Должны остаться за скобками

Разбитое сердце выглядит всегда по разному, но ощущается одинаковой бездной за рёбрами, тянущей невыносимостью, невосполнимой потерей, вывернутой наизнанку душой, выпотрошенной в целях жестокого интереса. Фермин видел все эти последствия на Гави и наивно верил, что никогда с таким не столкнется. Встречаясь с игроком Мадрида. Ну конечно. Проще было взять требл переломанной и хрупкой командой, чем поверить в подобный бред. Но переломанным и хрупким в итоге оказался только Лопес, поставленный перед фактом, что Джуд его больше не любит. Фермин тогда решил, что от услышанного скоропостижно скончался. Или просто эмоции заглушили собой весь остальной мир, словно выстрел пистолета, дулом обжегший затылок. В тот момент точно кто-то умер. Кажется, смысл и рациональное мышление. Кажется, Фермин тогда нервно зачесал пятерней светлые волосы и ни к месту улыбнулся. Сказал: «Ладно.» Сказал: «Спасибо за правду.» Сказал: «Так действительно будет лучше.» Что конкретно и для кого — выдержки сказать уже не хватило. Горло предательски сдавило спазмом подступающей истерики, а лихорадочно блестящие глаза выдали его основательно, внезапно осознавшего собственную ненужность за плохо натянутой маской уверенности и контроля. Это случилось в конце августа. Лето Испании было их личным раем, пока Фермина не выгнали оттуда с позором, пинком отправив на грешную землю. И вот, все тот же паттерн — игрок Мадрида указывает игроку Барселоны на его место. Это было настолько очевидно, что потерять бдительность не кажется преступлением. Это настолько очевидно, что Фермин успел забыть кто они друг другу вне этой интрижки. «Ничего серьёзного,» — читалось в легкомысленной ухмылке Джуда, которую Лопес принял за скромную искренность и остался в дураках. «Я, кажется, влюбился,» — говорило само за себя выражение лица Фермина после первого незатейливого свидания, первого касания, первого поцелуя… А сейчас… Сейчас Фермин с содроганием ждёт класико, будто в чем-то виноват, будто кого-то сильно травмировал с вылетом на год и теперь чувствует ответственность. Придётся играть на «Сантьяго Бернабеу» в атмосфере пафоса королевского клуба, вспоминая неудачи прошлого сезона, придётся пожать руку и посмотреть Джуду в глаза. Улыбаться, будто ничего не было, оставаться профессионалом на поле, без лишних эмоций и чувств. Фермин и так уже без. Только отчаяние сковывает в тиски от мысли, что ничего уже нельзя исправить. В подтрибунке, в предматчевой суете, кажется, дурно только ему: Рафинья воодушевлен, что выводит команду на такое значимое событие; Иньиго, перешептываясь с Пау, говорит, что они самые лучшие защитники и справятся даже с грандом испанского футбола, Фермин до последнего старается думать, что обращение к Кубарси «малыш» ему только показалось. Проходят запасные, проходит вся жизнь перед глазами, но Лопес упорно игнорирует взгляд темно-ореховых глаз Джуда, которого не учили, что таращиться так изощренно нехорошо и вызывает вопросы. Но только у Фермина. Тысячи «почему» и «зачем», как у маленького ребёнка. И единственное, потерянное в гвалте «прекрати»… Фермин решает, что всё — никаких бесполезных разговоров как-дела-отлично-а-помнишь-август-я-вот-до-сих-пор. Лучше отпустить, забыть, отвлечься, но сердце тянет невыразимая тоска о прошлом. Кажется, это теперь навсегда. — Фермин, посмотри на меня, — просит Джуд, и его голос слишком отчётливой нотой. Это не просьба, а что-то само собой разумеющееся. Фермину ничего не остаётся, как против воли взглянуть в бездну.