Новогодняя традиция

      Большие белые пакеты тянули Россию к земле, нёсшего их с совершенно унылой миной, одной ногой хрустя по свежему снегу, второй хлюпая по полузамёрзшей каше, третей пытаясь не поскользнуться на гололёде, а четвёртой... Погодите-ка… Что-то он слишком ушёл в себя.       Россия ненавидел зиму: хоть с метровыми сугробами и метелями, хоть тёплую и слякотную.       Ноги совсем промокли, а в замёрзшие онемевшие руки впивались тонкие лямки груза, словно прорезая кожу. Как назло, кто-то внезапно врезался в него и навалился, чуть ли не завалив вместе с собой. И прежде чем успелось хоть что-то возразить, его перебили смех и оглушающее: – С наступа-а-ающим!       Отбившийся от большой компании парень вмиг отскочил обратно, однако, не пройдя и десяти метров вновь хохоча, растянулся на асфальте, распугивая шныряющих рядом прохожих. Россия бы побрюзжал, но только молча закатил глаза и продолжил свой путь.       Он ненавидел предновогоднюю суету: включая как перегонки по магазинам, так и рабочий переполох. К счастью, озадаченности в выборе подарков не было, чего, конечно, не скажешь о делах деловых... К концу года все всегда спешили прикрыть свои задницы, как можно быстрее скинув с плеч рабочие долги. В принципе, и Россия к ним относился, хоть мог бы даже назваться трудоголиком. Иногда. В определенное время он не вылезал с работы буквально сутками. Однако об этом в другой раз.       Россия ненавидел саму приближающуюся дату. Только от мысли о тех днях, сдавило горло. Но назло им, себе, судьбе и всему миру в зубах тлела новая сигарета, заставляя задыхаться, тем не менее занимая дурную голову.       Отсутствующим взглядом наблюдая, как во дворе резвились, аки черти в замёрзшем аду, дети, он даже не сразу понял, что кто-то обратился к нему. Однако, опустив голову, внезапно для себя заметил, как рядом стоял, похожий на снегиря, шкет лет десяти, явно что-то затевающий. Но после слов: "Дяденька, а дайте прикурить", лишь шикнул на того, теряя интерес к мальцу. Зря. Ведь тот с видом оскорбленной невинности покрыл его таким трёхэтажным матом, что Россия аж задумался, как докатился до жизни такой, и от неловкости зарылся в куртку.       Когда же стало уже слишком зябко торчать на холоде, а главное пачка сигарет неминуемо почти опустела, пришлось, наконец, плестись к подъезду. На последок он умылся снегом, ведь иначе в тёплой квартире разморит только в путь. Ему определенно стоило бы спать больше. Однако бессонница не давала вторых шансов. Из-за чего он и дотянул до того, что сегодня позарез нужно было вставать в рань для сборов, иначе не успел бы.       Опять уйдя в себя по дороге к квартире, Россия чуть не бросил по привычке пакет (с яйцами!) прямо на пол прихожей, и, опомнившись, полетел по инерции вместе с тем. С минуту неподвижно пролежав среди выпавших продуктов в объятиях полиэтилена, представляя омлет и новое поползновение в магазин (припоминая все недавние слова пацаненка), страна решился взглянуть на сотворённое. Среди желтоватой жижи оказалось всё же несколько целых. Фух, пронесло…       Или не очень. Ведь готовиться всё равно отчаянно не хотелось.       Петя Первый, чтоб тебя! Тлетворное влияния запада! Надо ж было тебе этот уродский праздник перетаскивать на родину! Тут, конечно, и рождество было поблизости, впрочем, идущее ровно туда же...       Понятно, что дело-то вовсе не в них. Дело в самом России. Он бы и не праздновал. Забил глубоко и надолго, приветствуя долгий запой, но... Было одно "но".       Овощи оправились в мойку, кастрюля с водой – на плиту, открывашка для консерв появилась на свет божий из закромов. Постепенно Россия влился в домашние заботы, но всё равно витая мыслями где-то совсем далеко. После улицы и снега лицо ярко горело. Но было кое-что ещё. Одно "но".       Россия чертыхнулся с тазиком в руках, поскользнувшись на влажном. Забыл поставить сушиться и обувь, и даже сменить промокшие носки. А плитка на полу ледяная, пришлось метнуться за тапочками.       Отвлёкшись пока от еды, Россия успел страстно станцевать с пылесосом, столом и праздничной скатертью, а ещё докурить пачку сигарет. Последнее расстроило больше всего, но… На удивление настроение только планомерно улучшалось. Потому что от этого самого "но" подкашивались колени.       