга, то теперь это он второй по значимости. — Разве я? А как же принимать себя таким, какой ты есть? — Не в этом случае! — А в каком? Брось, лучик, давай лучше я поведу. Как же совет доктора Ханны — не оставаться наедине со своими демонами, а принимать их. Мы уже на той стадии отношений, когда это возможно. Почему бы просто не сказать — возьми ответственность на себя, Поллукс, помоги мне с этим справиться. — Макс слышит в интонации издевку, но в опущенных на сутулые плечи ладонях чувствуется уверенность. — Иногда просто стоит позволить себе идти за кем-то. Но в нашем случае это даже ни кто-то чужой, — его голос в черепной коробке Макса разносится далеким эхом и подавляет волю. — Не сопротивляйся, и я покажу тебе Вселенную. Неужели Макс может от такого отказаться?