above all else

Магия превыше всего — она мать, жена и любовница. Она — смысл жизни и её первозданное пламя. От неё сводит дыхание, покалывает кончики пальцев и от немого восторга вздрагивают губы. Возбуждение. Волнение. Эйфория. Даламар следовал за этим чувством всю свою сознательную жизнь, не увлекаясь никем слишком сильно и надолго. Удовольствия плоти и не более. У него была его единственная — для сердца и души. Тело же — лишь оболочка. Он никогда не сомневался. Ровно до той поры, как в долгом путешествии домой краем уха не услышал это имя. Сердце зашлось. Пальцы дрогнули. Губы растянулись в улыбке. Он бредил магом. Он бредил его магией. И желал себе. Муки совести — не то, что бы у Даламара это было частым явлением, но чем больше его занимали мысли о маге, тем отчётливее ощущался вкус предательства на языке. Разве мог предать он её? Пожелать кого-то столь же сильно? Но всё оказалось многим проще, достаточно было лишь встретиться взглядами с ним. Рейстлин Маджере и есть магия. Настоящая, тёмная, прекрасная. Бурлящая по венам и блестящая в глазах. Его шалафи. И всё встало на свои места. [;] Вопреки тому, что его кожа была практически обжигающе горячей, а стены Башни Даламар с периодичностью заклинал на сохранение тепла, что давали вечно горящие камины, Рейстлин замерзал. Даламар всегда был осторожен — по природе своей, сути или же во страхе перед силой, кто знает. В прикосновениях, словах и действиях. В крайне редких прогулках — Рейстлин в зиму предпочитал вообще не покидать Башню — ненавязчиво предлагал руку, чтобы шалафи было легче идти, смотрел украдкой и прятал улыбку, обращаясь лицом к нечастой местной растительности. Касался кончиками пальцев обнажённой кожи запястий под рукавами мантии и ловил раскрытой ладонью редкие падающие снежинки. Рейстлин споткнулся о собственные мысли, что они не так уж и плохо смотрятся на тёмных волосах эльфа. И сам он смотрел непозволительно долго. От этого сделалось хуже. От бессилия и злости — на себя или Даламара? — Рейстлин отнял руку и, развернувшись, с гордо поднятой головой прошёлся обратно к Башне. О, ну, разумеется, его шаг был настолько нескор, что эльф легко бы догнал его в считанные пару секунд. Но Даламар так и остался стоять на месте, глядя ему вслед и гадая, что было не так на этот раз. [;] На самом деле, Рейстлин абсолютно точно не подозревал, на что обрекал его Даламар, переступив порог Палантасской Башни. На извечное, зудящее под кожей желание взглянуть. Полюбоваться им. Узреть, как облик его не гниёт под проклятым взором. Даламар — эльф, и время было над ним не властно. И для Рейстлина, ежесекундно живущего в мире разрухи и пепла, он был подобен цветку, что распустился в пустыне. Усладой для глаз. И сердца. Рейстлин ненавидел его за это. Как ненавидел и то, что Даламар был всюду и нигде одновременно — в каждой вовремя поданной склянке, в приготовленном блюде и стакане воды. В заботливо разогретом камине и долгом прикосновении тёплых рук. Но в то же время Даламар не был навязчивым, всегда быстро понимал, когда стоило оставить своего шалафи наедине, и, казалось, появлялся лишь по мере необходимости. Его забота прочно въелась в Рейстлина, став чем-то само собой разумеющимся. И личный кошмар Маджере заключался в том, что без этого он уже не чувствовал себя целым. Рейстлин сокрушался над этим так долго, что Даламар сам явился к нему, усевшись на полу у постели и, словно ненароком, уронив голову ему на колени. — Почему ты здесь? — голос Рейстлина прозвучал привычно сухо и спокойно, ни на секунду не выдавая его буйство чувств. — Ты так поспешно ушёл и долго не выходил из комнаты, что я забеспокоился… — Нет, — тот качнул головой, поджимая губы. — Здесь. В башне. Со мной. — Ты ведь знаешь ответ, шалафи, ради магии, — Даламар недолго помолчал, прежде чем продолжил. — Поначалу я жаждал отнять её у тебя, обучиться всему, но… Вы неразделимы. Магия — это ты. Тонкие пальцы сжались в тёмных волосах, но Даламар лишь усмехнулся, прикрывая глаза. — И магия… превыше всего.