Ему всё же удавалось урвать себе кусочек счастья даже в эти для него поганые дни. Всё благодаря "Новогодней традиции". Никто, конечно, это так не называл. Вообще никак не называл. И никогда не говорил о ней. Но ради неё стоило поднять задницу с места и продолжить подготовку.       Когда и как образовалась подобная "традиция"? Чёрт, её знает. Тогда России было не до запоминания мелочей. Хотя по началу и вовсе думал, что окончательно съехал с катушек и подобного рода фантазии могли зародиться только в самой белейшей горячке. Однако нет. Это не было галлюцинацией или сумасшедшим воображением, но настоящим, которое оказалось страннее любой выдумки. Нереальной реальностью, ради которой он, может, и продолжал жить из года в год. Ради одного дня. Ради одной встречи.       Нож промазал по огурцу и попал по пальцу, только затупленное жизнью лезвие просто не позволило порезаться. С каждой прошедшей минутой волнение нарастало сильнее. И нетерпение вместе с ним. Они будоражили, дарили невесть откуда взявшиеся силы. И улыбку.       О боже! Россия закрыл лицо рукой. Никак не мог перестать улыбаться. Все тёмные думы разгонялись мгновенно трепетом ожидания.       Суета, суета, суета! Как же он её ненавидел!       Ёлка оперативно поставлена и наряжена. Правда с одной стороны… И криво висящая на стенах гирлянда, приклеенная скотчем, не совсем "вау". Ну, хоть светится и на том спасибо. Вот была бы изолента… Пушистая мишура где не попадя, дождик на люстре. А возглавлял весь этот ужас, простите, праздник совсем небогатый, во всех смыслах, стол. Мандарины, оливье, варёная картошка с курицей, бутерброды с красной игрой и шпротами, мандарины, 'шампанское' (никакого крепкого алкоголя, впрочем тот и не нужен совершенно) и, конечно же, мандарины.       Провозился Россия со всеми приготовлениями достаточно долго: за окном уже стемнело, а часы перевалили за восемь. Последним штрихом оставалось лишь подготовить самого себя. Что-что, а парадную одежду он выбрал далеко заранее, и постирал, и поутюжил. В общем, душ, свежий прикид, лёгкий парфюм, и вот она – конфетка.       Время уже потихоньку поджимало.       Звонок! Долгожданный звонок, донёсшийся из коридора. Россия подскочил в прихожую, но перед тем, как открыть дверь, глянул в зеркало и поправил рубашку. – Привет, Россия!       На лестничной клетке его встретил долгожданный гость, первое что бросилось в глаза, в очаровательных вязанных шапке и шарфе. Кажется, на улице всё же пошёл снег и припорошил того. – …П-привет… – Россия слегка засмотрелся на искрящееся чудо, забыв обо всём, – А, ну, проходи, проходи!       Он отскочил от прохода, сильнее распахнув дверь. Беларусь лишь рассмеялся, передавая пакет со сладостями. – Только проснулся, что ли? – А… типа того.       Пока хозяин квартиры вешал верхнюю одежду, гость уже в миг упорхнул. – Я немного припозднился: такие пробки! А цены, цены-то на такси! Я как будто прямиком из дома ехал, – вещал тот из ванной, намывая руки, – Но так не хотелось свою брать… До сих пор понять не могу, 'когда' в прошлый раз мне въехали в бочину.       Но в "прошлый раз" под возмущенный неодобряющий белорусский бубнёж Россия оплатил весь ремонт. И оплатил бы ещё раз. Десять раз. Сотни раз. – Чего не позвонил? Я бы покрыл такси, – Россия оперся плечом о стену напротив ванной. – А-ну, тихо! Я, что, не в состоянии оплатить свою же поездку? – Зачем, если оплатить могу я? – Ой, у тебя всё так просто. – Так сколько, говоришь, стоило..? – Не скажу! – Сам тогда решу. – Россия! – Можно было бы уже и привыкнуть. – Не можна! – Не ерепенься, – Россия подошёл и тыкнул его в нос, – На воробушка похож.       Беларусь лишь фыркнул, потирая "клювик". – Посмотрите на него – довольный какой…       Россия замер, внезапно замечая всю свою радость и несходящую улыбку. – А почему мне не быть довольным? – Да ну тебя…       Беларусь кинул ему в лицо полотенце.       Потихоньку они включили телевизор, разложили среди прочей еды принесённые белорусские гостинцы, сели за стол, разлили шампанское. Разговор за едой сначала зашёл о работе, потом о бытовых делах, позже, шутя, о всякой ерунде, скоротать докучливое чувство ожидания. Горы мандаринов стремительно редели. – Ты их как семечки, – играя шампанским в фужере, подметил гость, – Волнуешься? – Да чего мне волноваться? – растерялся хозяин, – Просто курить хочу. – Чего не выйдешь? – Кончились.       На самом деле не хотелось, чтобы от него и в квартире несло табаком. – А тебя не высыпет-то?       Потянувшийся за новой штукой, Россия чуть не перевернул бокал и бутылку. – С чего бы?!       Беларусь только заулыбался.       Последние минуты были самыми беспокойными. Нужно же успеть, успеть не упустить миг ускользающего года, обновляющегося, как новый лист, один из множества листов в книге жизни. Успеть попрощаться навсегда, успеть с чем-то проститься навсегда, отдать частичку себя, что превратится в кусочек истории, неизменимого прошлого.       Вот куранты пробили первый раз.       Бенгальские огни только больше предавали моменту волшебности, скоротечности. Всё так же искрилось и изнутри. Эмоции вспышками подымались высоко-высоко ярко-ярко, чтобы затем пропасть без следа. Чтобы раствориться незабываемым воспоминанием. Какая-то торжественность и горечь осели пеплом на душе, сгорая в новых чувствах, в новом году, в, возможно, новых мечтах.       Главные часы ожидаемо, но всё равно будто внезапно затихли, оставляя в голове гулкий звон. – Загадал желание?       Лёгкий полный счастья голос пронзил словно согревающим лучом замороженное сознание. Мысли в пустоту, называемые обычно "желаниями", раздражали Россию, но уже давно он загадывал одно и то же единственное, которое непременно должно сбыться. Сегодня. Сейчас. – … Да.       Огни потухли. Страны положили на стол сожжённые палочки. Смочив губы шампанским, Беларусь поставил бокал. Придвинулся. Россия же вцепился в свой, кажется, намертво. Взглядом потупился. А сердце ухнуло.       Раздавшийся красочный салют за окном остался совсем незамеченным.       А вот нежное прикосновение к щеке заставило всё перед глазами так же посыпаться разноцветными искрами, а кровь заторопиться. Совершенно лишний в этой ситуации фужер аккуратно "испарился" из руки, поэтому Россия повернулся к гостю, но всё ещё не смел смотреть в лицо, только на чужие коричневые брюки, серый диван. Дрожь собственных ресниц смущала только больше: и он прикрыл веки, ощущая теперь только чужое присутствие, однако всем своим существом. А ещё – свою слабость, безволие перед происходящим. Вонзи сейчас в него нож, Россия примял бы это и в тот же миг умер бы от горя.       Но вместо холодной безжалостной стали, встретил любимые губы. И мгновенно будто действительно умер, растаял. Всё напряжение растворилось, замещаясь нескончаемой нежностью. Наконец-то.       Поцелуй медленный, тягучий, со всем наслаждением долгожданной встречи. И с ощущением чего-то найденного, чего-то, что давно забыто, чего-то такого родного. Мягкое, невесомое, невероятное, как настоящее чудо в этом слишком обычном мире. Потому движения осторожные, даже слегка робкие, со страхом вновь потерять от малейшего промедления, и с счастьем обретения – сливаясь.       Лишь в подобной ситуации понимаешь фразу "невыносимо прекрасно". Так хорошо, что кажется ещё секунда и ты словно перестанешь быть, растворишься как первый снег. Так же и Россия растворялся на чужих устах, становился будто маленькой тонкой снежинкой, чтобы в жаре чувственной кожи погибнуть.       От этого восторга забывалось, как дышать. А головокружение отправляло будто в полет. Хотелось вдохнуть глубже, не пыхтеть паровозом.       Видимо, Беларусь был того же мнения, ведь они почти одновременно оторвались друг от друга. Но недалеко, всё ещё чуть-чуть касаясь губами. Такое касание – связь, что, казалось, им в тот момент, непозволительно оборвать.       От каждого чужого вздоха взаимно замирало сердце. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох. Выдох. Новый поцелуй не заставил себя ждать. Однако церемониться Беларусь уже не стал, забравшись России на колени. Тот лишь прижал ближе, забрался руками под чужой свитер, очерчивая соблазнительный изгиб спины.       Языки встретились жарко и скользко, без стыда желая затмить всё то ожидание, всю ту тоску, длинною в год, утомивший одиночеством год.       Под юркими и беспощадными пальцами Беларуси белые пуговки рубашки чуть ли не разлетались по сторонам. России было почти что жаль ту. Было бы, если бы он сам не желал быть разорванным на части этими прекрасными руками.       Глоток свежего воздуха был неожиданным. Как и мокрое тепло на коже. Видимо, перерыв. Беларуси нравилось ласкать чужую шею, от чего половину января Россия ходил только с длинным воротом. Но не жаловался. Чем дольше оставались следы, тем дольше оставалось и это волшебное нежное чувство…       Россия запрокинул голову. По крайней мере неплохая возможность отдышаться. Почти.       Ох, чёрт…       Беларусь слегка прикусил за кадык. Всегда застаёт врасплох! Каждый раз. Опять и опять. Но не сказать, что ему это не нравилось.       Однако за размышлениями он вновь всё упустил, а между прочим кое-кто успел расстегнуть его ремень – одним резким движением раскрыл нараспашку ширинку, уже что-то там устраивая. Вот чертила! Не здесь, не здесь!       Россия перехватил его руки и запрокинул себе за шею, вовлекая в поцелуй и чувствуя сквозь тот чужую лукавую улыбку. Дразнился, чертила…       Только ему показалось, что он уже готов к любым дальнейшим порывистым действиям гостя, как Беларусь вдруг вскочил, схватив того за руку, и поманил куда-то в глубь квартиры. А. Спальня. Точно. Сам же забыл, что не собирался оставаться на диване в зале. Кто-то явно читал мысли.       Естественно, Россия всё заблаговременно перестелил на свежее, пополнил все запасы, поэтому был спокоен. Насколько мог.       Подведя к кровати, Беларусь пихнул его на ту, затем чертовски развратно стянул с себя свитер, откинул в сторону, и оседлал Россию, вновь возвращаясь к любимому занятию, явно довольный новым возможностям открытой груди. Долго не останавливаясь на пройденном, он спускался от шеи, легонько, на пробу, покусывал кожу, очертил твёрдые ключицы, а затем ниже и ниже, уделив особое внимание таким заманчивым очаровательным сосками, играясь с ними языком словно с конфетами, и тихие редкие постанывания только сильнее заводили его.       А Россию пёрло не столько от ощущений, сколько от самого факта, что тот вытворял с ним такое.       Однако, понимая, что скоро весь будет фиолетовым, решил немного смягчить свою участь: уронил на постель Беларусь, сгреб под себя, вновь отвлекая того поцелуями. А Беларусь что, а Беларусь ничего: нашёл себе другое занятие – как схватил его за задницу! Россия только ахнул.       И пока тот удивлялся, с него умудрились почти стянуть всю оставшуюся одежду. Но Россия в ответ, балуясь щекоткой, сам раздел гостя до конца, хотя тот совсем и не был против. Даже очень "за". Восхитительная вызывающая усмешка того, когда вещи улетели в неизвестном направлении, оставив его нагим, сносила все тормоза. Россия навис над ним. Руки легли на чужие бока, чувственно сжали, после следуя по манящим бёдрам, что завлекающе медленно развелись. Хотелось исцеловать всё, до чего дотянулся бы, облюбовать каждый миллиметр этого прекрасного тела, отблагодарить за каждую секунду этих новогодних встреч.       Шум дыхания, короткие прикосновения будоражили всё больше и дальше сложнее терпеть. Да и незачем.       Россия потянулся и нашарил под подушкой смазку и презервативы, по опыту там оставленные, чтобы не терять время. Беларусь тоже время не терял: всё-таки спустил чужую одежду ещё ниже, добравшись до десерта. Томиться больше не нужно.       Как уже можно было понять, их новогодняя традиция – крышесносный чертовски ахуенный секс.       Россия обычно не мог похвастаться, кхм, продолжительной частой эрекцией, однако эта ночь во всех смыслах была особенной. С Беларусью он не знал, как обстояли дела в прочие дни, но в новогоднюю традицию он просто ненасытный зверь. Когда уставали основные "инструменты", они ласкали друг друга пальцами и игрушками, а устав и от этого, просто спокойно бесконечно ластились.       И всё это молча. Никогда не говорили в процессе. Россия никогда не спрашивал. Ему было достаточно. Достаточно одного дня в году, чтобы пережить все остальные. Одного волшебного мгновения. А потом они как ни в чём не бывало "забывали" об случившемся. Но никогда не забывали о традиции. Из года в год, из года в год…       Честно, он просто боялся всё испортить расспросами. Лучше так, чем никак. Достаточно того, что судьба преподнесла ему хотя бы такой щедрый подарок. И не было разницы, кто прикасался к ним весь остальной год. В эту ночь они существовали только друг для друга.